Доктор Живая

Он сказал это так просто и так беспомощно, что у Лены сжалось горло.

— Неважно, папа, — сказала она. — Говори.

Отец поднял стакан выше.

— Выпьем за то, чтобы Елена Петровна окончила университет, — сказал он.

И сел. И выпил чай. И закашлялся.

А Лена думала о том, что этот тост — тот самый, который он говорил двадцать лет подряд, — в прошлом году, двадцать третьего февраля, звучал как мечта, несбыточная, невозможная, потому что женщинам не давали дипломов. А в марте мечта сбылась — революция, объявление в вестибюле, «зачисляются в действительные студентки». А теперь, через год, этот тост звучал как… она не знала как. Как вопрос. Окончит ли она университет? При ком? При этих? При тех, кто придёт за этими? Будет ли через год университет? Будет ли Томск? Будет ли Россия?

Ференц ел пирог. Медленно, аккуратно, отламывая вилкой маленькие кусочки, — не так, как ел Фёклины щи, жадно, по-солдатски, наклонившись над миской, — а так, как, наверное, ели у него дома, в Венгрии, по воскресеньям, за белой скатертью. И, доев, положил вилку, вытер усы салфеткой, посмотрел на Лену бледными глазами и сказал, старательно, по-русски, по слогам:

— Счаст-ли-во. Ваш день. Счастливо.

И поклонился. Сидя. Коротко. По-военному.

Лена засмеялась. Впервые за весь этот день. И Ференц, увидев, что она смеётся, — тоже засмеялся, тихо, смущённо, и покраснел до корней рыжих волос.

Вечером она пошла в Общественное собрание.

Она не знала зачем. Она увидела афишу — утром, на площади, рядом с плакатом «Социалистическое отечество в опасности!» — свежую, отпечатанную в губкомовской типографии на жёлтой обёрточной бумаге: «Сегодня, 23 февраля, в зале Общественного собрания — БОЛЬШОЙ МИТИНГ-КОНЦЕРТ по случаю записи в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Выступают товарищи из губкома и ревкома. В концертном отделении — артисты томских театров. Вход свободный». И весь день думала, что не пойдёт. А вечером, когда отец уснул в кабинете — тостом и пирогом он вымотал себя до изнеможения, — она надела серое платье, мамину лису, пуховый платок и пошла.

Зал был набит. Тот самый зал, где в марте прошлого года, на первом митинге, четыре тысячи человек пели «Вы жертвою пали». Тот самый, где в апреле совет старост закрывал университет. Теперь в нём были шинели, кожанки, гимнастёрки, косоворотки, красные повязки, красные банты; пахло махоркой, мокрой шерстью, потом и сапожной ваксой. Мадьяры стояли у стены, группой, в своих серо-голубых шинелях, — Лена поискала среди них Ференца и не нашла. Латыши. Китайцы. Конопатый с гармонью — она его не увидела, но слышала, где-то в задних рядах, гармонь пиликала «Яблочко».

Митинг был длинный. Говорили из губкома, из ревкома, из Совета. Беленец говорил — коротко, тяжело, как будто рубил дрова. Человек в кожанке, с маузером, говорил — долго, громко, о немцах, об империалистах, о буржуях, которых — «в окопы, товарищи, в окопы, рыть, под надзором, а кто не хочет — по декрету!» — и зал ревел. Лена стояла у колонны, в задних рядах, в маминой шубе, и не слушала. Она смотрела на сцену.

Потом был концерт.

Вышел оркестр — пять человек, из бывшего ресторанного, с румыном-скрипачом из «Европы», — сыграл «Интернационал». Зал встал. Лена встала тоже — все встали, и она встала. Потом вышел декламатор, лохматый, в косоворотке, и читал Демьяна Бедного. Потом — хор железнодорожников, «Смело, товарищи, в ногу». Потом — балалаечник.

А потом на сцену вышла она.

