Доктор Живая

И Лена отложила гранки, встала и подошла к окну.

За окном был ночной Томск, тёмный, в снегу, с двумя фонарями на горе. Где-то там, в губернаторском доме, в ревкоме, спали на диванах люди, которые эту книгу ещё не прочли, но уже делали всё, что в ней написано, — или всё, что в ней не написано? Она не могла понять. Вооружённый народ — вместо полиции. А Чрезвычайная комиссия? А Очумелов с бантом? А человек в кожанке с маузером, который сказал в ночь разгона: «Право имеет тот, у кого винтовка»? Жалованье не выше рабочего. А сани с гербом, замазанным краской, на которых привезли отца? А автомобиль Второва, реквизированный, на котором теперь ездил Беленец? Парламент — говорильня. А Учредительное собрание, которое разогнал матрос, потому что караул устал? А Сибирская дума, которую разогнали красногвардейцы с мадьярами, а она стенографировала?

Чего он хочет — уничтожить государство или усилить его?

На бумаге — уничтожить. А на деле, в Томске, в ревкоме, в декретах, в ночь на двадцать шестое января, — усилить. Сделать таким, каким не было при царе. Царь не разгонял Учредительное собрание — у царя его не было. Царь не закалывал больных в постелях. Царь не расстреливал на месте без суда — или расстреливал? Она не знала. Ей было девятнадцать лет — уже почти двадцать — и она не знала, что делал царь. Она знала только, что делают эти.

И было ещё одно. Хуже.

Стиль.

Лена не могла бы объяснить это отцу — она пыталась потом и не смогла, — но это было для неё важнее, чем все противоречия. Это было не в голове. Это было где-то глубже, в теле, в коже, в том месте, где она чувствовала, приятен ей человек или нет, задолго до того, как он открывал рот. Она читала эту книгу — и ей было неприятно. Физически. Как бывает неприятно, когда в комнате кто-то громко чавкает, или кричит на прислугу, или хлопает по плечу.

Он ругался. Он ругался на каждой странице. «Оппортунисты». «Мелкобуржуазные демократы». «Филистеры». «Лакеи буржуазии». «Пошлость». «Опошление». «Извращение». «Каутскианство». Он ругал Каутского так, будто Каутский лично украл у него кошелёк. Он ругал Плеханова, Бернштейна, меньшевиков, эсеров — «господа эсеры и меньшевики», — и в этом «господа» была такая издевка, такая злоба, что Лена, читая, морщилась. Он не спорил с ними — он их высмеивал, обзывал, отлучал. Как архиерей отлучает еретика. Как Синод отлучал Толстого. Курсивы — на каждой странице, по десятку: слово, ещё слово, ещё — будто он кричал, будто стучал кулаком по столу, будто боялся, что его не услышат. Восклицательные знаки. Повторы — одно и то же, по три, по четыре раза, другими словами, и снова, и снова. Скобки, в которых он ещё раз ругался. «Т. е.» — «то есть» — двадцать раз на странице: то есть, то есть, то есть, как будто он всё время поправлял себя и всё время боялся, что поймут неправильно.

Лена была медичкой. Она видела в клиниках нервных больных. Она видела, как говорит человек, который боится. Который не уверен. Который кричит, потому что не может доказать. Который ругается, потому что у него нет доводов. Она видела это у мужчин — у Грушницкого, когда он рассказывал про шрам от гвоздя, который выдавал за след ножа; у Передонова, когда он писал про «порнографию на томской сцене»; у Очумелова, когда он кричал «не знаю я вас!» арестованному жандарму, с которым пил коньяк у Беляева. Тон человека, который лжёт — не словами, а голосом, — она узнавала сразу, телом, как узнаёшь запах гари раньше, чем увидишь дым.

И она узнала его здесь.

