Доктор Живая

— Будет, мадемуазель. — Он поставил бокал. — Я видел, как разгоняют. Я видел, как распускали Вторую думу в девятьсот седьмом. Указ — и всё. Никто не вышел на улицу. Никто. Ваш народ, ваши восемьдесят пять процентов, сидит по деревням и ждёт, когда ему дадут землю. А землю ему уже дал декрет. Зачем ему собрание?

— Затем, что это — закон, — сказала Лена. — Это воля народа. Это… это первый раз за тысячу лет, когда все — все, мужики, бабы, солдаты, — сказали, как им жить. Это то, за что мама… за что Марья Павловна… за что сто лет… Баба из Барабинска ехала двое суток в теплушке, чтобы…

— Баба из Барабинска, — сказал Гомаровский, — хотела, чтобы вернули мужа. Её муж, если он жив, сейчас едет домой с фронта, потому что большевики заключили перемирие. Не ваше собрание. Большевики. — Он улыбнулся. — Вы взрослая женщина, Лена. Вы врач. Вы видели, как люди умирают от перитонита, и знаете, что молитва не помогает. Пора перестать верить в бумагу. Закон — для тех, у кого нет силы его не замечать. Я вам это говорил ещё в купальне.

Лена встала.

Она не знала, что скажет. Она стояла посреди номера, у ёлки, в белом шёлке с серебром, с голыми плечами, с маминым жемчугом, накрашенная, — и чувствовала, как в ней поднимается то, чего она не чувствовала с ним никогда: не обида, не досада, не злость на его расчёт, как в ночь на двадцать четвёртое, — а ярость. Настоящая. Белая, холодная, как мороз за окном.

— Вы стояли, — сказала она.

Он поднял бровь.

— На площади. Двенадцатого. Вы стояли. Их было четверо, у них были винтовки, — да. Вы были правы. Шуба — вещь, вы купите другую, — да. Вы и купили. Лучше. С соболем. — Голос у неё звенел. — А он бежал. Через всю площадь. Без ничего. С голыми руками. Смешной. Глупый. Корниловец. Который всю жизнь врал, что он герой. И он умер. У меня на руках. А вы стояли. И держали на мне пальто. Чтобы я не простудилась.

Гомаровский смотрел на неё спокойно. Совершенно спокойно. Как всегда.

— Да, — сказал он. — Я стоял. Поэтому я жив, а он — нет. Поэтому вы сейчас в белом платье, а не в трауре по двоим. Это не трусость, Лена. Это — арифметика. — Он помолчал. — Ваш прапорщик был храбр. Храбрость — прекрасная вещь, когда у тебя в руках шашка и за спиной полк. Без шашки и без полка это просто способ умереть красиво. Он всю жизнь хотел умереть красиво. Ему удалось. Я за него рад.

Лена смотрела на него. На его лицо — тонкое, резкое, гладко выбритое, с глубокими складками у рта, с седыми висками. На его руки — сухие, загорелые, с длинными пальцами, которые лежали на скатерти рядом с бокалом совершенно спокойно. Он не лгал. Он никогда не лгал ей. Он говорил то, что думал, и думал то, что было правдой, — по-своему. И от этой правды ей хотелось кричать.

— Вы ничего не любите, — сказала она.

— Я люблю многое, — сказал он. — Хорошее вино. Хорошую сигару. Хорошо выигранный процесс. Вас. — Он произнёс это последнее слово так же ровно, как остальные. — Я просто не люблю того, чего нет. Учредительного собрания. Сибирской республики. Героизма. Бумаги. Этого нет, мадемуазель. Есть только то, что можно взять в руки. Или дать.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на тёмную Почтамтскую, на снег.

