Доктор Живая

Список, конечно, не хранился в секрете. Его через неделю читал весь город, и над ним смеялись, и его перепечатывали от руки, и кто-то вывесил его копию на стене управы рядом с рапортом Очумелова о жалованье за несуществующие дни. Очумелов объяснял потом, что составлял список «в целях защиты граждан женского пола от анархистского произвола», чтобы знать, кого охранять. Ему никто не верил, и никто не наказал.

А «глаз косит (левый)» Лена запомнила.

Она пришла домой с «вторника» и долго ходила по мезонину, от окна к двери и обратно, — смеясь, и не смеясь, и снова смеясь. Это было смешно. Это было чудовищно смешно: Кошеварова на ковре, жена ветеринара со своими тридцатью двумя годами, Нехлюдов с «Крейцеровой сонатой», генеральша, которая хотела телеграфировать архиерею. «Три часа — как в бане». Она хохотала, вспоминая, — одна, в мезонине, при лампе.

А потом перестала смеяться.

Потому что поняла — медленно, по-медицински, как ставят диагноз, сначала по симптомам, потом по сумме симптомов, — что страшно не это. Не листок. Листок был глупый, грубый, безграмотный, с опечатками, подписанный неизвестно кем, неизвестно где — в Саратове? У анархистов? Его сочинил, наверное, какой-нибудь пьяный шутник, или провокатор, или гимназист. Это было видно сразу. Любой, кто прочёл хотя бы один настоящий декрет — о мире, о земле, о браке, о церкви, — видел: это не декрет. Стиль не тот. Слова не те.

Страшно было другое. Страшно было, что они поверили.

Не дуры. Не старухи. Кошеварова — образованная женщина, читала Мопассана в подлиннике. Генеральша — дочь сенатора. Жена податного инспектора кончила Высшие женские курсы в Петербурге. Они прочли — и поверили. Сразу. Без сомнения. Как Лена поверила бы в декабре, что в Петрограде восстание, если бы ей сказали.

Почему?

Потому что после «на месте» — можно поверить во что угодно. После заколотых в постелях — можно. После «караул устал». После «гражданка Трофимова, техническая служащая, свободна». После контрибуции, после реквизиций, после Швондера с его «мезонин подлежит». После того, как самозванец в бескозырке собрал серьги и серебро за два дня, а ревком отдал ему автомобиль. Если можно — это, — почему нельзя «экземпляры по ордеру»? Где граница? Кто её проведёт?

Её больше не было. Границы. Вот что было страшно. Не то, что сделали, а то, что теперь любому слуху верили, потому что больше не было ничего, во что нельзя было бы поверить.

Отец пришёл вечером, за бельём, — за день до того вечера, когда они смеялись над сыном лейтенанта Шмидта, — и она показала ему листок.

Отец прочёл. Поморщился — как морщатся от дурного запаха.

— Анархистская провокация, — сказал он. — Саратов. Мы знаем. Это напечатали в какой-то бульварной газетке в Саратове, анархисты-индивидуалисты, а может, и не анархисты — может, черносотенцы. Чтобы дискредитировать. Его уже опровергли. В «Известиях». И в «Правде». — Он положил листок на стол. — Мерзость. Грязная мерзость.

— А вы бы смогли? — спросила Лена.

Отец поднял глаза.

— Что?

— Издать такой. Настоящий. — Лена смотрела на него. — Если бы это было нужно для революции. Если бы Ленин сказал: это нужно. Это — классовая необходимость. Брак — буржуазный институт, вы же сами пишете. Энгельс пишет — «Происхождение семьи». Если бы сказали: отмирание семьи, как отмирание государства, через диктатуру, временно, — вы бы смогли?

Отец молчал.