Лена узнала её сразу — ещё до того, как та открыла рот. По походке. По тому, как она вышла из-за кулис — неторопливо, с лёгкой ленцой, будто вышла не на сцену, а в гостиную, где её давно ждут. По повороту головы. По страусовому перу — нет, пера не было, перо было в сентябре, на Почтамтской, когда она шла под руку с Гомаровским в лиловом. Теперь на ней было тёмно-красное платье, простое, без отделки, с высоким воротом, — «пролетарское», догадалась Лена, — и красная лента в волосах.

Ольга. Актриса из «Интимного театра». «Весенние чары». Мансарда Лебядкина — «Я раздеваюсь каждый вечер. За жалованье». «Для сравнения» — сказал Гомаровский. «Она техничнее».

Ольга запела.

Она пела романс — «Отцвели уж давно хризантемы в саду», — и зал, тот самый зал, который только что ревел «в окопы, по декрету», — затих. Голос у неё был не сильный, но поставленный, грудной, тёплый, с хрипотцой, — и она пела так, как поют профессионалы: без надрыва, без лишнего, точно, — и именно поэтому так, что у солдат в первых рядах стали мокрые глаза. Потом — «Очи чёрные». Потом — и это было неожиданно — «Марсельезу». По-французски. Стоя у рампы, подняв руку, как на картине. Зал взревел. Красногвардейцы кидали на сцену шапки. Мадьяры у стены аплодировали стоя.

Лена стояла у колонны и смотрела.

Она смотрела, как Ольга кланяется — низко, небрежно, умело, — и думала, что ещё в октябре эта женщина так же пела юнкерам в «Интимном театре». И так же — им кидали шапки. И, наверное, так же она будет петь через полгода — кому? Тем, кто придёт за этими? Чехам? Японцам? Кому угодно. Она пела за жалованье. При любой власти.

После концерта Лена пошла за кулисы.

Она сама не знала, зачем. Ноги привели — как привели тридцать первого января к подъезду «Европы». Она прошла через боковую дверь, мимо пожарного, который дремал на табуретке, по узкому коридору, пахнущему пылью, гримом и мышами, — к двери с надписью мелом «Артистическая». Дверь была приоткрыта.

Ольга сидела перед зеркалом, при свече, и снимала грим. Она увидела Лену в зеркале — и не обернулась. Только рука с ватой, которой она стирала румяна, на секунду остановилась.

— А, — сказала Ольга в зеркало. — Мадемуазель из мансарды. Чёрный бархат. Босиком. — Она снова стала стирать румяна. — Входите. Закройте дверь. Тут дует.

Лена вошла и закрыла дверь.

Артистическая была крошечная — каморка с одним зеркалом, с вешалкой, на которой висела шубка Ольги — котиковая, с горностаем, точно такая, какую с Лены сняли на площади Революции, — с табуреткой и с ящиком вместо столика, на котором стояли баночки, коробочки, флакончики. Пахло кольдкремом, пудрой, «Шипром» — тем самым, горьковатым, с бергамотом, — и свечным воском.

— Вы хорошо поёте, — сказала Лена. Ничего другого ей в голову не пришло.

— Я знаю, — сказала Ольга. — Мне за это платят. Сегодня — фунт сахару и два фунта муки от губкома. И пропуск на выезд. — Она бросила вату в коробку, взяла другую. — В октябре мне платили юнкера. Шампанским. Тоже неплохо. — Она посмотрела на Лену в зеркало. — Вы пришли не за тем, чтобы сказать, что я хорошо пою.

Лена молчала.

— Вы пришли спросить про него, — сказала Ольга. — Он уехал второго. Я знаю. — Пауза. — Он и меня звал.

Лена вздрогнула.

— Не так, как вас, — сказала Ольга спокойно. — Не «поедемте». А — «если хотите, я возьму вам билет». Это разница. Вы же понимаете. — Она сняла с волос красную ленту, положила на ящик. — Я не поехала.

— Почему?

Ольга засмеялась. Коротко, без веселья.

