Доктор Живая

— Министром иностранных дел, — прошептал Якушев, — предлагается Пётр Васильевич Вологодский.

— Его нет, — сказал кто-то из угла.

— Его нет, — согласился Якушев. — Он не знает о нашем заседании. Он отказался приехать. Он… осторожен. — Пауза. — Но он нужен. Его знает вся Сибирь. Он был членом Второй Государственной думы. Он юрист. Его уважают. Кто за то, чтобы избрать Вологодского министром иностранных дел — заочно?

Руки поднялись.

Лена записала: «Избран заочно, без согласия». Подумала. Подчеркнула «без согласия». Человека выбрали министром правительства, которое собирается в Заисточье за собачьей будкой при одной свече, — выбрали без его ведома, и он завтра утром проснётся у себя дома министром иностранных дел автономной Сибири и ничего об этом не узнает. Иностранных дел. Каких? С кем? С Японией? С Китаем? С Харбином?

Ей захотелось засмеяться — и она прикусила губу, сильно, до боли, и пером продолжала писать. И одновременно — в ту же секунду, под смехом — ей захотелось плакать. Как у Потанина. Как с кухаркой Аграфеной под номером двадцать третьим.

Она подумала: что сказал бы он?

И голос в голове ответил сразу, будто ждал: «Правительство без территории, без армии, без денег, без телеграфа и без министра иностранных дел, который знает, что он министр. Великолепно. Я бы взял этот процесс бесплатно, Лена. Ради удовольствия».

Она тряхнула головой, как от мухи, и голос замолчал.

Заседание кончилось перед рассветом. Около шести. Свеча в квасной бутылке догорала, оплывая на горлышко, и кто-то зажёг от неё вторую, и стало чуть светлее. Говорить было больше не о чем. Правительство было выбрано. Министры знали, что им надо уехать, и уехать скоро, и что уезжать надо по одному, разными поездами, под чужими фамилиями. Остальные знали, что остаются. В Томске. С Советом, с ревкомом, с человеком в кожанке, с Очумеловым и его списками.

И тогда, перед тем как расходиться, кто-то в углу — Лена не видела кто, свет туда не доставал, — сказал вполголоса, негромко, почти себе:

— «Учредительное Собрание — что мы с ним сделали?..»

Это была последняя строка Гиппиус. Из той вырезки, которую Михайлов привёз из Петрограда в бумажнике, которую Марья Павловна читала у печки на Монастырской, которую Лена перепечатала двести раз на папиросной бумаге. Двести экземпляров — и вот одна строка из них вернулась к ней сюда, в Заисточье, в темноту.

Никто не ответил.

Они сидели в темноте — сорок человек, правительство автономной Сибири и Сибирская областная дума, — и молчали. И Лена молчала. И было слышно, как за одеялами на окнах воет ветер, поднявшийся под утро, и как во дворе гремит цепью собака, и как в сенях кашляет студент с наганом.

Потом Якушев сказал шёпотом: «Заседание закрыто», — и все стали расходиться. По одному. Через десять минут. Через дворы.

Лена вернулась домой, когда уже светало.

Отца не было. Фёкла не спала — сидела на кухне у печки, одетая, в платке, и, когда Лена вошла, встала, молча налила ей чаю, молча поставила перед ней и молча ушла к себе. Лена выпила чай стоя, в шубе, не чувствуя вкуса. Потом поднялась в мезонин.

Она затопила печку. Зажгла лампу под зелёным абажуром — маминым. Сняла с «Ундервуда» чехол. Заложила лист — обычной бумаги, хорошей, плотной, последней из запаса, который купила ещё в мае, — один лист, без копирки.

И перепечатала протокол.