Он молчал долго. Не потому, что не знал ответа, — Лена видела, что он знает. Он молчал, потому что ответ был — и он его взвешивал. Как взвешивают на аптекарских весах: сколько можно, а сколько уже яд. Он смотрел на листок, на лиловые расплывшиеся буквы, — и Лена видела, как у него в голове идёт эта работа: Энгельс, «Происхождение семьи, частной собственности и государства», отмирание, Коллонтай, «свободная любовь», декрет о гражданском браке, декрет о разводе… Он искал границу. Где она? Здесь? Или дальше?

— Нет, — сказал отец наконец.

Но он сказал это не сразу. Через полминуты. Через тридцать секунд. Лена посчитала — машинально, как пульс: двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

И эти тридцать секунд были страшнее декрета.

Потому что честный человек, её отец, профессор, который плакал рядом с самозванцем, вспоминая «Очаков», который выхаживал в девяносто девятом году студентов, который отдавал последние деньги на партию, — честный человек не знал сразу. Ему нужно было тридцать секунд, чтобы найти, где граница. Он нашёл. Он сказал «нет». Но — через тридцать секунд.

А что будет, когда ему понадобится сорок? Минута? Когда граница отодвинется ещё — на один декрет, на одну передышку, на одно «временно»?

Лена взяла листок со стола, сложила вчетверо и спрятала в карман. Отец смотрел на неё.

— Зачем тебе?

— Для коллекции, — сказала Лена. — У тебя — списки. У меня — декреты.

И ушла наверх. А отец остался в столовой, под лампой, один, и долго сидел, глядя в стол.

Листок она положила в нишу. За медведей. Поверх протокола думы, поверх снимков из мансарды, поверх керенок, облигаций и маминого золота. Это был первый документ её подполья. Она ещё не была в подполье — это будет через несколько часов, этой же ночью. Но листок она уже положила туда.

13.4. Подполье

Марья Павловна пришла в ту же ночь — с шестого на седьмое, — во втором часу, когда весь дом спал.

Она постучала не в дверь, а в окно мезонина. Камешком. Тихо — раз, другой, третий. Лена не спала — она лежала в темноте и думала о листке с «экземплярами», который только что положила в нишу, о тридцати секундах отцовского молчания, — и, услышав стук, сначала решила, что это капель. Потом поняла. Подошла к окну. Внизу, у калитки, на снегу, в синей мартовской темноте стояла высокая прямая фигура в широкой шубе и мужском треухе.

Лена спустилась — босиком, в шубе поверх рубашки, с валенками в руке, мимо кабинета, где никого не было, мимо гостиной, где за роялем спал Ференц, — она слышала его дыхание, ровное, сонное, — мимо кухни, где храпела Фёкла. Открыла дверь.

— Одевайся, — сказала Марья Павловна. — Тепло. Мы далеко.

— Куда?

Марья Павловна посмотрела на неё. Лицо её в темноте было неразличимо — только глаза, светлые, ясные, блестели.

— Ты дочь Катерины Михайловны, — сказала она. — Пора.

Они шли через весь город, как шли год назад, в марте, на Вознесенское кладбище копать клад. Тем же путём — через Заисточье, через спящие улицы, мимо тёмных домов, — только теперь была не мёрзлая зима, а мартовская оттепель, и под ногами вместо скрипучего снега была каша, слякоть, лужи, затянутые к ночи тонким ледком, который хрустел и проваливался, и валенки промокали. Марья Павловна шла впереди, не оглядываясь, прямая, как палка, и Лена шла за ней, и обе молчали.

Только на углу Татарской, у мечети, Марья Павловна остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Ты знаешь, на что идёшь?

— Знаю.

— Нет, не знаешь. — Марья Павловна помолчала. — Это не перепечатка стихов. Это не секретарство на съезде. Это — подполье. Если возьмут — не отпустят. Отец не поможет. Отец, может быть, сам подпишет. — Пауза. — Слышала про «на месте»?

— Слышала.

— Это про нас. — Марья Павловна повернулась к ней. — Я не должна тебя вести. Я обещала Катерине Михайловне, что ты будешь жить. Учиться. Врачом. С дипломом. Она хотела, чтобы ты жила. А я веду тебя туда, где убивают. — Она помолчала. — Но она бы пошла. Она бы сама пошла. Ты — её дочь. Я не могу тебя не вести.

