Доктор Живая

Фёкла, подававшая щи, поставила миску на стол, перекрестилась и заплакала.

— Может, мужики вернутся, — сказала она, утирая глаза фартуком. — Племянник мой, Ванятка, в Галиции. Может, вернётся.

Лена смотрела на отца. Он сидел над телеграммой, без очков, и лицо у него было такое, какого она не видела у него с марта: тихое, светлое, почти детское. Он верил в то, что говорил. Он двадцать лет ждал мира и революции, и вот — мир. Ей захотелось обнять его. И она не обняла, потому что вспомнила бабу из Барабинска, которая спрашивала, когда вернут мужика, — и подумала, что баба, может быть, теперь и дождётся. И что это сделали они, отец и его партия, а не эсеры, не Учредительное собрание, не Сибирская дума, которой она так верила.

Это было неприятное, холодное понимание, и она отложила его, как откладывала всё неприятное в этот год: на потом.

Шестого декабря, в среду, в университете была студенческая сходка.

Её созвали инициативной группой в физическом корпусе, в той самой аудитории, где в марте собиралась студенческая милиция и раздавала белые повязки. Повод был один: Учредительное собрание. Его назначили на пятое января, депутатов уже выбрали — от Томской губернии двенадцать человек, одиннадцать эсеров, — а из Петрограда шли слухи, что Совнарком собирание собрания затягивает, что кадетских депутатов арестовывают, что Ленин говорит о «буржуазном парламентаризме» и что собрание разгонят, едва оно откроется. Студенты хотели сказать своё слово.

Сказали. В аудитории было человек двести; резолюцию подписали сто семьдесят три. Резолюция была короткая и резкая: студенчество Томского университета считает Учредительное собрание единственным законным выразителем воли народа и всякое посягательство на него — преступлением против революции; студенчество готово защищать собрание всеми доступными средствами.

Лена подписала одной из первых, «Ватерманом», полным именем: Е. П. Трофимова, мед. ф-т, 3 курс. Рядом, через строчку, подписал Великопольский — крупно, размашисто, с завитком, как подписывают на тумбе. Шульц долго мялся у стола, читал резолюцию, перечитывал, протирал пенсне, говорил, что подписи — это документ, а документ — это всегда опасно, особенно сейчас, и что отец его, аптекарь, всегда учил ничего не подписывать, не прочитав трижды. Прочитал трижды. Подписал последним, мелко, неразборчиво, с краю.

В углу аудитории, на подоконнике, всю сходку сидел человек в кожаной куртке и папахе. Его никто не знал. Он ничего не говорил, не голосовал, не подписывал. Он смотрел и записывал что-то в маленькую книжку огрызком карандаша. Студенты косились на него, кто-то спросил громко, кто он такой, и он сказал спокойно: «Представитель губкома РСДРП(б). Слежу за настроениями студенчества». И продолжал записывать. Ему не стали мешать: у него на поясе висела кобура.

Через три дня отец положил перед ней на стол лист.

Это была машинописная копия резолюции — Лена узнала шрифт «Ремингтона» эсеровского губкома, на котором сама печатала: копию, видимо, сделали там, а потом кто-то отнёс её в ревком. Под текстом шли фамилии. Сто семьдесят три. Седьмой — её.

Отец ничего не сказал. Он стоял у стола в пальто, с белой повязкой ревкома, и смотрел на неё. И когда наконец заговорил, Лена не узнала его голоса.

Это был не тот голос, которым он читал лекции о белковых телах, — увлечённый, весёлый, путающийся. Не тот, которым он говорил «вода течёт вниз». Не тот, которым он рассказывал ей в детстве о маме. Это был новый голос — сухой, ровный, негромкий, без интонаций, — голос человека, который давно привык, что его слушают, и говорит не для того, чтобы убедить, а для того, чтобы сообщить.

— Я эту бумагу видел, — сказал отец. — В ревкоме. Видели и другие. Твоя фамилия — седьмая. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что я за Учредительное собрание, — сказала Лена.

— Это значит, что ты в списке. — Отец снял очки, протёр, надел. — Пока это просто список. Подписи под резолюцией. Ничего. Бумага. Но списки, Леночка, имеют свойство… — Он поискал слово. — Пригождаться. Потом.

— Кому?

Он не ответил. Взял лист со стола, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман пальто.

— Я его заберу, — сказал он. — Эту копию. Пусть будет у меня.

И ушёл, не поужинав.