За этими курсивами, за «лакеями» и «филистерами», за «т. е.» и восклицательными знаками — она чувствовала его. Автора. Человека. Нервного. Злого. Неуверенного — и потому крикливого. Который пишет о свободе и об отмирании государства, — а сам хочет одного: чтобы его слушали. Чтобы ему подчинялись. Чтобы не спорили. Человека, у которого — Лена не знала, откуда это слово пришло ей в голову, но оно пришло и осталось — жажда власти. Как у Гомаровского — «право — это сила» — только Гомаровский говорил это спокойно, с усмешкой, честно, не прикрываясь Энгельсом. А этот — прикрывался. И кричал.

В конце, в послесловии, датированном тридцатым ноября, была фраза, которую Лена перечитала четыре раза. Автор писал, что не успел дописать последнюю главу, потому что ему «помешал» политический кризис — канун Октябрьской революции, — и что «такой помехе можно только радоваться», ибо «приятнее и полезнее “опыт революции” проделывать, чем о нём писать».

Приятнее. Лена положила гранки на стол и долго сидела, глядя на это слово. Приятнее — делать, чем писать. Он сам это сказал. Он бросил книгу о том, как отомрёт государство, на полуслове — потому что ему стало приятнее брать государство в руки.

Она легла под утро и не уснула.

Разговор был днём, двадцать второго.

Был февральский солнечный день, первый после метелей. Солнце било в окна кабинета, куда отца перенесли накануне, когда в гостиную вселили постояльца, яркое, низкое, слепящее, отражённое от снега, — и в его свете были видны пылинки в воздухе, и трещины на скатерти, и седина в бороде отца, и то, как он похудел за неделю: лицо осунулось, скулы торчали, шея в вороте халата стала тонкой, стариковской. Фёкла поставила самовар. Лена принесла мёд Беленца, разлила чай. Гранки лежали на столе между ними.

— Ну? — сказал отец.

Он сказал это так же, как сказал в ноябре, у избирательного участка: «Ну?» — с надеждой. Он ждал. Он сидел на диване, в пледе, в очках, с чашкой в руке, — и ждал, что она скажет: да, папа, я поняла. Лена видела это по его лицу. И ей стало его так жалко, что захотелось соврать.

Она не соврала.

— Он сам не знает, чего хочет, — сказала она.

Отец поставил чашку.

— Объясни.

И она объяснила. Всё, что думала ночью, — по порядку, как отвечала на экзамене: государство отмирает — и государство усиливается; вооружённый народ вместо полиции — и Чрезвычайная комиссия; жалованье не выше рабочего — и сани с гербом; парламент — говорильня, но Учредительное собрание разогнали не потому, что оно говорило, а потому, что в нём было большинство не у вас. Свобода — это когда нет государства; но пока его нет, будет диктатура; а когда кончится диктатура — сказано, но не сказано когда. Она говорила, что это смесь — Маркса с Кропоткиным, коммуны с казармой, почти эсеровских Советов с якобинским террором, — и что смесь эта не держится, расслаивается, как эмульсия, которую плохо взболтали. И что, судя по тому, что они делают в Томске, — побеждает тот слой, который тяжелее. Государство. Не отмирающее, а растущее.

Отец слушал её молча. Сначала — с интересом. Потом — хмурясь. Потом — с тем выражением, с каким слушал на кафедре студента, который отвечает бойко, но неправильно.

— Ты читаешь глазами барышни, — сказал он, когда она замолчала. — Прости. Но это так. Ты ищешь логику, как в учебнике. А это — диалектика. Это не «или — или». Это «через». Государство отмирает через диктатуру. Как… — он поискал сравнение, и Лена увидела, что он нашёл и обрадовался, — как болезнь проходит через кризис. Ты же видела. Неделю назад у меня было сорок и шесть. Пульс сто сорок. Это было страшно. Это было — хуже, чем болезнь. Но без этого кризиса я бы не выздоровел. Тело должно было пройти через жар, чтобы победить. Диктатура пролетариата — это жар. Это кризис. Это страшно. Но это — временно. А потом — выздоровление. Отмирание. Свобода.

— А если не выздоровление? — сказала Лена.

— Что?

— А если не жар, папа? Если гангрена?

Отец посмотрел на неё.