Лена молчала.

— Можешь вернуться, — сказала Марья Павловна. — Сейчас. Я пойму. Я никому не скажу. И она бы поняла.

Лена посмотрела назад — на тёмную улицу, на гору, где за домами был её дом, мезонин, медведи, ниша, — и вперёд, на Марью Павловну, на её светлые глаза в темноте.

— Пойдёмте, — сказала она.

И они пошли дальше.

Это был тот же флигель. Лена узнала его сразу: деревянный дом в Заисточье, вросший в землю, — теперь не в сугробы, а в серую ноздреватую кашу, — двор, поленница, собачья будка. И собака — та же, лохматая, злая, на цепи, — рвалась и хрипела, и та же старуха в шали вышла на крыльцо и цыкнула на неё. Ватные одеяла на окнах. Студент с наганом в сенях — другой, не тот, что в январе, но такой же: молодой, бледный, в шинели, с папиросой в рукаве.

В январе здесь было заседание думы. Сорок человек при одной свече. Правительство автономной Сибири. Министры, которых выбирали шёпотом, и Вологодский, избранный заочно, без согласия.

Теперь здесь было пятеро. И две свечи.

Михайлов сидел за столом, у свечи, — в том же чужом пиджаке, в тех же валенках с Тайги, только побритый, — и что-то писал. Рядом с ним сидел человек, которого Лена знала по съездам семнадцатого года: Марков, эсер, депутат Учредительного собрания от той же Томской губернии, — сухой, с бородкой, в очках, похожий на земского учителя. Третий — Линдберг, тоже депутат, тоже эсер, — высокий, светловолосый, с северным, как будто финским, лицом. Они — Лена знала, Марья Павловна говорила по дороге, — были то, что осталось в Томске от январского правительства. Дербер уехал во Владивосток. Министры разъехались — кто в Харбин, кто в Читу, кто неизвестно куда. А эти остались. Чтобы готовить.

— Готовить что? — спросила тогда Лена.

— Весну, — ответила Марья Павловна.

А у печки, в тени, сидели двое военных.

Они были в штатском. Но Лена поняла, что они военные, ещё с порога — так, как понимала на вокзале второго января, глядя на офицеров в чужих пальто: по тому, как они сидели, как держали плечи, как повернули головы на скрип двери. Один был старше — лет под сорок, высокий, плотный, с тёмными усами, закрученными чуть кверху, с красивым, крупным, властным лицом и с той особенной осанкой, какая бывает у людей, которые знают, что на них смотрят, и которым это нравится. Он был одет хорошо, даже щеголевато, — в тёмную пиджачную пару, в крахмальный воротничок, в галстук с булавкой, — и сидел нога на ногу, как сидят в партере. Второй — моложе, гораздо моложе, лет двадцати семи, невысокий, широкоплечий, в простом сером пальто не по росту, слишком длинном, с подвёрнутыми рукавами, — сидел на лавке у печки, наклонившись вперёд, опершись локтями о колени, и грел руки.

— Товарищи, — сказала Марья Павловна. — Это Трофимова. Елена Петровна. Я за неё ручаюсь.

Михайлов поднял голову от бумаг и кивнул — коротко, как кивнул в ночь разгона, когда её выводили. Своей.

— Мы знакомы, — сказал он. — Елена Петровна вела протокол в январе. Здесь же. — Он помолчал. — И раньше. Её вывели из квартиры кооператора по распоряжению отца. Она не хотела уходить.

Старший из военных посмотрел на Лену внимательно. Чуть прищурясь. Как смотрят из партера на актрису, вышедшую на сцену в первый раз.

— Дочь Трофимова? — сказал он. Голос у него был звучный, поставленный, бархатный — голос, который привык, чтобы его слушали. — Члена ревкома?