— После Нового года, — сказал он, не оборачиваясь, — здесь станет нечем дышать. Я это вижу так же ясно, как вижу вашу ёлку. Ревком, ЧК, списки. Ваш отец, мадемуазель, — он произнёс это спокойно, без насмешки, — ваш отец будет одним из тех, кто составляет списки. Я в них буду. Вы, может быть, тоже. — Он помолчал. — Я уеду. В Харбин. Там масло, рестораны, японский шёлк, французское шампанское и никакого Учредительного собрания. Там нужны юристы. — Он обернулся. — Поедемте со мной.

Лена не ответила.

Она стояла у ёлки, в белом платье, и смотрела на него. Харбин. Масло, шёлк, шампанское. Никакого Учредительного собрания. Никакой Сибирской думы. Никакого отца, никакой Марьи Павловны, никакой партии номер четыреста двенадцать, никакой клиники. Никакой чайки на Вознесенском. Никакого свежего холма с выцветшим крестом.

Она не ответила ни «да», ни «нет». Она ничего не сказала.

Он подошёл к ней. Взял за плечи — голые, в белом шёлке. И она не отстранилась.

То, что было потом, было сильнее всего, что было до этого.

Злость и тело слились в одно. Она не помнила потом, кто из них начал. Она помнила, как ёлочные свечи качались и мигали над ними, как с ветки упал стеклянный шар и разбился о паркет, тонко, как льдинка, — и никто не обернулся. Помнила, как рвала на нём фрачную рубашку, как в ночь на двадцать пятое, — только теперь не от напора и не от реванша, а от ярости. Как он держал её запястья — то, на котором тикали швейцарские часики, — и она вырывала их и снова отдавала. Как волна, та, что пришла впервые в мезонине, поднялась на этот раз не из глубины, а отовсюду сразу — из злости, из горя, из мороза за окном, из белой рубашки Грушницкого в снегу, из «вы похожи на Снегурочку», из Харбина, из всего, — и накрыла её так, что она, кажется, на мгновение потеряла сознание.

Потом она лежала за аркой, на смятой постели, и смотрела в потолок — на лепную розетку, в которой не хватало одного листа. Ёлочные свечи догорали. Камин погас. Рядом ровно дышал человек, которого она только что ненавидела так, как не ненавидела никого в жизни.

И она понимала.

Он ей скучен. Его рассказы, его остроты, его графиня с мышьяком, его «закон — для тех, у кого нет силы», его арифметика, его Харбин, его часики, его правда, в которой нет ничего, кроме того, что можно взять в руки, — всё это ей скучно. Скучно и чуждо. Он стоял на площади. Он никогда не побежит через площадь с голыми руками — ни за неё, ни за кого. Он ничего не любит, кроме того, что можно взять или дать.

А тело без него уже не может.

Это было то, что испугало её больше всего за весь год. Больше, чем пальцы на затылке в библиотеке. Больше, чем боль в ночь на двадцать пятое. Больше, чем кровь Грушницкого на её ладонях. Она лежала рядом с человеком, которого не уважала, — и знала, что придёт к нему завтра. И послезавтра. Что тело будет требовать — снова и снова, — и она пойдёт, накрашенная, в маминой шубе, по морозу, мимо швейцара, и постучит в номер четырнадцатый. Что голова тут ни при чём. Что в человеке хочет гормон, как говорил отец с кафедры. Что «Я неспасаемо», как писал Мах. Что нет никакой Лены, которая могла бы встать и уйти навсегда, — есть только комплекс ощущений, и среди них одно, самое сильное, тянущее, требовательное, не спрашивающее её разрешения.

Она встала. Оделась — в белое платье, медленно, не попадая в крючки, потом попав. Надела мамины серьги, мамин жемчуг. Швейцарские часики сняла и положила на комод — туда, где в октябре лежал лист керенок. Подумала. Взяла их снова и надела. Накинула мамину лисью шубу.

Он, кажется, спал. Или делал вид.

Она вышла из номера четырнадцатого во втором часу ночи — в рождественскую ночь, — и спустилась по лестнице мимо спящего швейцара, и вышла на Почтамтскую.