Набело. Начисто. С расшифровкой стенограммы. «Заседание Сибирской областной думы. Томск. Ночь с 28 на 29 января 1918 года. Председательствующий — Якушев И. А. Секретарь — Трофимова Е. П. Присутствовали…» — и дальше фамилии, все, каких запомнила, и тех, кого не запомнила по фамилии, — «депутат от Вилюйского округа (якут)», «депутаты от бурятского населения Забайкалья (трое)». Повестка. Прения. Постановления. Избранные министры, по порядку. «Вологодский П. В. — министр иностранных дел. Избран заочно, без согласия». «Новосёлов А. Е. — министр внутренних дел. Избран заочно». «Решено: членам правительства выехать на Дальний Восток». И последнюю строку, после «заседание закрыто», она допечатала от себя, хотя её не было в стенограмме и хотя секретарь не должен так делать:

«Перед закрытием одним из присутствующих была прочитана строка из стихотворения З. Гиппиус “У. С.” Ответа не последовало».

Она вынула лист из машинки. Перечитала. Он был ровный, чистый, с аккуратными лиловыми буквами, один-единственный экземпляр. Протокол правительства, у которого не было ничего, кроме этого протокола.

Потом встала, подошла к стене над столом, где висели медведи.

«Утро в сосновом лесу». Литография в простой раме, которую она помнила с детства. Медведица и медвежата на поваленной сосне, в тумане, в утреннем свете. Она отодвинула раму, открыла маленькую деревянную дверцу ниши, которую нашла в двенадцать лет и которую — она теперь понимала это — кто-то сделал именно для того, чтобы прятать.

В нише лежало всё, что она прятала за этот год. Половина маминого золота — свёртки в промасленной бумаге. Бархатная коробочка с серьгами, кольцами и брошью-александритом. Синяя ситцевая думка «Ленке на приданое», зашитая чужой рукой. Две облигации «Займа свободы», одна именная, другая на предъявителя, обе — бумага. Неразрезанный лист керенок, сорок на двадцать рублей, утро двадцать пятого октября. Конверт со снимками из мансарды — семь штук и негатив; восьмой ехал сейчас в Харбин в адвокатском бумажнике.

Всё, что было её. Её золото. Её тело. Её деньги. Её стыд.

Она положила протокол поверх.

Лист лёг на конверт со снимками, на керенки, на облигации, на золото. Белый, тонкий, с лиловыми буквами. Теперь в нише лежало не только её приданое. Теперь там лежало её правительство.

Она закрыла дверцу. Вернула медведей на место. Медведица смотрела с поваленной сосны в утренний туман, как смотрела всегда, спокойно, ничего не зная о том, что у неё за спиной.

За окном светало. Ветер стих. Над Томском, над горой, над Заисточьем, где во флигеле за собачьей будкой старуха снимала с окон ватные одеяла, вставало маленькое белое солнце. Двадцать девятое января. Через три дня — первое февраля, на которое было назначено открытие думы. Только первого февраля не будет: после тридцать первого января сразу наступит четырнадцатое, и двух недель не будет вовсе.

Лена легла не раздеваясь, в шубе, и уснула сразу.

Протокол не закончен, подумала она, засыпая.

Конец одиннадцатой главы.

Глава 12. Две недели, которых не было

Если гаснет свет — я ничего не вижу. Если человек зверь — я его ненавижу. Если человек хуже зверя — я его убиваю. Если кончена моя Россия — я умираю.

З. Гиппиус, февраль 1918

12.1. Номер четырнадцатый

Номер был оплачен до первого февраля, и тридцать первого января, в последний вечер, Лена пошла туда.

Она не собиралась идти. Она весь месяц обходила «Европу» стороной — шла в клиники не по Почтамтской, а переулками, через Ямской, через Магистратскую, лишь бы не видеть этого подъезда с чугунным козырьком, этих окон второго этажа, угловых, с полукруглым верхом, в которых теперь было темно. Она решила, что не пойдёт, ещё тридцать первого декабря, в санях, под новогоднюю стрельбу, — и держала это решение, как держат на языке горькую таблетку, не глотая и не выплёвывая. А тридцать первого января, вечером, после клиник, когда на город уже легла ранняя синяя темнота и фонари зажглись — два из восьми, — она вдруг обнаружила, что стоит перед этим подъездом. Ноги привели. Как приводили весь декабрь, к восьми часам, по расписанию.