— Да, — сказала Лена.

— Любопытно, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была красивая и холодная. — Очень любопытно. Дочь члена ревкома — в подполье против ревкома. — Он повернулся к Михайлову. — Павел Яковлевич, вы уверены?

— Я уверена, — сказала Марья Павловна.

Старший посмотрел на неё — на её стриженую седую голову, на енотовую шубу, на руки в шрамах. И улыбка у него стала чуть другой — почтительной.

— Если Марья Павловна уверена, — сказал он, — то и я уверен.

Он встал и поклонился Лене — коротко, по-военному, щёлкнув каблуками, хотя был в штатских ботинках, и щелчка не получилось. Протянул руку.

— Алмазов, — сказал он.

Только это. Фамилию — или то, что выдавал за фамилию.

Рука у него была сухая, сильная, тёплая. Он задержал её руку в своей на секунду дольше, чем нужно, — Лена это заметила, она теперь замечала такие вещи, Гомаровский научил, — и отпустил.

— Полковник… — начал было Михайлов.

— Просто Алмазов, — сказал Алмазов. — Служащий кооперативного союза «Закупсбыт». Вот мои документы. — Он похлопал себя по карману. — Вполне законные. Почти.

«Закупсбыт».

Лена вздрогнула. Он заметил — он, кажется, замечал всё.

— Вам знаком «Закупсбыт», Елена Петровна?

— Немного, — сказала Лена. Голос у неё был почти ровный. — Я перепечатывала для них. Летом. Для их юрисконсульта.

— Для Гомаровского? — Алмазов поднял бровь. Совершенно так, как поднимал бровь Гомаровский. — Евгения Станиславовича? Как же. Знаю. Блестящий юрист. Блестящий циник. Уехал, кажется, в Харбин? Умный человек. — Он сел обратно, нога на ногу. — Через него «Закупсбыт» и дал нам первые удостоверения. Он оставил кое-какие… бланки. Перед отъездом. В конторе. — Пауза. — Он ничего не делает даром, этот господин. Но иногда он делает что-то, ничего не говоря.

Лена молчала. Сердце у неё стучало. Гомаровский — оставил бланки. Для подполья. Перед отъездом. «Я беру только то, что мне дают». А сам — давал. Молча. Как оставил ей номер четырнадцатый до первого февраля. Как оставил клочок в камине. Как сказал про шубу.

— У вас, Елена Петровна, — сказал Алмазов, — случайно не сохранилось чистых бланков «Закупсбыта»? С лета? С шапкой? Нам нужно ещё удостоверения. Для людей. Служащим кооперации ездить по губернии — можно. Офицерам — нельзя.

Лена подумала.

Бланки были. Пачка — штук сорок, — плотная хорошая бумага, с типографской шапкой «Сибирский кооперативный союз “Закупсбыт”. Томское отделение», — лежала у неё в мезонине, в ящике стола, под гербарием. Гомаровский дал ей их в августе, когда она перепечатывала проект положения об областной думе, — «на черновики, мадемуазель, у нас её много», — и она так и не использовала их: жалко было, слишком хорошая бумага.

— Есть, — сказала она. — Сорок штук.

Алмазов улыбнулся — уже не холодно.

— Мадемуазель, — сказал он, — вы клад.

Она не знала, что ответить, — и в эту секунду младший у печки, тот, что грел руки, поднял голову и сказал негромко:

— Алексей Николаевич, не пугайте барышню. Она к нам не за комплиментами пришла.

И Лена посмотрела на него.

Он встал. Невысокий — ниже её на полголовы, может быть. Широкоплечий, крепкий, ладный, как бывают ладны крестьянские парни, которые с детства косят и колют дрова. Пальто на нём было действительно не по росту — чужое, с чужого плеча, как у Марьи Павловны енотовая шуба, — с рукавами, подвёрнутыми на два оборота. Лицо — простое, открытое, широкоскулое, совсем не офицерское, скорее мужицкое: светлые, почти белые брови, светлые глаза — серые, прозрачные, спокойные, — нос картошкой, твёрдый подбородок, короткие светлые усы. Волосы — русые, коротко остриженные, торчащие ёжиком. Ни красоты, ни осанки Алмазова, ни его бархатного голоса. Обыкновенный. Его можно было принять за приказчика, за мастерового, за сельского учителя.

