Доктор Живая

Лена стояла у окна столовой и слушала грачей.

Двадцать лет. Двадцать огарков. Одна ниша, почти полная. Одна фотография. Один флакон, который она не открыла. Одна рука, которую подали через собачью цепь — и отпустили.

И одна скрипка внизу, которая смолкла на полуноте, когда она кончила печатать.

Она легла под утро и уснула сразу. И ей впервые за много ночей ничего не снилось — ни лучевой нерв, ни номер четырнадцатый, ни мама. Только грачи. Чёрные, на голых берёзах. Кричали.

Конец тринадцатой главы.

Глава 14. Сцена

Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

В. Маяковский, «Послушайте!», 1914

14.1. Лебядь

Ольга пришла за ней второго апреля, в понедельник, в полдень, и стояла у калитки, не входя, в котиковой шубке с горностаем, в шляпке с вуалеткой, с муфтой, — как приходят дамы с визитом в провинциальный дом, где не уверены, что их примут.

Фёкла увидела её из кухонного окна, долго разглядывала, потом вытерла руки о фартук и пошла наверх.

— Барышня, — сказала она в дверях мезонина. — Там до тебя. Актёрка. — Она помолчала. — В котике. С горностаем. Как у тебя была, которую сняли.

Лена спустилась.

Она не видела Ольгу с восьмого марта, с митинга работниц, когда та кивнула ей со сцены, как партнёрше, а Лена не ответила, но и не отвернулась. Почти месяц. Месяц подполья — бланки «Закупсбыта», список офицеров по ключу «Потанин», ночные походы во флигель за собачьей будкой, Михайлов, Марков, Линдберг, Алмазов с его взглядом из партера, — и Пепеляев, которого она видела за этот месяц три раза, всегда при людях, всегда коротко, всегда через стол, и ни разу не дольше, чем нужно для дела. Месяц Великого поста, который Фёкла держала строго, по-старому, и Лена — вместе с ней, не из веры, а потому что мяса в городе всё равно не было.

— Мадемуазель, — сказала Ольга через калитку. — Я обещала, что весной будут вечера. Весна. — Она обвела муфтой мокрый двор, лужи, почерневшие сугробы у забора, капель с крыши. — Вечера будут. Пойдёмте. Я вас кое с кем познакомлю. Вы его, впрочем, знаете.

— Кого?

Ольга улыбнулась — той же улыбкой, что в артистической: усталой, некрасивой, умной.

— Лебядя, — сказала она. — Тима Лебядя. Помните мансарду?

Лена помнила.

Бывший «Интимный театр» был на Магистратской, в двухэтажном каменном доме с полукруглыми окнами, где до войны было «Варьете», до варьете — синематограф «Иллюзион», а ещё раньше, говорили, — портерная. Вход — с угла, под жестяным козырьком. Над входом, во всю ширину фасада, висела вывеска — старая, ещё с прошлого сентября, синими буквами по белому: «ИНТИМНЫЙ ТЕАТРЪ», с твёрдым знаком, который «Сибирская жизнь» отменила, а вывеска нет. А поверх неё, на фанерном щите, прибитом гвоздями, красными буквами по белому, без твёрдого знака и без ятей: «ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ТЕАТР МИНИАТЮР ГУБНАРОБРАЗА». Щит был меньше старой вывески, и из-под него, по краям, торчали синие буквы: слева — «ИНТИ», справа — «ТРЪ». Получалось: «ИНТИ… ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ТЕАТР МИНИАТЮР ГУБНАРОБРАЗА… ТРЪ».

Как в управе, подумала Лена. Медь под бумагой. «Уборная для господ гласных» — «Уборная для всех».

В зале было холодно и пусто. Стулья — венские, в беспорядке, половина перевёрнута на столы. Люстра — без лампочек, в паутине. Сцена — маленькая, с занавесом из малинового плюша, выцветшего до розового, с прорехой посередине, зашитой грубыми стежками. На сцене — стол, на столе — керосиновая лампа, папка, графин и стакан. А перед столом, на авансцене, спиной к пустому залу, лицом к заднику, на котором была нарисована неизвестно чья фигура с молотом, — стоял человек и кричал:

— Нет! Нет! Нет! Цепи надо рвать не руками! Руками — это буржуазно! Это — Самсон! Это — Библия! Это — поповщина! Цепи надо рвать — грудью! Вдохом! Пролетарий вдыхает воздух свободы — и цепи лопаются! Сами! От объёма лёгких! Понимаете? От объёма лёгких!

Перед ним, на сцене, стояли трое: двое молодых рабочих в косоворотках и одна девица в трико, все трое обмотанные бутафорскими цепями из картона, покрашенного серебрянкой. Они слушали и не понимали.

— Тимофей Игнатьевич, — сказала Ольга из зала. Негромко, но так, что её услышали на сцене. — Я привела.

Человек обернулся.

Лена узнала его не сразу. В сентябре он был — жёлтая кофта, длинные волосы, грим на скулах, мензурка в руке вместо бокала, «тело — совершеннейшая машина, её не прячут под чехол». Теперь — кожанка. Чёрная, новая, скрипучая, перетянутая ремнём с портупеей. А из-под кожанки, у ворота, торчал воротник — жёлтый. Той самой кофты. Он не снял её. Он надел кожанку поверх. Волосы — остриженные, но не коротко, а так, что они торчали вверх, как у человека, которого только что ударило током. На носу — пенсне, которого в сентябре не было. На груди, на кожанке, — красный бант. И из кармана кожанки торчали бумаги — с печатями.