Швейцар у дверей был новый — старого, с галунами, уволили в ноябре как «лакея буржуазии», — молодой, в солдатской шинели без погон и в швейцарской фуражке, которая была ему велика. Он посмотрел на неё равнодушно и пропустил. Ему было всё равно, кто входит в бывшую гостиницу «Европа», ныне общежитие ответственных работников и столовую номер два.

Коридорный был старый.

Он стоял у конторки на втором этаже — маленький, лысый, с бакенбардами, в потёртом сюртуке с медными пуговицами, — тот самый, который в октябре носил ей наверх шампанское в ведёрке и отводил глаза, который в ноябре приносил ей котиковую шубку в картонке и отводил глаза, который в декабре видел её каждый вечер и отводил глаза. Сейчас он глаз не отвёл. Он посмотрел на неё прямо, и в его старом, морщинистом, лакейском лице мелькнуло что-то, чего Лена не ожидала: не насмешка и не любопытство, а что-то похожее на сочувствие.

— Барышня, — сказал он и вышел из-за конторки. — Я ждал. Евгений Станиславович велели. Велели: если барышня придёт — растопить камин. И подать чаю. Заплачено. — Он помолчал. — До первого числа. Вы как раз успели. Завтра — уже нельзя: завтра номер отдают товарищу из губпродкома, он уже приходил, смотрел, сказал — «буржуазно, но сойдёт».

Он открыл дверь номера четырнадцатого своим ключом.

Комната была пуста.

Чемоданов не было. Ящика с надписью «Харбин. Не кантовать» не было. Сундука-гардероба не было. Еловой лапы на решётке камина не было — коридорный выбросил. Ковёр, на котором они лежали под хорьковой шубой и смеялись, когда её голая спина коснулась ледяного ворса, был свёрнут в трубку и стоял в углу, перевязанный бечёвкой, — его тоже, видимо, отдавали товарищу из губпродкома, или продавали, или уже продали. Голые доски пола, крашенные охрой, со следами от ножек мебели. Кровать — без белья, с голым полосатым матрацем. Комод — пустой, с выдвинутыми ящиками. Зеркало над комодом. Кресло у камина.

И розетка на потолке — лепная, гипсовая, с отбитым листом. Она осталась. Её нельзя было свернуть в трубку и вынести.

Коридорный растопил камин. Он сделал это быстро, умело, привычными движениями человека, который сорок лет растапливает чужие камины: лучина, береста, два полена, спичка, — и огонь пошёл, сначала робко, потом увереннее, и в холодной комнате запахло дымом, смолой, берёзой. Потом он принёс чай — на подносе, в стакане с подстаканником, с двумя кусками сахара на блюдечке и с ломтиком лимона, неизвестно откуда взятого в Томске в январе восемнадцатого года, — поставил на каминную полку и ушёл, прикрыв дверь. На пороге обернулся.

— Дрова — до десяти, — сказал он. — Евгений Станиславович на десять поленьев заплатили. Больше нету.

И ушёл.

Лена села в кресло.

Это было его кресло. В нём он сидел тридцать первого декабря, в хорьковой шубе, нога на ногу, с сигарой, и смотрел на неё снизу вверх. В нём он сидел весь ноябрь и весь декабрь, читая газеты, пока она одевалась. Кресло было глубокое, обитое старым зелёным плюшем, вытертым на подлокотниках, — и когда она опустилась в него, плюш вздохнул под ней, и из обивки поднялся запах.

Его запах.