— В Харбине своих актрис хватает, мадемуазель. Там сейчас пол-Петрограда. Пол-Москвы. Там будет — сто таких, как я, на один театр. А здесь я — одна. — Она повернулась на табуретке — впервые — и посмотрела на Лену прямо, не в зеркало. Лицо без грима было усталое, некрасивое, старше, чем казалось со сцены, — лет тридцати, с морщинками у глаз и с тонким шрамом под подбородком. — И потом — я не люблю, когда меня берут с собой. Как чемодан. Как граммофон. — Пауза. — А вас?

— Меня тоже звал, — сказала Лена. — Я тоже не поехала.

— Почему?

— У меня была дума.

Ольга посмотрела на неё. Долго. Потом снова засмеялась — и на этот раз в смехе было что-то другое, почти тёплое.

— Дума, — сказала она. — Ну конечно. Дума. — Она покачала головой. — Знаете, мадемуазель, он мне про вас говорил. Однажды. В октябре. Он сказал: «Она играет даром то, что вы играете за жалованье. Сравнение в её пользу, хотя вы техничнее». — Она помолчала. — Я тогда обиделась. А потом подумала — он прав. Я играю за жалованье при любой власти. А вы играете даром. За думу. За Учредительное собрание. За маму. — Ольга отвернулась к зеркалу. — Это, знаете, дороже. Когда даром. Даром всегда дороже всего обходится.

Лена не знала, что ответить. Она стояла у двери, в маминой лисьей шубе, и смотрела на Ольгу в зеркало, а Ольга смотрела на неё. Две женщины одного мужчины. Одна — за жалованье. Другая — даром.

— Приходите петь, — сказала вдруг Ольга.

— Что?

— Петь. Или танцевать. На сцену. — Ольга взяла баночку с кольдкремом, открыла, понюхала. — У вас фигура для сцены. Я видела снимок. Восьмой. — Она усмехнулась. — Да, он показывал. Мне. Он всем показывал, наверное. Не волнуйтесь — только мне. Он хвастался, как мальчишка. Как охотник медвежьей шкурой. — Она помолчала. — У вас есть то, чего нет у меня. Вы не знаете, что на вас смотрят. Вернее — знаете, но делаете вид, что нет. Это лучше любой техники. Это не выучишь.

— Я медичка, — сказала Лена. — Я не умею петь.

— Танцевать умеете?

Лена подумала. Гимназия. Уроки танцев у мадам Бурдо. Вальс на выпускном. Мансарда — босиком, по крашеным доскам, под магний.

— Немного.

— Этого хватит, — сказала Ольга. — Им — хватит. — Она кивнула в сторону зала, откуда ещё доносился гул голосов и пиликанье гармони. — Им нужно не умение. Им нужно, чтобы было на что смотреть. — Пауза. — Подумайте, мадемуазель. Весной будут вечера. Благотворительные. Советские. Всякие. Мне нужна партнёрша. А вам… — она снова посмотрела на Лену в зеркало, — а вам, по-моему, нужно, чтобы на вас смотрели. Я вижу. Это видно. Как у меня.

Лена вышла из артистической, не ответив.

Но в коридоре, у двери с надписью мелом, она остановилась и долго стояла, держа руку на холодной стене. «Вам нужно, чтобы на вас смотрели». Тридцать первого января, в номере четырнадцатом, перед пустым зеркалом, без зрителя. Ольга это увидела — сразу, за пять минут, в зеркале артистической. Как он видел всё сразу.

Они были одной породы, подумала Лена. Он и Ольга. Люди, которые видят.

У выхода, у боковой двери, на снегу, под фонарём, её окликнули.

— Барышня! Товарищ барышня!

Она обернулась. К ней шёл человек в шинели, в папахе с красной лентой, — молодой, лет двадцати пяти, с усиками, с весёлым круглым лицом, румяным от мороза и, кажется, от водки, которую ревком запретил в ноябре. Красный командир — она поняла это по нашивкам на рукаве, по портупее, по маузеру на боку, по тому, как он шёл, — по-хозяйски, широко, уверенно. Снег лежал у него на плечах, на папахе, на усиках.