Лена сидела в столовой, под медной трубой граммофона, и думала о его голосе. Она знала, где слышала такой. Не у отца — у жандармского ротмистра в гостинице на Почтамтской, в марте, когда она перевязывала ему висок и он сказал «Любопытно». И ещё у Яницкого на лестнице редакции, в июле: «не судом». Голос людей, которые знают, что списки пригождаются.

Седьмого декабря пришла телеграмма из Петрограда: при Совете народных комиссаров учреждена Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Председатель — Дзержинский.

Отец прочитал её за ужином вслух — в тот вечер он ужинал дома — и, дочитав, сказал задумчиво, с уважением, без всякой иронии:

— Дзержинский. Феликс Эдмундович. Я о нём слышал ещё в девятьсот шестом. Поляк, из дворян. Одиннадцать лет тюрем и каторги. Говорят, кристальный человек. Аскет. Ничего себе. Всё — делу. — Он сложил телеграмму. — Такие нужны. Без таких революция захлебнётся.

Лена посмотрела на Фёклу. Фёкла убирала со стола и не подняла глаз.

10.2. Чрезвычайный съезд

Чрезвычайный общесибирский областной съезд открылся седьмого декабря в здании духовной семинарии, на Соляной площади, в актовом зале, где ещё висели на стенах портреты архиереев.

Зал не топили. Дров не было — семинарские дрова ещё в ноябре реквизировали для госпиталя, — и делегаты сидели в шубах, тулупах, валенках, малахаях, башлыках, а якутский делегат — в оленьей кухлянке мехом наружу, и ему завидовали. Дыхание поднималось над рядами густым паром, и в этом пару, под портретами архиереев, при свечах — электричества не давали, — съезд был похож не на заседание, а на старообрядческое моление в лесном скиту. Чернила в чернильницах замерзали. Лена, секретарь съезда, ведшая протокол главных заседаний, отогревала «Ватерман» дыханием и держала его за пазухой, у тела, между записями.

Делегатов съехалось около ста шестидесяти: эсеры, областники, кооператоры, земцы, представители национальностей, меньшевики. Большевиков почти не было, а те немногие, что пришли, ушли на второй день с заявлением, — так же, как в октябре, только уже без шума: к этому привыкли. Съезд, по сути, решал один вопрос: что делать, если в Петрограде разгонят Учредительное собрание. И решал его так, как решала Сибирь всё в этот год, — с верой в бумагу.

Съезд избрал Временный Сибирский областной совет. Назначил выборы в Сибирское учредительное собрание, — на март, — которое должно было собраться в Томске. Объявил, что Сибирь не признаёт власти Совнаркома и признаёт только власть Всероссийского Учредительного собрания. Провозгласил автономию. Принял постановления о земле, о продовольствии, о войне. Принял приветствие Учредительному собранию. Принял приветствие сибирским солдатам на фронте, которые уже бросали фронт и ехали домой. Принял всё.

Потанина снова вывели под руки.

Он был совсем плох. Он почти ничего не видел и почти ничего не слышал. Его усадили в кресло под портретом митрополита Макария, укутали пледом, поставили у ног жаровню. Он сидел, маленький, белый, в старом сюртуке под пледом, и, когда кто-нибудь говорил особенно громко, поворачивал к говорящему лицо и улыбался. Когда объявили избрание Временного Сибирского областного совета, — правительства Сибири, — его подвели к кафедре, и он, держась за неё обеими руками, долго молчал, а потом сказал несколько слов, которых не расслышал никто, кроме двух молодых людей, державших его под локти. Молодые люди потом передали залу: Григорий Николаевич благословляет. Зал встал и пел «Славное море, священный Байкал». Пели в шубах, при свечах, выдыхая пар. Потанин плакал.

Лена записывала. Правительство Сибири. У этого правительства не было ни солдат — гарнизон голосовал за большевиков, — ни денег — банки стояли пустые, — ни телеграфа — телеграф контролировал ревком. У него не было даже дров для зала, в котором его избрали. Оно было избрано при свечах, в шубах, под портретами архиереев, и благословлено стариком, который не слышал, что его просят благословить. Лена записывала — и любила его, это правительство. Любила, как любят больного ребёнка, у которого нет шансов. Марья Павловна в первом ряду, в енотовой шубе, сидела с лицом, какое было у неё на станции Тайга, когда бабы несли красные флаги из юбок. Счастливым.

После заседаний Лена бежала в «Европу».