— Жар проходит сам, — сказала Лена. — Ты прав. Его пережидают. Ставят банки, дают креозот, сидят у постели — и ждут. Тело решает. А гангрену не пережидают. Её ампутируют. Иначе она поднимается вверх, по ноге, до паха, до живота, — и больной умирает. Я видела в клиниках, у Мыша. Солдат со стопой. Он не хотел ампутации, боялся, — и его ждали, неделю, — и гангрена поднялась до колена, потом до бедра. Ему отняли ногу по самый пах. Он всё равно умер.

— При чём здесь…

— При том, что вы говорите «временно», — сказала Лена. Голос у неё стал выше, и она это слышала и не могла остановить. — Вы все говорите «временно». Ты говорил «временно» про цензуру в октябре — и не договорил. Ты говорил «временно» про списки. Он пишет «временно» про диктатуру. А Шингарёва закололи не временно. Его закололи навсегда. В постели, папа. Больного. Врача. Он был врач, земский, он книгу написал про вымирающую деревню, Мыш её знает. Его закололи на больничной койке. Это — тоже жар? Это пройдёт?

Отец молчал.

— А Учредительное собрание? — сказала Лена. — Его разогнали временно? Его соберут, когда кончится диктатура? Когда? Кто его соберёт? Матрос Железняков? Когда у него караул отдохнёт?

— Лена.

— А этот стиль, папа! — Она схватила гранки со стола, тряхнула ими. — Ты читал, как он пишет? «Лакеи». «Филистеры». «Пошлость». «Господа эсеры». Каждая страница — ругань. Он не спорит — он обзывает. Он не доказывает — он кричит. Курсивами. Восклицаниями. «То есть, то есть, то есть». Так пишет не учёный. Ты — учёный, ты так не пишешь. Ты пишешь — «по-видимому», «можно предположить», «требует проверки». А он — «несомненно», «только идиоты», «лакеи». Так пишет человек, который боится, что ему не поверят. И поэтому кричит.

— Это полемика, — сказал отец. Он побледнел, на скулах проступили красные пятна. — Это жанр. У Маркса — то же самое. Ты читала, как Маркс писал о Прудоне? О Лассале? Маркс ругался хуже. Энгельс — хуже. Это — традиция. Полемическая традиция. Нельзя бороться с врагом в перчатках.

— Маркс не был у власти, — сказала Лена. — Маркс ругался в Лондоне, в библиотеке. А этот — в Смольном. С матросами. Ругань человека в библиотеке — это ругань. А ругань человека, у которого матросы, — это приговор. Он пишет «лакеи буржуазии» — а матрос читает и идёт в Мариинскую больницу. Ты понимаешь разницу?

Отец не ответил.

— И ещё, — сказала Лена. Она уже не могла остановиться. — Вот это. Послесловие. — Она нашла страницу, ткнула пальцем. — «Приятнее и полезнее опыт революции проделывать, чем о нём писать». Приятнее, папа. Он сам говорит. Он бросил книгу на половине, на главе о том, как будет отмирать государство, — бросил, потому что ему стало приятнее брать власть. Он не дописал, как отомрёт. Он дописал только, как взять. — Она положила гранки. — Я не знаю, что он за человек. Я его не видела. Но я читаю его — и мне неприятно. Как будто в комнате кто-то… — она поискала слово, — кто-то лжёт. Не словами. Голосом. Я чувствую это, папа. Как запах. Я не могу объяснить, но я чувствую. Он нервный. Он злой. И он хочет власти. Не свободы — власти. А свобода — это для красоты. Как бант у Очумелова.

Она замолчала.

В кабинете было тихо. Солнце било в окна, и пылинки плавали в его лучах. Самовар остывал. Где-то за стеной, в кухне, Фёкла гремела ухватом.

Отец сидел, опустив голову. Он долго молчал. Потом закашлялся — тяжело, с хрипом, тем кашлем, от которого у Лены холодело в животе, — и она, сама не заметив как, оказалась рядом с ним, на краю дивана, и держала его за запястье, и считала пульс. Сто четыре. Частит. Она считала — и одновременно поняла, что сделала это посреди собственной фразы, посреди спора, посреди «он хочет власти», — бросила спор и стала считать пульс. Врач победил спорщицу. Без всякого её решения. Руки сами.