Только на груди, под распахнутым пальто, на сером штатском пиджаке, Лена увидела — маленькую, едва заметную, — розетку. Ленточку. Оранжевую с чёрным. Георгиевскую.

— Пепеляев, — сказал он. — Анатолий Николаевич.

Он протянул руку — и Лена пожала её. Рука была шершавая, жёсткая, с мозолями на ладони — от шашки? от поводьев? от лопаты в окопах? — тёплая, сильная. Он пожал её руку коротко, крепко, как жмут руку товарищу, — и сразу отпустил. Не задержал ни на секунду.

— Вы томичка, — сказал он. Не спросил — сказал. Он чуть окал, по-сибирски, мягко, как окали все старожилы, как окала Фёкла. — Я тоже. Здешний. Отец — генерал, в отставке теперь, здесь же живёт. Может, видели — старик с палкой, по утрам гуляет.

— Видела, — сказала Лена. Она действительно видела — высокого седого старика с палкой, в генеральской шинели без погон. — Он кормит голубей у собора.

— Кормит, — сказал Пепеляев и улыбнулся. Улыбка у него была неожиданная — широкая, детская, с ямочкой на щеке, — и лицо от неё стало совсем молодым, моложе двадцати семи. — Это он любит. Голубей. Говорит — единственные, кто его теперь слушается.

Лена засмеялась.

Потом они сидели у печки — все, кроме Михайлова, который писал, — и говорили. Вернее, говорили Алмазов и Михайлов, и Марков, и Линдберг. О весне. О чехах. Чехословацкие эшелоны шли через Тайгу на восток, во Владивосток, — пятьдесят, шестьдесят тысяч человек, вооружённых, организованных, с офицерами, — шли по договору с Совнаркомом, на родину, через Японию и Америку, на Западный фронт, воевать с Германией. И с ними можно было договориться. Если правильно поговорить. Если — весной — что-нибудь случится. О Новониколаевске, где у Алмазова была своя организация. Об Омске. О Красноярске. О том, сколько в Томске офицеров — бывших, демобилизованных, сидящих по квартирам без дела, без денег, без погон, — и сколько из них готовы. О винтовках. О патронах. О том, где их взять.

Лена слушала — и запоминала. Как запоминала на лекциях. Это было — её дело. Она поняла это сразу.

Её дело было: машинка, бумага, ниша.

Михайлов объяснил потом, в конце, когда все уже собирались. Ей нужно будет печатать — воззвания, списки, шифры, удостоверения на бланках «Закупсбыта». Хранить — у себя, в надёжном месте, — бумаги, которые нельзя держать здесь, во флигеле, где могут быть обыски. Носить — из флигеля в город, из города во флигель, на Тайгу, на пристань, в казармы, в лазареты, — записки, пакеты, иногда деньги.

— Вы медичка, — сказал Михайлов. — Вам все двери открыты. В казармы — к больным. В лазареты. В тюрьму даже — там тиф, туда врачей пускают. В ревком — к отцу. Никто не обыщет медичку с сумкой. — Он помолчал. — И у вас дома стоит красногвардеец. Мадьяр. Из интернационального отряда. Нам говорили. Это — лучшая защита. Кто будет искать подполье в доме, где живёт красногвардеец?

— Есть надёжное место? — спросил Алмазов.

Лена подумала о медведях. О нише. О золоте, о керенках, о снимках, о протоколе думы, о листке с «экземплярами».

— Есть, — сказала она.

Алмазов посмотрел на неё внимательно, с тем же прищуром — как из партера.