Это было новое. В ноябре она отвечала рассыльному «занята». В декабре рассыльный был не нужен. Она шла сама, почти каждый вечер, — из семинарии, по морозу, через площадь, мимо собора, — и поднималась по лестнице «Европы» мимо швейцара, который уже не поднимал на неё глаз, — и стучала в номер четырнадцатый. Не он ждал. Она.

И перед каждым визитом она красилась.

Это началось в конце ноября, после третьего раза, когда далёкий колокол прозвучал ближе. Она поймала себя на том, что, собираясь к нему, стоит перед маминым зеркалом дольше, чем нужно, чтобы заколоть волосы. Что разглядывает губы. Что щиплет щёки, как щиплют деревенские девки перед вечёркой, чтобы зарумянились. А в первую неделю декабря, проходя по Почтамтской мимо парфюмерного отдела у Второва, она зашла внутрь.

В парфюмерном отделе пахло так, как пахнет, наверное, в раю, если рай — магазин: фиалкой, розой, жасмином, мускусом, рисовой пудрой, лавандой, цитроном, ванилью, — всем сразу, и голова от этого кружилась. За стеклом прилавка, на бархате, стояли флаконы и баночки — всё, что ещё оставалось с довоенных завозов, всё, что не раскупили беженцы, всё, что приказчик, щеголеватый молодой человек с напомаженным пробором, называл «последним, мадемуазель, больше не будет никогда». Цены были такие, что Лена засмеялась вслух. И купила почти всё.

Вечером, перед зеркалом в мезонине, при маминой лампе, она разложила покупки на комоде, как раскладывают инструменты перед операцией.

Сначала — лицо. Она умылась холодной водой, растёрлась докрасна, как учил отец, и потом, впервые в жизни, взяла из фарфоровой баночки с надписью «Брокаръ и Ко. Кольдкремъ» — твёрдый знак на баночке ещё был, довоенный, — немного белого, прохладного, пахнущего розовым маслом крема и втёрла в кожу лба, щёк, подбородка. Медичка отметила: воск, спермацет, миндальное масло, розовая вода, — классический рецепт Галена, почти без изменений с античности. Крем таял от тепла пальцев и впитывался, и кожа становилась мягкой, как у ребёнка.

Потом пудра. Рисовая, «Ралле», в круглой картонной коробке с серебряными буквами и с пуховкой из лебяжьего пуха внутри, — белой, лёгкой, щекочущей. Пудра была телесно-розовая, «рашель», и пахла фиалкой. Лена знала, что раньше, в старину, белились свинцовыми белилами, от которых выпадали зубы и волосы и которые убивали, медленно, за годы; знала, что дешёвые пудры и теперь содержат висмут. Эта была безопасная, на окиси цинка и рисовом крахмале, — она прочла состав на коробке, по-французски, и проверила по памяти фармакопею. Она обмакнула пуховку и легко, едва касаясь, провела по лицу — по лбу, по носу, по скулам, по подбородку, по шее, по ключицам в вырезе платья. Кожа в зеркале стала матовой, ровной, чуть светящейся, как фарфор, и родинка на левой скуле, которую она никогда не замечала, вдруг стала видна, тёмная, маленькая, — как мушка у дам на старинных портретах.

Потом румяна. Сухие, в крошечной плоской серебряной пудренице с зеркальцем в крышке, «Сиу и Ко», цвета «роза»: прессованный розовый порошок, — кармин, медичка знала, краситель из сушёной кошенили, мексиканского червеца, тысячи крошечных насекомых на одну пудреницу, — и тальк. Она нанесла их пальцем, едва-едва, на скулы, повыше, к вискам, и растушевала, — и лицо в зеркале вдруг ожило, проснулось, будто она только что пришла с мороза или только что встала с постели после того, что бывает в постели.

Потом брови. Они у неё были тёмные, густые, сросшиеся к переносице, — она никогда о них не думала, а теперь взяла пинцет из своего хирургического набора, — тот, которым в анатомичке отпрепаровывала нервы, — и выщипнула несколько волосков на переносице, морщась от неожиданно острой боли, и брови разошлись, стали двумя отдельными дугами, и лицо стало открытее и, кажется, удивлённее. Потом провела по ним тонким чёрным карандашом из сурьмы и воска, удлиняя к вискам.

Потом ресницы. Для ресниц приказчик продал ей маленький плоский брусок чёрной туши в жестяной коробочке, с крохотной щёточкой: тушь надо было смочить водой — или, как стыдливо пояснил приказчик, слюной, — растереть щёточкой и наносить на ресницы снизу вверх. Лена смочила водой. Ресницы у неё и так были длинные и тёмные, но после туши стали гуще, тяжелее, и глаза в зеркале стали больше и темнее, и левый, чуть косящий, — кажется, косил теперь чуть сильнее, или ей так показалось, и в этом было что-то тревожное и притягательное.