10.7. На живых и на мёртвых

Она пошла не домой.

Она сама не знала, куда идёт, пока не поняла, что идёт по Почтамтской вниз, к Базарному мосту, а потом через мост, через Ушайку, в Заисточье, — тем самым путём, каким шла в марте с Марьей Павловной, с лопатой на плече и мешком бересты, копать клад. По тем же улицам. Мимо тех же тёмных домов. Мимо будок, где в марте не было городовых, а теперь не было милиционеров: они ушли в участок передавать валенки.

Был мороз под сорок. Ночь была ясная, безлунная, звёздная — такая, какие бывают в Сибири только в самые сильные морозы, когда воздух становится прозрачным, как стекло, и звёзды висят так низко, что кажется — подними руку, и достанешь. Снег скрипел под валенками громко, на всю улицу. Дым из труб стоял прямо, белыми столбами, как свечи. Где-то далеко, в Заисточье, лаяла собака. Где-то в соборе, за спиной, звонили к ранней обедне — рождественской, — и звон летел над городом в морозном воздухе далеко, отчётливо, как никогда не летит в оттепель.

Рождество Христово. Девятьсот семнадцатое.

Лена шла в белом бальном платье с серебром, под маминой лисьей шубой, с маминым жемчугом на шее и с маминым золотом в подоле, — шуба била её по ногам тяжёлым подолом, и в подоле глухо постукивали червонцы, зашитые в холст хирургическим швом. Мамины серьги холодили мочки ушей. Швейцарские часики тикали на запястье. Лицо было накрашено — пудра, румяна, ресницы, губы, — и на морозе, она чувствовала, пудра стягивала кожу, как маска.

У последнего дома Заисточья, у станции Томск-II, вместо фонаря висело полено на верёвке. Оно висело там с марта. Никто его не убрал. Лена прошла под ним.

Ворота кладбища были не заперты.

Она шла между крестами по пояс в снегу, между оградами, между голыми берёзами, на которых иней лежал так густо, что они казались белыми, хрустальными, как ёлочные украшения. Она знала дорогу. Её водили сюда с двух лет.

Свежий холм был по пути. Мёрзлые комья земли, уже чуть присыпанные снегом. Деревянный крест, на котором выцвел химический карандаш. Лена остановилась у него. Постояла. Ничего не сказала. Потом сняла с шеи нитку маминого жемчуга — одну из двух — и положила на холм, в снег, у креста. Жемчуг на снегу был почти не виден: белое на белом.

Потом пошла дальше, через две ограды, к чайке.

Чайка стояла на холме, белая на белом, засыпанная почти по самые крылья. Раскинутые мраморные крылья с тонко прорезанными перьями, голова, повёрнутая в сторону, к реке. Еловая ветка и бумажные цветы, которые Лена положила девять дней назад, на похоронах, ещё лежали на постаменте, занесённые снегом, — красные и белые бумажные лепестки чуть проглядывали из-под снега, как кровь сквозь бинт.

Лена смела снег с постамента рукавом лисьей шубы. «НИНА. АРТИСТКА».

Она достала из кармана шубы свечу — ёлочную, тонкую, восковую, которую сняла с ёлки в номере четырнадцатом, сама не зная зачем, когда одевалась, — и спички. Поставила свечу на постамент, у подножия мраморных крыльев, в маленькую ямку в снегу. Чиркнула спичкой. Спичка вспыхнула и погасла на морозе. Вторая — тоже. Третью она прикрыла ладонями, обеими, как прикрывают огонь от ветра, хотя ветра не было, — и поднесла к фитилю.

Фитиль занялся.