— Девяносто восемь, — сказала она. — Тебе нельзя волноваться.

— Мне нельзя, — сказал отец. — А тебе можно.

Он отнял руку. Не грубо — просто отнял. Снял очки, потёр глаза. Без очков глаза у него были близорукие, беззащитные, детские.

— Может быть, ты права, — сказал он тихо. — Про стиль. Может быть. Я не знаю. Я тоже… иногда морщусь. — Пауза. — Но ты не права про главное. Это не гангрена, Лена. Это — роды. Рождение нового мира. А роды — это кровь. Это крик. Это боль, хуже которой нет. Ты же акушерство проходила. Ты видела. Женщина кричит, ругается, проклинает мужа, Бога, всех, — а потом рождается ребёнок. И она всё забывает.

— Иногда роженица умирает, — сказала Лена. — И ребёнок тоже. Это я тоже видела.

Отец надел очки. Посмотрел на неё — долго, тем взглядом, будто сравнивал с кем-то.

— Ты говоришь, как она, — сказал он.

— Как мама? — Лена подалась к нему.

Отец помолчал.

— Нет, — сказал он. — Не как мама. Как… — Он запнулся. — Как те, с кем она спорила.

И отвернулся к стене, к узору обоев, к выцветшим лиловым ирисам, которые помнили, может быть, девяносто девятый год.

— Я устал, Леночка. Я посплю. Потом договорим.

Лена сидела на краю дивана и смотрела на его спину, на худые лопатки под халатом, на которых ещё не сошли лиловые круги от её банок. «Как те, с кем она спорила». С кем спорила мама? С марксистками на каторге — Марья Павловна рассказывала. С жандармами? С судьями? С ним самим? Отец, значит, слышал, как мама спорит. И не с ним — с другими. И Лена говорит, как эти другие.

Она не понимала. Она понимала только, что отец сказал больше, чем хотел. Как в бреду. Как про Вольфа.

Гранки остались на столе. Она не взяла их. Вечером, когда отец спал, Фёкла убирала в кабинете посуду и, взяв серую рыхлую пачку, долго смотрела на неё — Фёкла не умела читать, — потом спросила:

— Это что, барышня? Святое?

— Нет, Фёкла, — сказала Лена. — Это книга. О государстве.

— А, — сказала Фёкла. — О государстве. — Она подумала. — Это которое отменили? Как Сретенье?

— Нет. Которое будет. Без государства.

Фёкла посмотрела на пачку с уважением и положила её на буфет, рядом с граммофоном, который никто никогда не заводил.

— Без государства, — повторила она. — Ага. Это как в раю, стало быть. А до рая, барышня, всегда сперва помереть надо.

И пошла мыть посуду.

12.5. Уплотнение

Швондер пришёл на третий день болезни, восемнадцатого, — в самый жар, когда отец лежал в столовой с температурой сорок и Лена ставила ему банки.

Он постучал в парадную дверь — вежливо, три раза, костяшками пальцев, — и когда Фёкла открыла, вошёл, не дожидаясь приглашения, и встал в сенях, снимая шапку, и снег с его сапог потёк на половик. За ним вошли ещё двое: женщина в кожаной куртке и мужском картузе, с папкой под мышкой, и молодой человек в студенческой фуражке и в пальто, из-под которого торчала гимнастёрка, — с блокнотом и карандашом. Все трое смотрели на сени, на вешалку, на Фёклин тулуп, на мамину лисью шубу, висевшую рядом с тулупом на гвозде, — так, как смотрят оценщики в ломбарде.

— Председатель домового комитета Воскресенской горы, — сказал он, — и член жилищной комиссии губисполкома. Швондер.