Потом губы. Помада была в маленьком золочёном футляре-цилиндре, новинка, «по американскому образцу», как сказал приказчик: повернёшь донце — и выдвигается красный столбик, похожий на сургуч. Цвет назывался «Кармен». Тот же кармин, та же кошениль, но с пчелиным воском и касторовым маслом. Лена провела по верхней губе, по нижней, сжала губы, разжала. Губы стали тёмно-красными, влажными, полными, — вишнёвыми, как бархат того платья, в котором она пришла к нему в ночь на двадцать пятое.

И наконец — духи.

Приказчик показал ей много: «Персидскую сирень» Брокара, сладкую, как варенье; «Любимый букет императрицы» того же Брокара, с которого уже кто-то соскоблил с этикетки слово «императрицы»; «Ралле № 1»; «Кельнскую воду». Она выбрала маленький флакон с притёртой стеклянной пробкой, французский, Герлен, «L'Heure Bleue», — «Синий час», — последний, сказал приказчик, привезли ещё до войны, в тринадцатом году, и никто не брал, потому что дорого. Духи пахли странно: не цветком, а сумерками — гвоздикой, ирисом, ванилью, чем-то пудровым, сладким и печальным одновременно, — тем часом, объяснил приказчик, когда солнце уже село, а ночь ещё не наступила. Лена вынула пробку, коснулась ею за ушами, на шее, под волосами, на тот самый участок у затылка, где в ночь корниловщины лежали его пальцы, — на запястьях, во впадинке между ключицами, — подумала, — и ещё ниже, в ложбинку, под вырез сорочки.

Она посмотрела в зеркало.

Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она уже видела однажды — в марте, в первую ночь, когда надела мамины серьги и брошь с александритом на холщовую сорочку. Только теперь эта женщина была не случайной, а сделанной. Она сделала её сама, вот этими руками, тем же пинцетом, каким препарировала нервы, по тем же законам, по каким препарировала: зная, что где лежит, что как устроено, на что как подействует. Матовая кожа, на которой ярче светятся глаза. Румянец, похожий на румянец после близости. Губы, похожие на губы после поцелуев. Запах, который он почувствует, когда наклонится к её шее. Всё это было для него. Всё это было приглашением. Она хотела его — впервые хотела, прямо, телом, — и лицо в зеркале говорило это яснее, чем сказала бы она сама.

Ей стало стыдно, и весело, и жарко. Она надела котиковую шубку и пошла.

Фёкла, увидев её в сенях, накрашенную, ахнула и закрестилась. Потом подошла ближе, поднесла свечу к её лицу, долго разглядывала, как разглядывают икону, — губы, ресницы, румяна, — и Лена ждала, что она скажет «срам» или «блудница».

— Барыня тоже, — сказала Фёкла тихо. — Бывало, вечером… перед зеркалом… Румянами, помадой… Только у неё баночки были попроще. Из аптеки. — Она помолчала. — А губы так же. Тёмные.

И ушла за печку.

Отец не заметил. Он видел её накрашенной дважды, оба раза мельком, в дверях, — она уходила, он приходил, — и оба раза сказал только: «Ты куда? На съезд? Поздно не возвращайся», — и не посмотрел на неё. Он смотрел на телеграммы.

Марья Павловна заметила.

Это было на съезде, на третий день, в перерыве. Лена задержалась после вечернего заседания, чтобы дописать протокол, и, торопясь, накрасилась прямо там, в пустой комнате семинарской канцелярии, при свече, перед маленьким зеркальцем в крышке пудреницы. Марья Павловна вошла за протоколом, остановилась в дверях и посмотрела на неё. На губы. На ресницы. На серебряную пудреницу в руке.

Она ничего не сказала. Совсем ничего. Только лицо её, сухое, тёмное, иссечённое морщинами, стало ещё суше и темнее, как будто на него упала тень. Она взяла протокол, повернулась и вышла.

Лена сидела с пудреницей в руке и чувствовала, как горят у неё щёки — под румянами, сквозь пудру, по-настоящему. Потом закрыла пудреницу и пошла в «Европу».

В «Европе» колокол звучал теперь почти каждый раз.