Свеча горела. Маленьким ровным огоньком, прямо, не колеблясь, — в мёртвом морозном воздухе пламя стояло неподвижно, как нарисованное. Свет был тёплый, жёлтый, крошечный. Он ложился на снег вокруг свечи — и снег становился золотым. Он ложился на мраморные крылья чайки снизу — и чайка становилась розовой, как в марте, когда у её подножия горел костёр и от растопленной земли поднимался пар. Он ложился на бумажные цветы, на еловую ветку, на рыжий мех маминой шубы, на белый шёлк бального платья, на серебряные листья, вытканные в шёлке.

Лена стояла перед чайкой на коленях в снегу и смотрела на огонь.

Она ни о чём не думала. Она не плакала. Она не молилась — она не умела, а если бы умела, не знала бы, кому и о чём. Она стояла на коленях — в мамином жемчуге, в маминых серьгах, в маминой шубе, с маминым золотом в подоле, — накрашенная, после ночи с человеком, которого не уважала и без которого тело уже не могло, — перед мраморной чайкой, под которой ничего больше не было, кроме земли и того, что лежит в земле, — в девяти днях от свежего холма, где лежал мальчик, который всю жизнь врал, что он герой, и однажды не соврал.

Где-то за спиной, далеко, в соборе, звонили к рождественской обедне.

Свеча горела ровно.

Снег ложился на землю. На живых и на мёртвых.

Конец десятой главы.

Часть вторая

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918…

М. Булгаков, «Белая гвардия»

Глава 11. Караул устал

Наших дедов мечта невозможная, Наших героев жертва острожная, Наша молитва устами несмелыми, Наша надежда и воздыхание, — Учредительное Собрание, — Что мы с ним сделали…?

З. Гиппиус, «У. С.», ноябрь 1917

11.1. Новый год

В номере четырнадцатом не топили третий день.

Камин стоял чёрный, выметенный, с холодной решёткой, на которой ещё лежала забытая с Рождества еловая лапа, порыжевшая и осыпавшаяся. Лепная розетка на потолке, та самая, с отбитым листом, смотрела вниз на комнату, которую Лена знала теперь лучше своего мезонина, и не узнавала её. Комнаты не было. Были чемоданы.

Они стояли везде: у стены, на ковре, на кресле, на столе, где ещё неделю назад стояла ёлка. Два больших кожаных, жёлтых, с медными углами и наклейками отелей, которых Лена никогда не видела и, вероятно, никогда не увидит: Ницца, Карлсбад, Гельсингфорс. Один узкий, чёрный, адвокатский, с бумагами. Сундук-гардероб, поставленный на попа, раскрытый, как книга, с костюмами на плечиках внутри. Шляпная картонка. Несессер крокодиловой кожи. Ящик с книгами, заколоченный, и на крышке мелом, его почерком, крупно: «Харбин. Не кантовать». Всё было перетянуто ремнями, перевязано, застёгнуто, сложено с той аккуратностью, с какой этот человек делал всё на свете, от перепечатки положения об областной думе до любви, — и эта аккуратность была страшнее, чем если бы он кидал вещи как попало.

— Зачем топить комнату, из которой уезжаешь, — сказал он, когда она, войдя, остановилась у порога и посмотрела на камин. — Дрова нынче по сто восемьдесят рублей сажень, а коридорный, я уверен, продаёт их на сторону по двести. Я не хочу поощрять ни инфляцию, ни коридорного.

Он был в шубе. Сидел в кресле, единственном не занятом чемоданом, в своей длинной хорьковой шубе нараспашку, нога на ногу, с сигарой, и смотрел на неё снизу вверх тем спокойным, вежливым, чуть насмешливым взглядом, которым смотрел в июне на купальню, в июле — на Лагерный сад, в августе — на неё за машинкой, и всегда. Седые виски. Отличные руки на подлокотнике. В комнате было так холодно, что дым от сигары стоял над ним неподвижно, как над прорубью.

Был вечер тридцать первого декабря. Последний вечер семнадцатого года.