Табак — его табак, турецкий, крепкий, сладковатый, который он покупал у какого-то грека на Базаре по безумной цене. Одеколон — горьковатый, с бергамотом, «Шипр» или что-то похожее, французское, с этикеткой, которую она так и не прочитала. И ещё что-то, третье, — то, что не называется словами и что она знала по ноябрьским и декабрьским ночам: запах его кожи, его волос, его шеи под воротником. Плюш хранил всё это, как хранят запах старые шубы и старые письма. Месяц прошёл — а плюш хранил.

И тело узнало этот запах раньше, чем голова.

Лена почувствовала это так ясно, так физиологически точно, как чувствовала на практических занятиях пульсацию лучевой артерии под пальцами: сначала — тепло, поднимающееся откуда-то снизу, из живота, медленное, тяжёлое, как прилив; потом — учащение пульса, она не стала считать, но знала, что под сто; потом — кожа, вся кожа сразу, от затылка до колен, будто её погладили изнутри. Тело сидело в его кресле, дышало его запахом и отзывалось. Как собака, которая нашла хозяйскую рукавицу и легла на неё.

А хозяина не было. Хозяин был в Харбине. Или в Иркутске. Или в Чите. Или в купе, или в теплушке, или на станции, где ждал паровоза и платил начальнику станции, недорогому. Хозяин был за три тысячи вёрст и, вероятно, не думал о ней вовсе.

Лена сидела в кресле, смотрела в огонь и ненавидела своё тело.

Она ненавидела его спокойно, без истерики, по-медицински: как ненавидят болезнь, течение которой известно и которую нельзя остановить. Тело было глупее её. Тело не знало, что он уехал. Тело не знало, что он скучен, что повторяет истории, что сказал «арифметика» над Грушницким и «отдайте, я куплю другую» на площади Революции. Тело знало только запах, и тепло, и плюш, и то, что в этой комнате, в этом кресле, на этом ковре, свёрнутом теперь в трубку, ему было хорошо так, как не было хорошо никогда в жизни. И тело хотело, чтобы это повторилось. Всё остальное его не интересовало.

Она встала.

Она встала резко, будто кресло обожгло, и отошла к комоду. И увидела себя в зеркале — в маминой рыжей лисе, в пуховом платке, сбившемся на затылок, с красными от мороза щеками и тёмными глазами, — и левый, как всегда, смотрел чуть мимо, чуть в сторону, за плечо.

И она сделала то, чего не собиралась делать.

Она сняла шубу и бросила её на голый матрац — подол звякнул. Сняла платок. Вынула шпильки — одну за другой, медленно, и волосы упали на плечи, тяжёлые, тёмные. Расстегнула серое платье — двадцать четыре крючка, как тридцать первого декабря, только теперь сверху вниз, — и платье упало к ногам. Нижняя юбка. Чулки — она отстегнула их от подвязок и скатала вниз, по одному, сидя на краю голой кровати, и голые ступни коснулись холодных крашеных досок. Сорочка — шёлковая, кремовая, из тех, что она купила в апреле, на первое золото, тайком, и которая значила для неё больше, чем все платья, — осталась.

Она стояла перед зеркалом в одной сорочке, босая, при огне камина, с распущенными волосами, — как стояла в марте, в первую ночь клада, перед маминым зеркалом в мезонине, с маминым жемчугом на голой шее и маминым александритом на груди. Только жемчуга не было. И александрита. И мамы не было. И его не было.

И смотреть было некому.

Это было страшнее, чем всё остальное. Страшнее, чем вокзал, чем фанерный вагон, чем ночь второго января, когда тело не давало спать. Она стояла перед зеркалом, и зеркало показывало ей женщину — ту самую, из марта, из мансарды, с восьмого снимка, — красивую, тёмную, бледную, с белыми плечами в отсвете огня, с грудью под тонким шёлком, с длинной шеей. Женщину, на которую стоило смотреть. И никто не смотрел. Ни он из кресла, ни Лебядкин с магнием, ни двадцать человек в мансарде, ни Гомаровский из угла, ни Грушницкий из-за калитки, ни Великопольский у костра. Комната была пустая, и камин горел для неё одной, и зеркало отражало её для неё одной.