— Не спрашиваю где, — сказал он. — Чем меньше знают, тем лучше. — И улыбнулся. — Вы, мадемуазель, кажется, созданы для этого дела. Самообладание. Голова. Внешность — располагающая и… незабываемая. — Он помолчал. — Опасное сочетание. Для подполья — незабываемая внешность плохо. А для сцены — прекрасно. Вы не пробовали на сцену?

— Нет, — сказала Лена. И вспомнила Ольгу в артистической: «У вас фигура для сцены».

— Попробуйте, — сказал Алмазов. — Театр — лучшее прикрытие на свете. В театре все кого-то играют. Никто не удивится, что вы — не та, за кого себя выдаёте. — Он встал, надел пальто — хорошее, с бобровым воротником. — Я сам когда-то думал — не пойти ли в актёры. Не вышло. — Он засмеялся. — А теперь я играю каждый день. Служащий «Закупсбыта» Алмазов. Хорошая роль. Маруся — жена — говорит, мне идёт.

И, поклонившись Марье Павловне, вышел первым — в сени, во двор, мимо собаки, которая на него почему-то не залаяла.

Лена смотрела ему вслед. В нём было что-то от актёра — Алмазов сам это знал и, кажется, этим гордился: голос, осанка, улыбка, жест, то, как он вставал, как кланялся, как держал руку, как смотрел. Как будто он всё время был на сцене и видел зал. Он ей понравился — и не понравился. Он был похож на Гомаровского — и не был. Гомаровский смотрел, как юрист: оценивая. Алмазов смотрел, как актёр: проверяя, какое производит впечатление.

— Он себя любит, — сказала Марья Павловна тихо, у Лены над ухом. — Очень. Но он храбрый. И умный. И он нужен. — Пауза. — Таких, как он, история любит. Ненадолго.

Пепеляев уходил последним.

Он задержался у печки — заливал угли водой из ковша, чтобы не было дыма из трубы, когда рассветёт, — аккуратно, неторопливо, по-хозяйски, как, наверное, заливал костры в окопах. Потом надел шапку — простую, ушанку, — и пошёл к двери. Лена с Марьей Павловной стояли в сенях.

Во дворе было темно и скользко. Ночью подморозило, и лужи затянуло ледком, и двор был — сплошной каток. Собака лежала у будки, свернувшись, и смотрела на них жёлтыми глазами. Цепь её — длинная, тяжёлая, ржавая — тянулась через весь двор, от будки до крыльца, и лежала на льду поперёк дороги, как змея.

Пепеляев перешагнул через цепь. Обернулся. Увидел, что Лена — в валенках, на скользком крыльце, — остановилась перед цепью.

Он подал ей руку.

Просто, не думая, как подают руку женщине, которая перешагивает через канаву. Ладонь — открытую, шершавую, широкую. Лена взяла её. Шагнула через цепь. Нога поехала на льду — он удержал. Крепко. Одним движением.

И сразу отпустил.

Не задержал. Ни на секунду. Как будто её рука была не рукой женщины, а — рукой товарища, которому надо было помочь перешагнуть. Помог — и всё.

— Скользко, — сказал он. — Осторожней, Елена Петровна. До свидания. — И, кивнув Марье Павловне: — Марья Павловна.

И пошёл со двора — в темноту, в серое пальто не по росту, в ушанке, — и за калиткой свернул налево, к реке, и пропал.

Лена стояла во дворе, у собачьей цепи, и держала свою руку — правую, ту, за которую он её держал секунду, — в левой, как держат обожжённую.

Она не понимала, что с ней.

Он не смотрел на неё так, как смотрели все. Ни разу. За весь этот час у печки — ни разу. Алмазов смотрел — из партера, оценивая, задержав руку. Михайлов смотрел — как на свою, на товарища. Марков и Линдберг — не смотрели вовсе, им было не до того. А Пепеляев — смотрел. Но не так. Он смотрел на неё, как смотрят на человека. На равного. Слушал, когда она говорила, — внимательно, наклонив голову. Отвечал — просто, без комплиментов, без «мадемуазель». Он ни разу не посмотрел на её губы. На её шею. На её грудь под шубой. На её ноги в валенках. Ни разу. Она это знала — она теперь знала, куда смотрят мужчины, она чувствовала это кожей, как чувствуют сквозняк.