Лена не сняла шубы. Мамину лисью, рыжую, тяжёлую, потёртую на сгибах, — ту самую, в подол которой было зашито полкилограмма золота хирургическим швом и которую она носила с того вечера на площади Революции, когда с неё сняли котиковую. Она прошла к окну, между чемоданами, как между надгробиями, и встала, глядя на улицу.

Внизу, на Почтамтской, горели два фонаря из восьми. Под ними, в жёлтом круге, стоял извозчик с заиндевевшей лошадью и ждал седока, которого не было. Мимо прошёл патруль — трое в шинелях, с винтовками, у одного на штыке болтался чей-то пуховый платок, неизвестно откуда взятый. Дальше, у редакции «Сибирской жизни», белела на стене свежая афиша, и Лена знала, не читая, что на ней: приказ ревкома о сдаче оружия и о запрещении стрельбы в новогоднюю ночь. Её всё равно будут стрелять. Её стреляли в прошлом году, в позапрошлом, при царе, при Керенском — и будут при ревкоме.

— Вы сказали — второго, — сказала она, не оборачиваясь.

— Второго. Поезд на Иркутск в одиннадцать сорок утра, если будет. Если не будет — в одиннадцать сорок вечера. Если не будет и тогда — в любое время, когда начальник станции получит свою мзду. — Он стряхнул пепел в пустую пепельницу, аккуратно. — Я заплатил трём начальникам на трёх станциях вперёд. Они оказались недороги. Новая власть пока не успела поднять тарифы.

— До пятого.

Он понял её сразу. Он всегда понимал её сразу, это было едва ли не самое невыносимое в нём.

— До пятого, — согласился он. — Учредительное собрание открывается пятого. Я не хочу быть в России, когда его закроют.

— Его ещё не закрыли.

— Его закроют в ночь на шестое, — сказал он спокойно, тем тоном, каким говорят, что завтра будет мороз. — Или, если у Ленина болит голова и он лёг рано спать, — в ночь на седьмое. Я, Лена, не люблю присутствовать при том, что предсказал. Это скучно. Адвокат, который выиграл процесс, не остаётся в зале смотреть, как уводят осуждённого. Он едет обедать.

Она повернулась к нему.

Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, как в Сочельник, когда она кричала на него — «вы стояли!» — и он смеялся. Но кричать не хотелось. Хотелось — и это было хуже — сесть к нему на колени, в эту хорьковую шубу, и ничего не говорить. Она стояла у окна, в рыжей маминой лисе, и чувствовала, как тело, её тело, которое с декабря жило отдельно от неё, своей жизнью, по своему расписанию, тянется к креслу так, как тянется стрелка компаса, — и ей было стыдно не самого желания, а того, что оно ничего не спрашивало у головы.

— Поедемте, — сказал он.

Он сказал это в третий раз. Первый раз — в Сочельник, за стерлядью. Второй — через три дня, в санях, между делом. Теперь — без всякого нажима, как спрашивают у попутчика, не опустить ли окно.

— Билет на двоих, мадемуазель. Купе. Я взял купе, хотя понимаю, что это может быть одна полка в теплушке. В Харбине — масло. Настоящее, вологодское, в бочках, у русских купцов. Японский шёлк. Китайский фарфор, за который здесь отдали бы корову. Рестораны, где официанты не говорят «товарищ». Ипподром. Опера, кажется, тоже есть, хотя скверная. И никакого Учредительного собрания. — Он улыбнулся. — Вы будете учиться. Там, кажется, открывают курсы. Или не будете — как захотите. Вы сможете, наконец, ничего не защищать.

— У меня дума, — сказала Лена.

Это прозвучало так глупо, что она сама услышала. «У меня дума» — как говорят «у меня мигрень» или «у меня завтра зачёт». Он засмеялся — не обидно, коротко, почти нежно.