А для себя одной — Лена поняла это сейчас, перед зеркалом, с ледяными ногами на крашеных досках, — для себя одной она была не нужна. Ей не нужно было её тело, если на него никто не смотрел. Оно существовало, только когда его видели. Как свеча в тёмной комнате существует, только пока кто-то видит свет.

Она подумала: может быть, это и есть то, что Марья Павловна называла «кандалами». Не любовь. Не он. А вот это — потребность, чтобы смотрели.

И отвернулась от зеркала.

Она оделась — быстро, не глядя, путаясь в крючках. Подкинула в камин последние поленья — коридорный сказал, до десяти, и было уже без четверти. Села не в кресло, а на пол, на голые доски, у самого огня, обхватив колени. И сидела так, пока не кончились дрова.

Когда огонь осел и угли подёрнулись пеплом, она стала ворошить их кочергой — бездумно, чтобы занять руки, — и в золе у задней стенки камина, под решёткой, увидела что-то белое. Бумажку. Клочок. Он не догорел — завалился за решётку, в угол, куда не доставал жар, и только обуглился по краю.

Она вынула его кочергой и подула на пальцы.

Это был уголок листа. Плотной, дорогой, писчей бумаги, кремовой, с водяным знаком. Почерк — его, острый, наклонный, адвокатский, она знала его по запискам при подарках: «Слякоть — тоже форма власти», «Е. Г.». На клочке уцелело три строчки, оборванные справа и снизу:

«…Харбин, Пристань, Китайская ул., д… …до востребования, на имя… …если когда-нибудь…»

И всё. Дальше — обугленный край.

Лена держала клочок на ладони, у самого огня, и читала его снова и снова. Адрес? Черновик письма? Кому — ей? Он сжёг его — зачем? Передумал писать? Написал набело и отправил — куда? Или это было не ей, а кому-то другому — Ольге из «Интимного театра», клиенту, банкиру, начальнику станции? «Если когда-нибудь…» — что? Если когда-нибудь вы передумаете? Если когда-нибудь вам понадобится? Если когда-нибудь вас будут обыскивать?

Она не знала. И это незнание, как всё, что было связано с ним, было одновременно невыносимо и сладко.

Она сложила клочок вдвое и спрятала в муфту.

Снизу, из столовой номер два, донёсся гул голосов — громкий, удивлённый, смеющийся. Кто-то кричал, кто-то хохотал, кто-то стучал ложкой по стакану. Румын заиграл вальс. Лена прислушалась, но не разобрала слов.

Коридорный ждал её у конторки, когда она вышла. Он подал ей пальто, которое она забыла на кровати — нет, шубу, мамину лису, — и помог надеть, и подол звякнул, и он, как конопатый красногвардеец в ночь разгона, посмотрел на подол и ничего не сказал.

— Что там внизу? — спросила Лена.

— А это, барышня, им газету принесли, — сказал коридорный. — Вечерний выпуск. Там декрет. Что завтра будет не первое. — Он помолчал, будто сам не верил тому, что говорит. — Завтра будет четырнадцатое. Февраля. А первого — не будет. И второго не будет. И до тринадцатого — ничего не будет. Отменили.

— Кто отменил?

— Совнарком, — сказал коридорный. — Декретом. Как в Европе, говорят. Чтобы — как у всех. — Он покачал лысой головой. — Я вот думаю, барышня: а жалованье за эти две недели — дадут? Или тоже отменили?

Лена не ответила.

Она спускалась по лестнице, мимо столовой номер два, где за столиками сидели ответственные работники и спорили, сколько им теперь лет, — и думала о том, что номер был оплачен до первого февраля. А первого февраля не будет. Значит, Гомаровский заплатил за день, которого нет.

Он, наверное, это знал. Он знал всё заранее.