Он был невысокий, худощавый, лет тридцати, с бородкой клинышком, тёмной, аккуратно подстриженной, в пенсне без оправы, в кожаной тужурке, перетянутой ремнём, с папкой — другой, своей, коричневой, потёртой, — под мышкой. Лицо у него было бледное, умное, с тонким носом и тонкими губами, и на лице было выражение спокойной, вежливой, совершенно непоколебимой уверенности. Так, подумала Лена, выйдя на голоса в сени с банкой в руке, — так смотрит человек, у которого в папке мандат. И который знает, что мандат сильнее всего, что есть в этом доме.

— Гражданка Трофимова? — сказал Швондер. — Елена Петровна?

— Да.

— Мы по вопросу о вашей жилплощади. — Он раскрыл папку, достал лист. — По данным переписи, произведённой в декабре, в доме номер… на Воскресенской горе проживают: гражданин Трофимов Пётр Сергеевич, профессор, член ревкома; гражданка Трофимова Елена Петровна, студентка; гражданка Фёкла… — он поискал, — Фёкла, без фамилии, прислуга. Итого три человека. Жилая площадь: пять комнат, кухня, мезонин. — Он поднял на Лену глаза поверх пенсне. — Пять комнат и мезонин на троих. При норме — одна комната на одного трудящегося. В городе — острый жилищный кризис. Красная гвардия, интернациональные отряды, беженцы из Петрограда, из Пермской губернии, рабочие семьи из бараков. Люди спят в конюшнях. Мезонин подлежит. И одна из комнат внизу — подлежит.

— Мезонин — моя комната, — сказала Лена.

— Вы можете переехать вниз, — сказал Швондер. — Внизу пять комнат. Вам, гражданину профессору и прислуге — три. Две — уплотняются. Мезонин — уплотняется. — Он сделал пометку в листе. — Мы бы хотели осмотреть.

— Отец болен, — сказала Лена. — У него сорок. Плеврит. Сейчас нельзя.

Швондер посмотрел на банку у неё в руке. Потом — через её плечо — на открытую дверь столовой, где на диване, под пледом, с лиловыми буграми на спине, лежал отец и кашлял. Потом снова на Лену.

— Мы не будем беспокоить больного, — сказал он. — Мы осмотрим мезонин. Это наверху.

И пошёл к лестнице.

Лена шагнула ему наперерез — с банкой, — и в эту секунду из столовой раздался голос отца. Слабый, сиплый, задыхающийся, но отчётливый:

— Леночка. Кто там?

Швондер остановился. Повернулся к двери столовой. И лицо его — Лена видела это — изменилось. Чуть-чуть. Вежливая непоколебимость стала почтительной непоколебимостью.

— Товарищ Трофимов, — сказал он, подойдя к двери столовой и встав на пороге. — Швондер, жилкомиссия. Извините за беспокойство. Мы по вопросу уплотнения. Вашего дома.

Отец приподнялся на локте. Без очков, мокрый, серый, с красными пятнами на скулах. Он смотрел на Швондера мутно — Лена знала, что без очков он видит только пятно, — и молчал. Потом сказал:

— Уплотнения. Да. Конечно.

— Пять комнат и мезонин на троих, товарищ Трофимов, — сказал Швондер. — При острейшем кризисе. Вы понимаете. Как член ревкома…

— Понимаю, — сказал отец. — Конечно. Член ревкома должен… — Он закашлялся, долго, тяжело, и Лена бросилась к нему, но он отстранил её рукой. — Должен показывать пример. Разумеется. Берите. Что подлежит — берите. Мезонин? Мезонин — Ленин. Лена переедет вниз. В мамину… — он запнулся, — в маленькую комнату. Там тепло.

— Папа, — сказала Лена.

— Леночка, это правильно, — сказал отец, откидываясь на подушку. — Это справедливо. Люди спят в конюшнях. Великопольский спал в конюшне. С крысой. Вирхов, помнишь? А у нас — мезонин. Пустой. Ты всё равно… ты всё равно там только спишь. И книги. Книги перенесём.