— Сибирская областная дума, — сказал он. — Да. Я помню. Я переписывал для неё положение в августе, по таксе. Двенадцать рублей девяносто копеек. Её соберут к концу месяца, и её разгонят так же. Это одна и та же арифметика, Лена: у них винтовки, у вас — стенограмма. Я бы поставил на последнюю неделю января. Если хотите, можем пари.

— Я знаю, — сказала она.

И это была правда. Она знала. Она знала это так же ясно, как знала, что у Грушницкого была проколота аорта, когда держала его на площади, и что держать бесполезно, и всё-таки держала. Она знала, что думу разгонят. Она знала, что он прав. И именно поэтому — она не могла бы объяснить это ни ему, ни себе — она оставалась. Если бы он ошибался, она, может быть, и поехала бы. Но он был прав, а уехать от того, что разгонят, когда знаешь, что разгонят, — значило согласиться с ним. Сказать «арифметика». Сказать «караул устал». А она не хотела быть человеком, который знает и едет обедать.

Она сняла шубу.

Она сняла её сама, не дожидаясь, пока он встанет, — и положила не на кресло, а прямо на жёлтый чемодан с наклейкой «Ницца», и шуба легла на него тяжело, звякнув подолом, и он поднял бровь на этот звук, но ничего не сказал. На ней было серое платье, то самое, деловое, в котором она стенографировала съезд в неотапливаемой семинарии; она нарочно надела его, а не вишнёвое, не бальное, не чёрный бархат. В холоде комнаты по плечам сразу побежали мурашки.

— Вы замёрзнете, — сказал он.

— Не говорите ничего, — сказала Лена.

Он посмотрел на неё — и замолчал. Это было первый раз за полгода, когда он замолчал оттого, что она велела.

Она подошла к креслу. Встала перед ним. Он сидел, она стояла — и так было правильно; так было в ноябре, когда она выманивала у него канарейку и граммофон и говорила «право — это сила», и он спрашивал «кто сильнее?», а она отвечала «я», — и не верила. Теперь верила. Это она оставалась. Это она его оставляла. Он уезжал, а она — оставляла, и между этими двумя вещами была разница, которую понимала, может быть, только она одна, но которая была сейчас для неё важнее всего.

Она взяла его руку — правую, ту, что лежала на подлокотнике, — и вынула из неё сигару, и положила сигару в пустую пепельницу, и он позволил. Потом она взяла эту руку обеими своими и стала смотреть на неё.

Отличные руки. Она заметила их ещё в июне, на купальне, раньше, чем лицо, — и с тех пор знала их, как знают инструмент: длинные пальцы, сухие, тёплые даже сейчас, в нетопленой комнате; широкая ладонь с тонкой, почти женской кожей, какой не бывает у тех, кто работает; маленький белый шрам у основания большого пальца, о котором он никогда не рассказывал; перстень с тёмным камнем на мизинце; ногти, подпиленные так ровно, будто их делал ювелир. Она держала эту руку и смотрела на неё так, как смотрела в анатомичке на препарат, который нужно запомнить к экзамену: каждую складку, каждую жилку, место, где под кожей голубеет вена, — и он сидел и не мешал, и это было почти невыносимо, и она знала, что он понимает, что она делает, и это тоже было почти невыносимо.

Потом она поднесла эту руку к своему лицу. К щеке. И подержала. И потом — к шее, к тому месту под ухом, где бьётся пульс, и там тоже подержала.

Свеча на камине — единственная в комнате, он зажёг её к её приходу, и она горела в холоде ровно, не мигая, — дрожала, когда Лена выдыхала. Пар шёл у неё изо рта. У него тоже. Они дышали паром друг на друга, как лошади на морозе.

Дальше всё было так, как решила она. Медленно. Она не дала ему встать. Она не дала ему говорить — дважды, когда он открывал рот, она клала ему пальцы на губы, и он замолкал. Хорьковая шуба, пахнущая табаком и одеколоном и чуть-чуть нафталином, стала одеялом; кресло — слишком тесным; ковёр между чемоданами — холодным, как лёд на Томи, и они смеялись над этим, впервые за всё время смеялись вместе, по-настоящему, когда её голая спина коснулась ковра и она вскрикнула не от того, от чего вскрикивала обычно. Под шубой было тепло, как в норе. Над шубой — пар.