У дверей, уже на улице, под чугунным козырьком, её догнал голос коридорного — он вышел за ней на крыльцо, в своём сюртуке с медными пуговицами, на мороз, без шапки:

— С четырнадцатым вас, барышня!

Она обернулась. Он стоял на крыльце, маленький, лысый, старый, и махал ей рукой, и улыбался беззубым ртом. И она вдруг тоже улыбнулась ему — впервые за месяц, кажется, улыбнулась кому-то, — и помахала в ответ муфтой, в которой лежал обугленный клочок.

Часы на соборе били полночь. Тридцать первое января кончалось. Первое февраля не начиналось.

Город проваливался через две недели, как проваливаются сани в полынью на льду, — сразу, без звука, и снег над ними смыкался.

12.2. Дьяволиада

Фёкла не приняла новый стиль.

Она узнала о нём четырнадцатого утром — от молочницы, которая привезла с Заисточья бидон и сказала, ставя его на лавку в сенях, что сегодня, стало быть, не первое, а четырнадцатое, и что так велели большевики, и что в церкви батюшка сказал служить по-старому, а в управе сказали писать по-новому, и что она, молочница, теперь не знает, когда у неё Масленица.

Фёкла выслушала это молча. Потом пошла в свою каморку за кухней, где у неё в углу висели иконы — Казанская, Никола, Параскева Пятница, Флор и Лавр, покровители скота, — и под ними на гвоздике висел отрывной календарь, Сытинский, на восемнадцатый год, купленный ещё в декабре на Базаре за сорок копеек. На календаре было первое февраля. Святой мученик Трифон. Фёкла посмотрела на Трифона долго. Потом взяла календарь, понесла его на кухню, положила на стол и спросила Лену, которая пила чай перед клиниками:

— Барышня. А куда они его дели?

— Кого, Фёкла?

— Трифона. — Фёкла ткнула пальцем в листок. — И Сретенье. Второе февраля — Сретенье Господне. Двунадесятый праздник. Симеон Богоприимец младенца на руки принял. А третьего — Симеона и Анны. А шестого — Ксении, Петербургской, блаженной. А пятого — Агафьи-коровницы, на Агафью Мадамке молебен служить надо, от падежа. — Она перелистывала листки, один за другим, корявым пальцем. — А десятого — Харлампия. А одиннадцатого… Это что ж, барышня, всё отменили? Это они, стало быть, у Бога две недели украли? А куда дели? Под стол положили? В ревком унесли?

Лена не знала, что ответить. Она пыталась объяснить — про юлианский календарь и григорианский, про папу Григория Тринадцатого, про то, что в Европе так уже триста лет и что разница накопилась за века, потому что юлианский год длиннее солнечного на одиннадцать минут, — и видела, что Фёкла слушает её так же, как слушала когда-то отца, объяснявшего ей, что гром — это электричество: вежливо, терпеливо и с полной уверенностью, что барышня говорит глупости.

— Одиннадцать минут, — повторила Фёкла. — Ага. А из одиннадцати минут, стало быть, две недели вышло. Это как у купца Шустова: копейку взял — рубль отдай. — Она забрала календарь со стола. — Нет уж. Я по-Божьему буду. А они пусть по-своему. Бог — он по-новому не умеет. Он старый.

И пятнадцатого февраля — по-старому второго — Фёкла пошла в церковь на Сретенье.

Она пошла в праздничном платке и в тех самых новых валенках, которые надевала на иордань, и вернулась к обеду с просфорой и со свечкой, и поставила свечку под Казанскую, и отрывала с тех пор листки своего календаря по одному, каждое утро, Трифона, Сретенье, Агафью, — на тринадцать дней позади всего города. Агафья-коровница пришла у неё восемнадцатого. Она отслужила с батюшкой молебен в хлеву, над Мадамкой, и батюшка — старый, из Воскресенской церкви, отец Василий, — окропил корову святой водой и сказал Фёкле, что большевики, конечно, антихристы, но корова тут ни при чём, и молебен засчитывается в любом стиле.