— Барышня, — сказал он, подходя. — Я вас в зале приметил. У колонны. В лисе. Вы одна были. — Он улыбнулся. Зубы у него были белые, крепкие, молодые. — Позвольте проводить? Темно. На улицах — сами знаете. Шубы снимают. — Он похлопал по маузеру. — Со мной — не снимут.

Лена посмотрела на него.

И почувствовала — сразу, физиологически точно, как чувствовала в номере четырнадцатом, в кресле, — как тело откликается. Не на него. Не на усики, не на зубы, не на маузер. На то, что он мужчина. На то, что он близко. На то, что от него пахнет снегом и табаком — другим табаком, махоркой, но табаком. На то, что он смотрит. На то, что можно пойти с ним — сейчас, по тёмной улице, — и дальше — куда угодно, куда он поведёт, — и тело не будет спрашивать, кто он и как его зовут.

Тело было готово.

Она поняла это — и ей стало противно. Не он. Он был ни при чём — весёлый, молодой, румяный, ничем не плохой человек. Противно стало от себя. От этой готовности. От того, что тело, её тело, которое она держала месяц, как держат на цепи собаку, — что оно рвалось с цепи к первому встречному. К любому. К этому командиру с усиками. К Ференцу со скрипкой. К конопатому с гармонью. К кому угодно, кто подойдёт близко и посмотрит.

Марья Павловна называла это «кандалами». Отец — «гормонами». Медичка в ней — «условным рефлексом». А Лена стояла под фонарём, на снегу, и ей было стыдно и противно, как бывает стыдно и противно, когда находишь у себя на коже вошь.

— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я сама.

— Да что вы, барышня, — сказал командир, не обижаясь. — Темно ж. Я ж ничего такого. Я ж провожу только.

— Нет.

Она сказала это так, что он перестал улыбаться. Посмотрел на неё — внимательнее. Потом пожал плечами.

— Ну, как знаете, — сказал он. — Товарищ барышня. — Козырнул. — Счастливо.

И ушёл, широко, по-хозяйски, в метель, насвистывая «Яблочко».

Снег с его плеча остался у неё на рукаве — он задел её, проходя. Мокрый, тающий, белый. Лена смотрела на него, пока он не растаял.

Отец не спал, когда она вернулась.

Он сидел в столовой, за столом, под лампой — встал сам, вышел из кабинета, — в халате и пледе, и пил чай из остывшего самовара. Перед ним на скатерти лежали гранки Беленца — «Государство и революция», серая рыхлая пачка с его пометками на полях. А рядом — Лена увидела это не сразу — лежала её книга. Мах. «Анализ ощущений», в мягкой обложке, купленный в октябре у вдовы приват-доцента, с её пометками. Он взял его из мезонина — значит, поднимался туда, пока её не было. Сам. По лестнице.

Он поднял на неё глаза поверх очков.

— Ты была на митинге, — сказал он.

— Да.

— Я знаю. Фёкла сказала. — Пауза. — А Ференц не пошёл. Я его спросил — сказал «не хотеть». Сидит у себя и играет. Слышишь?

Из-за двери гостиной, из-за рояля, тихо, едва слышно, звучала скрипка. То же самое. Медленное, печальное, венгерское.

Лена сняла шубу и села за стол напротив отца. Фёкла, неслышная, как тень, поставила перед ней стакан. Лена налила себе чаю из остывшего самовара. Чай был холодный, горький, перестоявший.

Они сидели друг против друга, отец и дочь, при лампе. Между ними на скатерти лежали Ленин и Мах. Рядом — остатки пирога «по числу», с груздями, постного. Самовар остыл совсем, и в нём больше ничего не гудело.

— Я посмотрел твоего Маха, — сказал отец. — Пока тебя не было. Пометки твои.