Не сразу, не всегда одинаково — то дальше, то ближе, то глуше, то отчётливее, — но почти каждый раз. Будто церковь, в которой звонили, с каждым вечером переходила на одну улицу ближе и вот уже стояла почти рядом, за углом. Лена не наблюдала больше. Она не записывала. Тетрадь лежала в ящике стола, закрытая, с вопросительным знаком на последней странице, — и она её не открывала. Она закрывала глаза и переставала смотреть, и тело делало то, чего хотело, и тело хотело теперь то же, что она, — или она хотела того же, что тело, — она уже не знала, кто из них кого слушает.

Она больше не просила подарков. Не отвечала «занята». Не наклонялась за шишками, не снимала перчатки по одному пальцу, не позировала. Игра кончилась. Она кончилась сама, тихо, незаметно, как кончается снег в апреле: однажды смотришь — а его нет. Кончилась потому, что кончилось сопротивление. Ему не нужно было больше ждать, а ей — заставлять его ждать. Он получал то, чего хотел. Она получала то, чего хотела. Всё было просто.

И скучно.

Она поняла это не сразу. За ужином в ресторане «Европы», между стерлядью и шампанским, он рассказывал ей о петербургских процессах — о графине, отравившей мужа мышьяком, о купце, проигравшем в карты жену и выигравшем её обратно, о прокуроре, который был лыс, — и она поймала себя на том, что не слушает. Что знает, какую фразу он скажет следующей, и с какой складкой у рта, и где сделает паузу перед остротой. Графиню с мышьяком он рассказывал ей в октябре. Купца с женой — в ноябре. Остроты повторялись. Он был остроумен — по-прежнему, — но остроумие у него было как хорошо сшитый костюм: один, хороший, на все случаи.

Ей было интересно только то, что за аркой. А всё, что до неё и после, — ужин, разговор, его рассказы, его складка у рта, — стало чем-то вроде платы. Как плата за билет в ложу, где важен не разговор в антракте, а спектакль.

В ноябре было наоборот.

10.3. Шуба

С прохожих в Томске снимали шубы.

Это началось в конце ноября, а в декабре, когда ударили сорокаградусные морозы, стало обычным, как очереди за хлебом. По вечерам, в темноте, в пятом-шестом часу, когда свет уже погас, а улицы ещё не опустели, на площади Революции, бывшей Новособорной, на Почтамтской, у Думского моста, — люди в солдатских шинелях, с винтовками, по трое, по четверо, останавливали прохожих и снимали с них шубы, дохи, тулупы, бекеши, шапки, валенки. Не били, если отдавали. Если не отдавали — били. Двоих, говорили, убили.

Милиция Очумелова с декабря была вооружена винтовками — по приказу ревкома, — но валенок на всех милиционеров не хватало, и постовые, отстояв смену на сорокаградусном морозе, ходили в участок передавать валенки сменщику. Пост в это время стоял пустой. Об этом знал весь город, и грабители — тоже. Очумелов, отвечая на вопросы «Сибирской жизни», объяснил, что грабят не солдаты, а «переодетые в солдатские шинели контрреволюционные элементы, стремящиеся дискредитировать революционный гарнизон», и что милиция «ведёт энергичный розыск». Розыск шёл на складе отобранных у грабителей шуб — в подвале участка, где их было уже столько, что Очумелов, говорили, по вечерам выбирал себе каждый день новую.

Двенадцатого декабря, во вторник, в шестом часу вечера, Лена шла с Гомаровским из семинарии через площадь.

Было темно. Мороз стоял под сорок. Звёзды висели над собором частые, крупные, колючие, и снег под ногами скрипел так громко, что его, наверное, было слышно на другом конце площади. Фонари не горели. Только в окнах губернаторского дома, через площадь, где заседал ревком, светилось несколько жёлтых квадратов. Лена шла в котиковой шубке, в горностаевом воротнике, в валенках, — накрашенная, под шубкой вишнёвый бархат. Гомаровский шёл рядом, в бобрах, с тростью. Они шли в «Европу». Он говорил что-то о съезде — что-то насмешливое, о правительстве, которому не хватает дров, — и она слушала вполуха и думала о том, что будет за аркой.

Их остановили посреди площади, у засыпанного снегом фонтана.

Четверо. Вышли из темноты, со стороны собора, — в шинелях, в папахах, с винтовками за плечами. Один встал впереди, двое по бокам, четвёртый сзади. Они двигались неторопливо, спокойно, привычно, — так, как, наверное, двигаются люди, делающие это не первый раз за вечер.

— Стоять, — сказал передний. — Шубку, барышня.