Она не закрывала глаз. Ни разу. Даже тогда, когда волна, которую она знала с декабря, — не колокол уже, не далёкий звон, а волна, тяжёлая, тёмная, накрывающая с головой, — пришла и накрыла, и комната с розеткой и чемоданами поплыла, — даже тогда она смотрела. На его лицо. На седые виски, на складку у рта, на то, как дрогнули у него веки — один раз, и больше не дрогнули. На его руки. Она смотрела и запоминала, потому что знала: это всё. Больше этого не будет. А тело — тело не знало, тело думало, что будет завтра, и послезавтра, и каждый вечер, как в декабре, и тело было глупее её, и она это знала, и от этого знания волна была сильнее, а не слабее.

Потом она лежала под шубой, и он лежал рядом, и в холоде было слышно, как тикают на его жилете часы, и как внизу, в ресторане, настраивает скрипку румын, которого «Европа» держала по старой памяти, хотя ресторан теперь назывался «общественной столовой номер два».

— Вы смотрели на меня, — сказал он. — Всё время. Как на экзамене.

— Я запоминала, — сказала Лена.

— Зачем?

Она не ответила.

В полночь начали стрелять.

Сначала где-то далеко, за Ушайкой, одиночный выстрел, сухой, как треск полена в печи. Потом второй, ближе. Потом сразу много — с горы, с Болота, из Заисточья, из казарм, — винтовки, наганы, охотничьи ружья, где-то даже, кажется, пулемёт, коротко, на три патрона, для порядка. Это была новогодняя ночь, и приказ ревкома о запрещении стрельбы висел на стене редакции, и под ним, на Почтамтской, патруль тоже стрелял в небо, в звёзды, в восемнадцатый год. Румын внизу заиграл что-то — то ли «Боже, царя храни», то ли «Марсельезу», то ли то и другое по очереди, Лена не разобрала.

Гомаровский встал, оделся — быстро, аккуратно, как всегда, — достал из адвокатского чемодана бутылку и два бокала, завёрнутые в салфетку, налил. Шампанское было ледяное: оно простояло в нетопленой комнате весь день, и ведёрко со льдом было ни к чему.

— За что? — спросила Лена. Она сидела на ковре, закутавшись в его шубу, с голыми плечами, и бокал в её руке запотел и сразу покрылся инеем.

— За восемнадцатый, — сказал он. — Я пью за то, что он будет интересным. Это всё, что я могу о нём сказать с уверенностью.

— А я — за думу, — сказала Лена.

— Хорошо, — сказал он. — Это одно и то же.

Они выпили.

Она оделась сама. Он не помогал — стоял у окна, курил новую сигару, смотрел на стреляющий город, — и она застёгивала серое платье на холодные крючки, один за другим, двадцать четыре крючка, и пальцы не слушались, и она не просила помощи. Надела мамину шубу. Звякнул подол.

— Подождите, — сказал он у двери.

Она остановилась. Он подошёл, достал из внутреннего кармана сюртука плоский бумажник — и она подумала, на одну страшную секунду, что сейчас он даст ей денег, как тогда, в октябре, когда на комоде лежал неразрезанный лист керенок, — и рука у неё сама сжалась в кулак. Но он достал не деньги. Он достал фотографию. Маленькую, наклеенную на картон, с тиснёной золотом маркой ателье «Модерн» в углу.

Восьмой снимок из мансарды.

Она узнала его сразу: распущенные волосы, голые плечи, босые ноги, магниевый свет, лицо, которое не было её лицом, — лицо той женщины из маминого зеркала, которую она увидела впервые в марте, у ниши с золотом.