— И?

— Ты подчеркнула: «Я неспасаемо». — Он помолчал. — Почему?

Лена подумала.

— Потому что тогда не надо никого спасать, — сказала она. — Ни меня. Ни маму. Ни Россию. Никого. Если нет «я» — нечего спасать. Можно просто… жить. Наблюдать.

Отец смотрел на неё долго.

— Это страшно, Леночка, — сказал он тихо. — Это самое страшное, что ты мне сказала.

— Страшнее, чем «на месте»?

Отец не ответил. Он снял очки. Потёр переносицу. Надел. Посмотрел на гранки Ленина. Потом на Маха. Потом на неё.

— Потом договорим, — сказал он.

— Потом, — сказала Лена.

Они оба знали, что потом не будет.

Завтра он вернётся в ревком. Терапевт из клиник сказал — нельзя, ещё неделю, — но он вернётся. Немцы под Псковом. Отечество в опасности. Он нужен. Он уйдёт утром, в шинели поверх сюртука, худой, сутулый, с запавшими щеками, — и будет ночевать на диване в губернаторском доме под пустым портретом, — и будет приходить раз в неделю, раз в две, — и они будут сидеть за этим столом и молчать. А потом — Лена этого не знала, но где-то в глубине, в теле, в коже, уже чувствовала, как чувствуют перемену погоды, — потом и этого не будет.

Отец встал, опираясь на стол. Взял гранки Ленина. Посмотрел на Маха — и оставил его на столе. Пошёл к себе, держась за стену.

У двери кабинета он обернулся.

— Леночка, — сказал он. — С днём рождения.

— Он восьмого, папа.

— Я знаю, — сказал отец. — Я на всякий случай. По числу.

И ушёл.

Лена сидела одна при лампе, перед остывшим самоваром, перед книгой Маха и остатками пирога. Из-за рояля звучала скрипка Ференца. Фёкла на кухне гремела посудой. Часы на соборе били одиннадцать.

А на крыше, над окном столовой, что-то тихо, мерно, звонко стучало. Кап. Кап. Кап.

Лена подошла к окну, отодвинула штору.

С крыши капало. Первый раз за эту зиму. Двадцать третьего февраля — по новому стилю, по числу, по Фёкле, по Красной армии, по её несуществующему дню рождения — с крыши пошла капель. Сосулька над окном, длинная, толстая, мутная, висевшая с ноября, истекала водой, и капли падали на подоконник снаружи, на снег, и пробивали в нём маленькие тёмные дырочки, одну за другой, ровно, как пули.

Оттепель.

Лена стояла у окна и смотрела, как капает. И думала о том, что через две недели ей исполнится двадцать. По-настоящему. Восьмого марта. И что за эти две недели — те самые, которые у страны отняли, — с крыши стечёт вся зима.

Конец двенадцатой главы.

Глава 13. Двадцать лет

…Так идут державным шагом — Позади — голодный пёс, Впереди — с кровавым флагом, И за вьюгой невидим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз — Впереди — Исус Христос.

А. Блок, «Двенадцать», январь 1918

13.1. Брест

Мир подписали третьего марта, в воскресенье, в Брест-Литовске, в бывшем офицерском собрании крепости, а в Томск об этом узнали четвёртого, в понедельник, к обеду, и до вечера город не знал, что делать — радоваться или плакать.

Лена узнала в клиниках.

Она мыла руки после перевязок — был седьмой час утра, Мыш начинал обход рано, — когда в ординаторскую вошёл молоденький ассистент, тот самый, что курил у печки в январе, когда Мыш рассказывал про Шингарёва. Он был в пальто, с газетой, мокрой от снега, и лицо у него было такое, будто он увидел привидение.

— Подписали, — сказал он. — Мир. С немцами.

Старый терапевт, которого в клиниках звали «дедушкой» и который сидел у стола над историей болезни, поднял голову.

— На каких условиях?