И именно это — то, что он не смотрел, — было сильнее всего, что она чувствовала за этот год.

Полгода её брали. Гомаровский брал — подарками, деньгами, телом, «я беру только то, что мне дают». Грушницкий хотел взять — за калиткой, в Лагерном саду. Великопольский хотел — у костра, робко. Ионыч сватался — перечисляя доходы. Красный командир с усиками — «позвольте проводить». Даже Алмазов — сегодня, сейчас — задержал руку на секунду дольше.

А этот — не брал. Ничего. Подал руку через цепь — и отпустил.

У него было кольцо на пальце. Лена заметила — когда он грел руки у печки. Обручальное, гладкое, золотое, на безымянном. И он сказал — между делом, когда говорили о Новониколаевске, о том, где прятать оружие, — сказал: «У меня жена с сыном у отца. Если что — туда не ходите. За домом смотрят». Сказал просто. Без позы. Без вздоха. Жена с сыном. У отца. Если что.

— Хороший человек, — сказала Марья Павловна, когда они шли обратно, через Заисточье, по гололёду, в синих предрассветных сумерках. — Анатолий Николаевич. Таких мало. — Она помолчала. — Солдаты его любят. Он с ними — как с братьями. Он в окопах с ними сидел, из одного котла ел. Он им — не «ваше благородие». Он им — Анатолий Николаевич.

Лена молчала.

— Он женат, — сказала Марья Павловна. Не глядя на неё. — Очень. Жену любит. Сына. — Пауза. — Я видела, как ты на него смотрела.

— Я не смотрела.

— Смотрела, — сказала Марья Павловна. — Как Катерина Михайловна смотрела на Симонсона. На этапе. — Она помолчала. — Он ей тоже — ничего. Руку не задерживал. Он был — чистый. Как этот.

Лена остановилась.

— Мама… смотрела на Симонсона?

Марья Павловна не ответила. Она шла дальше, прямая, в енотовой шубе, по гололёду, ставя ногу ровно. Лена догнала её.

— Марья Павловна. Мама — смотрела на Симонсона? Как я? Так?

— Это было давно, — сказала Марья Павловна. — На этапе. В восемьдесят девятом. — И, помолчав: — Его убьют первым.

— Симонсона?

— Нет. Симонсон умер давно. — Марья Павловна посмотрела на неё. — Пепеляева. Таких, как он, убивают первыми. Или последними. Середины у них не бывает.

Лена шла рядом с ней и думала: как мама в легенде. Человек, который не берёт. Который подаёт руку через цепь — и отпускает. Который чистый.

Она не знала тогда, что ошибается. Что у Пепеляева будет середина — долгая, страшная, — и что его убьют не первым и не последним, а через двадцать лет, в тридцать восьмом, в Новосибирске, во дворе тюрьмы. Она не знала ничего этого. Она шла по гололёду в синих сумерках, держа правую руку в левой, как обожжённую.

Дома, в мезонине, она достала из ящика стола, из-под гербария, пачку бланков «Закупсбыта». Сорок штук. С типографской шапкой.

Гомаровский дал ей их в августе — «на черновики, мадемуазель». И оставил ещё — в конторе, перед отъездом, для подполья. Молча. Ничего не сказав.

Она положила бланки рядом с «Ундервудом». Завтра — нет, сегодня, уже светало — она начнёт печатать удостоверения. Для служащих «Закупсбыта» Алмазова и других.

Работа подполья — на бумаге Гомаровского.

Она подумала, что он бы оценил. И засмеялась вслух, одна, в мезонине, на рассвете. И этот смех был впервые не горький.