Он закрыл глаза. Он говорил совершенно искренне, и Лена это видела, и от этого было хуже. Он не знал. Он ничего не знал — ни про нишу, ни про медведей, ни про то, что лежало за медведями. Он отдавал мезонин так же, как отдал когда-то, в девятьсот пятом, последние деньги «на партию», как отдавал свою пайку соли студентам, как отдал бы рубашку. Он был щедр. И его щедрость сейчас была для Лены страшнее любого обыска.

Потому что за медведями лежала половина маминого золота. И бархатная коробочка. И синяя думка «Ленке на приданое». И облигации, и керенки. И снимки из мансарды. И протокол подпольного заседания думы, напечатанный набело, с фамилиями — Якушев, Дербер, Краковецкий, Вологодский, Новосёлов, — и с её собственной: «Секретарь — Трофимова Е. П.».

Если в мезонин вселят чужих людей — красногвардейцев, беженцев, кого угодно, — рано или поздно кто-нибудь снимет медведей со стены. Чтобы повесить свою картинку. Или просто так, из любопытства. Или чтобы растопить печку рамой.

— Спасибо, товарищ Трофимов, — сказал Швондер. — Сознательно. Мы так и запишем. Добровольно. — Он кивнул молодому человеку с блокнотом, и тот записал. — Разрешите осмотреть мезонин?

— Смотрите, — сказал отец, не открывая глаз.

И тогда Фёкла, которая всё это время стояла в сенях у вешалки со скрещёнными на груди руками и молчала, — Фёкла вдруг охнула. Громко. Протяжно. По-деревенски. И схватилась за сердце.

— Ой, батюшки, — сказала Фёкла. — Ой, Господи Исусе. Да как же это. Да туда ж нельзя.

Все обернулись.

— Да туда ж — чахоточная, — сказала Фёкла. Она сказала это с таким ужасом, с таким неподдельным, натуральным, мужицким ужасом, что даже Лена на секунду поверила. — Там же барыня жила. Покойница. С чахоткой. Харкала кровью — во, в плевательницу, медную, вон она и сейчас под кроватью стоит, я её не выношу, боюсь. Вся комната — заразная. Стены, пол, потолок. Я туда и не захожу. Барышня одна заходит — так барышня медичка, ей можно, она привычная. А вам-то — куда? — Фёкла перекрестилась. — У вас, может, детки будут. Внучата. Им туда — ни-ни. Помрут.

Швондер посмотрел на Фёклу. Потом на Лену. Пенсне блеснуло.

— Гражданка, — сказал он Фёкле, — это суеверие. Мещанские предрассудки. Советская власть…

— Нет, — сказала Лена. — Это не суеверие.

Она сказала это спокойно, холодно, с той интонацией, с какой Мыш говорил на обходе диагноз. И поставила банку на подоконник.

— Это не суеверие, товарищ Швондер. Это бактериология. Пойдёмте. Я вам покажу.

Она привела их наверх.

В мезонине было холодно — печь не топили с утра, Лене было некогда. На столе, под лампой с зелёным абажуром, стоял микроскоп. Цейс. Тот самый, купленный в апреле у вдовы профессора на первое золото, — латунный, тяжёлый, с тремя объективами на револьвере, с зеркальцем, — лучший микроскоп, кажется, во всём Томске, кроме клинического. Рядом — коробка с препаратами, стёклами, предметными и покровными, и баночки, и пипетки. Лена готовилась по бактериологии к весеннему экзамену и работала дома, по ночам, чтобы не ходить в лабораторию, где не было ни дров, ни керосина.

Она зажгла лампу. Порылась в коробке. Нашла стекло — то, что ей было нужно: мазок мокроты, окрашенный по Цилю — Нильсену, из клиник, из терапевтического отделения, от больного с открытой формой, она взяла его для практикума. Положила на столик. Навела. Подкрутила винт. Посмотрела сама — да, вот они. Красные палочки на синем фоне. Тонкие, чуть изогнутые, кучками.

— Посмотрите, — сказала она Швондеру. — Сюда. Одним глазом. Другой закройте.

Швондер колебался. Потом снял пенсне, наклонился к окуляру. Посмотрел.