Ассистент развернул газету и стал читать — сбивчиво, перескакивая через строчки, как читают, когда не верят тому, что читают. Польша. Литва. Курляндия. Лифляндия. Эстляндия — «до линии, указанной…». Финляндия — вывести войска. Украина — признать независимость, заключить мир с Радой, которую сами же выгнали из Киева. Карс, Ардаган, Батум — туркам. Армия — демобилизовать. Флот — разоружить, увести в порты. Контрибуция — сумма не названа, будет «дополнительным соглашением».

Он дочитал и опустил газету.

В ординаторской было тихо. За окном, во дворе клиник, санитарная лошадь жевала сено. Капало с крыши — первый раз за неделю отпустило.

— Сколько это? — спросил дедушка. Тихо, сухо, как спрашивал на обходе температуру. — Сколько земли? Сколько людей?

Ассистент не знал. Никто не знал. Потом, через неделю, в газетах напишут: миллион квадратных вёрст, пятьдесят шесть миллионов населения, треть железных дорог, три четверти угля и железа. А сейчас никто не знал, и это было даже страшнее, чем знать.

— Ленин сам его назвал «похабным», — сказал ассистент. — Тут написано. Цитата. «Похабный мир». Сам.

Дедушка встал, подошёл к окну и долго смотрел на санитарную лошадь.

— Моя мать — из Ковно, — сказал он, не оборачиваясь. — Литва. Она там похоронена. — Пауза. — Теперь это Германия.

И пошёл на обход.

К обеду город раскололся.

У губернаторского дома, у ревкома, на площади Революции, собрался митинг. Небольшой — человек триста, четыреста: красногвардейцы, рабочие с железной дороги, мадьяры в серо-голубых шинелях, какие-то люди в кожанках. Оркестр — тот же, из пяти человек, с румыном-скрипачом из «Европы», — играл «Интернационал». На крыльце ревкома, под красным флагом, говорил Беленец. Лена шла мимо, из клиник, и слышала обрывки: «Передышка… выиграть время… сохранить Советскую власть… германский пролетариат поднимется… через полгода, товарищи, через год, на развалинах империализма…» Ему хлопали. Не все.

А через площадь, напротив, в соборе, звонили.

Никто не объявлял службы. Ревком не разрешал и не запрещал — ревком, кажется, просто забыл о соборе. Но в соборе звонили — медленно, тяжело, в один колокол, как звонят по покойнику, — и в собор шли люди. Сами. Без приказа. Старики в бобрах, бабы в платках, гимназисты, офицеры в штатском, купцы, чиновники с заклеенными кокардами, студенты. Шли молча, с опущенными головами, мимо митинга у ревкома, мимо оркестра, мимо Беленца на крыльце, — шли и входили в собор, и там, Лена знала, хотя сама не вошла, служили молебен «о страждущем Отечестве». Служили не по чину, не по уставу — по сердцу. Как служили в пятнадцатом году, когда сдали Варшаву.

Две толпы стояли друг против друга через площадь — у ревкома и у собора — и не смотрели друг на друга. И оркестр играл «Интернационал», а колокол бил по покойнику, и звуки смешивались над площадью, над талым снегом, над лужами, в которых отражалось серое мартовское небо, — и получалось что-то страшное и смешное сразу, как похороны с гармошкой.

А посередине, между двумя толпами, на углу у аптеки, стоял Очумелов.

Лена увидела его не сразу, а когда увидела — остановилась.

Он стоял в своей шинели, при шашке, которую ему вернули ещё в ноябре, при ревкоме, — и на груди у него, как всегда, алел огромный красный бант. А на левом рукаве, повыше локтя, чернела широкая креповая лента. Траурная. Как у Нехлюдова по Шингарёву.

Бант и креп. Сразу.