— Он у меня теперь отстающий, — сказала Фёкла Лене про свой календарь. — Как часы. Отстаёт. А что — часы отстают, и ничего. Живут же люди.

В городской управе было хуже.

Лена пришла туда на второй день нового стиля — пятнадцатого, с утра, — за справкой для клиник: Мыш затребовал у городского санитарного бюро сведения о сыпном тифе в Заисточье, бюро направило в управу, управа — в отдел статистики, отдел статистики — к конторщику, который «ведает исходящими». Лене дали номер комнаты. Комната была на втором этаже, в конце коридора, мимо дверей, на которых висели бумажки с новыми названиями отделов, написанные от руки и наклеенные поверх старых медных табличек. Старые таблички были видны из-под бумажек, и получалось так: на меди — «Городской голова», а на бумажке поверх — «Комиссар по делам городского хозяйства»; на меди — «Казначей», а на бумажке — «Финансовый подотдел»; на меди — «Уборная для господ гласных», а на бумажке, крупно, химическим карандашом, — «Уборная для всех».

Конторщик, ведавший исходящими, сидел в маленькой комнате с одним окном, за столом, заваленным бумагами, и на краю стола, отдельно от бумаг, аккуратной стеной, в три ряда, стояли спичечные коробки.

Их было много. Лена потом сосчитала — сорок. Жёлтые, с синей этикеткой, на которой был нарисован лев, держащий в лапе факел, и надпись по-старому: «Спички безопасныя. Фабрика…» — дальше стёрто. Коробки стояли стеной, как стоят книги на полке, ровно, корешок к корешку, и за этой стеной сидел конторщик.

Он был маленький, бледный, белобрысый, в аккуратном, но очень старом пиджаке, в нарукавниках, в крахмальном воротничке, который давно уже не был крахмальным, и в пенсне на шнурке. Лет тридцати пяти — или пятидесяти, по нему нельзя было сказать. Лицо — бесцветное, с белёсыми бровями, гладкое, канцелярское, лицо человека, который двадцать лет сидит в одной и той же комнате и пишет одни и те же бумаги. Табличка на столе, тоже медная, тоже заклеенная поверх, говорила по-новому: «Делопроизводитель исх. корресп. т. Коротков».

— Справку? — сказал Коротков. — О тифе? Пожалуйста. Сейчас. Одну минуту.

Он взял лист, обмакнул перо, написал справку — быстро, красиво, канцелярским почерком с завитками, — и, дойдя до даты, остановился.

Перо повисло над бумагой. Коротков смотрел на лист. Потом посмотрел на Лену поверх пенсне.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Пятнадцатое, — сказала Лена.

— Пятнадцатое, — повторил Коротков. — Февраля.

— Февраля.

— А вчера было?

— Четырнадцатое.

— А позавчера?

— Тридцать первое января. — Коротков кивнул, будто проверял урок. — Так, — сказал Коротков. — Так. — Он положил перо. — Тридцать первое января, а потом сразу четырнадцатое февраля. А первое? А второе? А пятое? — Он выдвинул ящик стола, достал оттуда папку, раскрыл. — Вот. Вот, смотрите. Бумага от губпродкома. О выдаче керосина. Датирована пятым февраля. Пятым! Её написали неделю назад, когда было ещё по-старому, и написали пятое, потому что думали, что пятое будет. А пятого — не было. И я её завожу во входящие — каким числом? Пятым — нельзя, пятого нет. Четырнадцатым — нельзя, она раньше написана. Тридцать первым января — нельзя, она позже. — Он поднял на Лену глаза, и Лена увидела, что глаза у него за пенсне светлые, водянистые и совершенно неподвижные. — Её некуда завести. Её — нет. А керосин по ней уже выдали. Понимаете? Керосин есть — а бумаги, по которой его выдали, нет. Потому что её число — отменено.