Лена узнала его по голосу раньше, чем разглядела лицо. Рябой. Здоровый, широкоплечий, с расстёгнутым на сорокаградусном морозе воротом. Из Лагерного сада. Из офицерского собрания тридцать девятого полка. Из продовольственной комиссии.

— Котиковая, — сказал рябой, разглядывая шубку. — Буржуйская. С горностаем. Скидывай, барышня, — и ступай себе с Богом. И вы, господин хороший, бобра сымайте.

Лена стояла и не двигалась. Ей не было страшно — она удивилась этому потом. Было что-то другое: оцепенение, как во сне, когда видишь, что надвигается, и не можешь пошевелиться.

Гомаровский наклонился к ней. Спокойно. Вполголоса.

— Отдайте, мадемуазель, — сказал он. — Это вещь. Их четверо, у них винтовки. Я куплю вам другую.

И не двинулся.

Он стоял рядом с ней, в бобрах, с тростью в руке, чуть наклонив голову, — так же спокойно, как стоял у камина в номере четырнадцатом, когда она вырвалась от него в ночь на двадцать четвёртое. Он был прав. Совершенно прав. Их четверо, у них винтовки, а у него трость. Шуба — вещь. Жизнь дороже шубы. Он купит ей другую — она знала, что купит, и лучше этой. Всё было разумно. Всё было правильно.

Но он стоял. И Лена видела, что он стоит.

Она медленно подняла руки к горностаевому воротнику, к застёжке.

И тогда из темноты, со стороны собора, кто-то крикнул — высоким, срывающимся, мальчишеским голосом:

— Не сметь! Не сметь её трогать!

Человек бежал к ним через площадь, по скрипящему снегу, проваливаясь в сугробы. Без папахи, в штатском пальто, распахнутом, развевающемся, с непокрытой головой, на которой белели светлые волосы. Он бежал, раскинув руки, как бегут, когда хотят что-то заслонить, — и Лена узнала его, когда он был уже в десяти шагах. По бегу. По этим раскинутым рукам. По тому, как он бежал — не красиво, не картинно, неуклюже, по-детски.

Грушницкий.

Он врезался между нею и рябым, загородил её собой, раскинул руки. Без шашки. Без револьвера. Без ничего.

— Не сметь, — повторил он, задыхаясь. — Это… это дама. Уходите.

Рябой отступил на шаг. Посмотрел на него. И вдруг, разглядев в темноте лицо, засмеялся — коротко, удовлетворённо, как смеются, увидев давно ожидаемое.

— А-а, — сказал он. — Корниловец. Ваше благородие. Без погон теперь. — Он сплюнул в снег. — Вот где встретились. Я ж тебе говорил — в Томске не жить.

— Уходите, — сказал Грушницкий. — Уходите, и я…

Он не договорил.

Лена не видела, что именно произошло. Было темно. Рябой сделал короткое движение — снизу, от пояса, — и Грушницкий вдруг перестал говорить, качнулся, как будто его толкнули в грудь, и стал медленно оседать в снег. Что-то блеснуло в руке у рябого — нож или штык, отомкнутый от винтовки. Лена потом так и не могла вспомнить, нож или штык. Только блеск, короткий, в свете звёзд.

— Тикаем, — сказал кто-то из солдат.

Рябой рванул с Лены шубку — застёжка, которую она уже расстегнула, подалась, — горностаевый воротник скользнул по её шее, по щеке, по уху, — и шубка исчезла, и четверо исчезли с ней, в темноте, со стороны собора, бегом, по скрипящему снегу, и снег скрипел всё тише, тише.

Лена упала на колени рядом с Грушницким.

Она была в одном вишнёвом бархатном платье, на сорокаградусном морозе, посреди тёмной площади, на коленях в снегу, — и не чувствовала холода. Руки сами делали то, чему их учили. Расстегнуть пальто. Найти рану. Рана была в груди, слева, под рёбрами, — небольшая, узкая, колотая, — и из неё толчками, в ритме сердца, шла тёмная кровь, горячая, дымящаяся на морозе. Лена зажала её ладонью. Потом обеими ладонями. Кровь шла между пальцев. Она знала, что это значит. Сердце или крупный сосуд. Левый желудочек, может быть, или аорта, или лёгочная артерия. Здесь, в снегу, без хирурга, без света, без инструментов, — ничего нельзя было сделать. Она знала это так же точно, как знала таблицу умножения. И держала ладони на ране, и давила, давила изо всех сил, как будто могла удержать кровь силой рук.