И Очумелов не просто стоял. Он поворачивался. Когда со стороны ревкома доносилось особенно громкое «ура» или к нему проходил кто-нибудь в кожанке, — он поворачивался к ревкому, грудью, бантом вперёд, а левую руку, с крепом, убирал за спину. А когда из собора выходил кто-нибудь в бобрах или мимо проходила барыня в каракуле, крестясь, — он поворачивался к собору, левым боком, крепом вперёд, и бант прикрывал правой рукой, будто от ветра, и лицо у него делалось скорбное, и он вздыхал.

— Елисей Петрович, — сказала Лена, подойдя. Она не могла удержаться. — Вы — за мир или против?

Очумелов посмотрел на неё. Узнал. Поднёс руку к фуражке — потом отдёрнул, не зная, можно ли, — она дочь члена ревкома, но она же и подпольщица, он что-то слышал, он не знал наверняка, — и опустил руку.

— Я, барышня, — сказал он с достоинством, — по обстоятельствам. — Пауза. — Мир — это, с одной стороны, конечно, передышка, и германский пролетариат, и всё такое. С другой стороны — Польша, Литва, Отечество. Обидно. — Он вздохнул. — А я человек служивый. Мне что прикажут — то и чувствую. А пока не приказали — я, стало быть, на всякий случай. И так, и этак.

— А Елдырин?

— Елдырин — со мной, — сказал Очумелов. — Елдырин, повернись к барышне.

Елдырин, стоявший за ним с фонарём, хотя был день, повернулся. У него тоже был бант. И тоже креп. Только поменьше — по чину.

Лена шла домой и смеялась. А потом перестала смеяться, потому что подумала: а чем Очумелов хуже всех? Всех, кто стоял на этой площади? Город был — бант и креп. Одна половина радовалась, другая плакала, и каждая была уверена, что права. А Очумелов просто носил на себе обе половины сразу. Он был — весь город. Честнее всех.

Отец пришёл вечером. На час. За бельём.

Он вернулся в ревком двадцать четвёртого, на следующий день после её не-дня-рождения, — терапевт из клиник ругался, Лена ругалась, Фёкла крестилась и плакала, — и ушёл, худой, сутулый, в шинели поверх сюртука, в пледе под шинелью, который Лена заставила его надеть. С тех пор он ночевал в губернаторском доме. Приходил раз в три дня, на час, за чистым бельём, за едой, которую Фёкла собирала ему в узелок, за лекарствами, которые Лена ему отмеряла. Кашлял меньше. Но кашлял.

Он вошёл, снял шапку и сел на лавку в сенях, не раздеваясь. Отдышался. Лицо у него было серое, усталое — и при этом какое-то странное, Лена не сразу поняла какое. Потом поняла. Он был счастлив. И виноват. Сразу. Как Очумелов с бантом и крепом.

— Ты знаешь? — сказал он.

— Знаю.

— Передышка, Леночка, — сказал отец. Он смотрел не на неё, а на свои калоши, мокрые, в грязи. — Это передышка. Мы выиграли время. Немцы стояли под Псковом. Ещё неделя — и они были бы в Петрограде. Тогда — всё. Конец. А так — мы живы. Советская власть жива. Революция жива. А земли… — Он поморщился, как от зубной боли. — Земли вернём. Германия долго не продержится. Там — голод. Там — забастовки. Там Либкнехт. Через полгода, через год — там будет то же, что у нас. И тогда этот договор — бумажка. Его порвут. Немецкие рабочие порвут.

— Вы проиграли полстраны, папа, — сказала Лена.

Отец поднял на неё глаза.

Он не стал спорить. Лена ждала, что он будет спорить, — как спорил в феврале, у постели, о диктатуре, о кризисе, о родах и гангрене. Она приготовилась. А он не стал. Он посмотрел на неё долгим, усталым взглядом поверх очков — и опустил глаза.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, Леночка.

И это было хуже спора.

Он посидел ещё немного на лавке. Потом встал, взял узелок, который Фёкла сунула ему в руки, — щи в горшке, обвязанном полотенцем, хлеб, две варёные картошки, сало, — и пошёл к двери. У двери обернулся.