— Что это? — спросил он.

— Mycobacterium tuberculosis, — сказала Лена. — Палочка Коха. Возбудитель туберкулёза. Чахотки. — Она помолчала. — Видите красные палочки? Это они. Каждая из них — живая. Она может жить в пыли, на полу, на стенах, в щелях, в обивке, в матрасе — месяцами. Годами. В темноте, в холоде. — Она снова помолчала. — Этот мазок я сделала здесь. В этой комнате. С подоконника. Вот с этого.

Это была ложь. Мазок был из клиник. Но Лена сказала это так спокойно, что сама на секунду поверила.

Швондер отпрянул от микроскопа. Медленно выпрямился. Надел пенсне. Посмотрел на подоконник. Потом на стены — на обои с лиловыми ирисами, выцветшие, кое-где отставшие. Потом на кровать. Потом на свои руки.

Женщина в кожаной куртке, стоявшая в дверях, отступила на шаг, на лестницу. Молодой человек с блокнотом перестал писать.

— Я медичка, — сказала Лена. — Третий курс. Я здесь живу, потому что у меня — она пожала плечами — привычка. И иммунитет, вероятно. Я переболела в детстве в лёгкой форме — отец тоже болел, в девяносто девятом, вы слышите, как он кашляет? Это не только плеврит. Это старое. Он заразился здесь. Мать умерла от того же. На каторге, но заразилась — здесь. — Это тоже была ложь, наполовину. — Я не против уплотнения, товарищ Швондер. Я понимаю. Люди спят в конюшнях. Но если вы поселите сюда рабочую семью с детьми — через год у вас будет три могилы на Вознесенском. И виноваты будете вы. Жилкомиссия. Губисполком. Советская власть. — Пауза. — Это будет вредительство. Санитарное.

Слово «вредительство» она где-то слышала — в ревкоме, от отца, — и сейчас оно пришлось кстати.

Швондер молчал. Он смотрел на неё долго, через пенсне, и Лена видела, как в его умном, бледном, тонком лице борются две вещи: мандат и палочка Коха. Он был образованный человек. Он, может быть, сам учился когда-то — на юридическом, на историко-филологическом, где-нибудь в Петербурге, в Киеве. Он знал, что такое туберкулёз. Он не хотел вредительства.

— Вам нужно заключение, — сказала Лена. — Письменное. Для комиссии. Я понимаю. — Она села к столу, взяла лист, обмакнула перо. — Сейчас.

И написала. Быстро, твёрдо, медицинским почерком, по-новому, без ятей — она нарочно писала без ятей, впервые в жизни, и рука сопротивлялась:

«Заключение. Настоящим удостоверяется, что жилое помещение (мезонин) в доме Трофимова на Воскресенской горе по санитарно-бактериологическому обследованию признано неблагополучным в отношении туберкулёзной инфекции (обнаружены возбудители, Mycobacterium tuberculosis, при микроскопии по Цилю — Нильсену) и к заселению, особенно детьми и лицами с ослабленным здоровьем, непригодно впредь до полной дезинфекции, каковая в настоящих условиях (отсутствие формалина, сулемы и серы в аптеках города) невозможна. Обследование произвела: студентка 3-го курса медицинского факультета, врем. исп. обяз. санитарного наблюдателя Е. Трофимова».

«Врем. исп. обяз. санитарного наблюдателя» — она придумала это на ходу. Такой должности не было. Но это было похоже на настоящее. Это было похоже на все те бумаги с заклеенными медными табличками, которые она видела в управе.

Печати у неё не было. Но в коробке с препаратами, на дне, лежал штамп клинической лаборатории — круглый, резиновый, с надписью по кругу «Клиническая лаборатория медицинского факультета Томского университета» и с номером в середине, — который она взяла в декабре для практикума, чтобы штамповать свои препараты, и забыла вернуть. Подушечки не было. Она подышала на штамп, как подышал Коротков на свою печать с ощипанным орлом, — и шлёпнула. Оттиск вышел бледный, но читаемый.