— Мадемуазель! — сказал Лебядкин. — То есть — гражданка! То есть — товарищ! — Он спрыгнул со сцены в зал, легко, по-молодому, и пошёл к ним между перевёрнутыми стульями, раскинув руки. — Ольга Константиновна говорила. Я не поверил. Вы! Здесь! В моём театре!

— В вашем? — сказала Лена.

— В моём! — Лебядкин вынул из кармана кожанки бумагу, развернул, показал. — Мандат. Заведующий театральной секцией губернского отдела народного образования. Тимофей Игнатьевич Лебядкин. Подписано — комиссар просвещения. Печать. — Он ткнул пальцем в лиловый оттиск. — Всё — моё. Театр. Труппа. Репертуар. Реквизит. Бюджет. — Он понизил голос. — Бюджет, правда, пока в проекте.

Лена смотрела на него — на кожанку поверх жёлтой кофты, на бант, на пенсне, на мандат с печатью, — и вспоминала мансарду. Сентябрь. Ателье «Модерн», где он проявлял снимки. Двадцать человек — петроградские поэты, курсистки, актриса Ольга с пером. «Тело — машина». «Новая женщина революции — без корсета, без стыда, без лжи, свободная, как мотор». И как она, Лена, сказала «а я бы — да», и сняла перчатку, и чулки, и ходила босиком по крашеным доскам под магний. И восемь снимков, которые он потом продал — все восемь, — за кулисы «Интимного», юнкерам, кому придётся, и Гомаровский выкупил семь и негатив, а восьмой оставил себе.

В сентябре он снимал «свободное тело» для буржуазной публики. Теперь — ставил то же самое для пролетарской. С мандатом.

«Хамелеон», подумала Лена. Как Очумелов. Только с другой стороны. Очумелов менял банты, оставаясь полицейским. Лебядкин менял публику, оставаясь футуристом.

— Я готовлю «Мистерию»! — говорил Лебядкин, ведя их к сцене между стульями. — К Первому мая! Массовое действо! Под открытым небом, на площади Революции, на ступенях собора, — я уже договариваюсь, — или здесь, если будет дождь. «Мистерия освобождённого тела»! Три картины! — Он загибал пальцы. — Первая: «Труд, разрывающий цепи». Это — вот, — он кивнул на сцену, на троих в картонных цепях, — репетируем. Вторая: «Сибирь, сбрасывающая оковы». Женская фигура в мехах — меха спадают, под ними — она, нагая, юная, освобождённая! — Он посмотрел на Лену. — И третья. Главная. Апофеоз. — Он остановился. Повернулся к ней. Снял пенсне. — «Свобода на баррикадах».

— По Делакруа? — спросила Лена.

— По Делакруа! — Лебядкин просиял. — Вы знаете! Я знал, что вы знаете! «Свобода, ведущая народ»! Тысяча восемьсот тридцатый год! Баррикада, дым, мёртвые, и над ними — она! Во фригийском колпаке! С трёхцветным знаменем — у нас будет красное, разумеется, — с ружьём в другой руке! И грудь — обнажённая. — Он сказал это совершенно серьёзно, деловито, как сказал бы «и в руке — знамя». — Это важно. У Делакруа — обнажённая грудь. Это — символ. Свобода не прячется. Свобода — открыта. Как тело. Как правда.

Он смотрел на Лену. Не так, как смотрели мужчины, — не на губы, не на шею, не на грудь под шубой. Он смотрел, как смотрит фотограф на модель. Как Лена смотрела в анатомичке на препарат. Оценивая пропорции.

— Вы — идеальная Свобода, — сказал он. — Я знаю вашу… — Он поискал слово. — Вашу пластику. Я снимал вас. Помните? Восемь снимков. Я их помню наизусть. Каждый. Свет — справа, магний, ваше плечо, линия шеи, когда вы повернули голову. Восьмой — лучший. Вы смотрите прямо в объектив. Как будто — вызов. Как будто — «а я бы — да». — Он надел пенсне. — Это — Свобода. Вы — Свобода. Я понял это ещё тогда, в мансарде. Только тогда не было революции, которой нужна Свобода. А теперь — есть.

Лена молчала.

Она не знала, что чувствует. Стыд? Да — вспоминая мансарду, восемь снимков, которые ходили по рукам за кулисами и у юнкеров, — да, стыд. Гнев? Да — на него, на кожанку поверх жёлтой кофты, на то, как он сказал «я помню наизусть», как будто это было его, а не её. И — что-то ещё. Что-то, в чём она не хотела себе признаваться. Что-то, что вспыхнуло, когда он сказал «вы — Свобода». Когда он сказал «я помню каждый». Когда он посмотрел на неё — не как мужчина, а как художник на модель.

На неё смотрели. Её помнили. Её тело — помнили. Наизусть.

Это было — как запах «L’Heure Bleue» из флакона. Как плюш кресла в номере четырнадцатом. Тело откликнулось.

— Обнажённая грудь, — сказала она. — На ступенях собора. На площади Революции. Перед ревкомом.

— Перед народом! — сказал Лебядкин.

— Перед Очумеловым, — сказала Лена.

Ольга засмеялась.

Лебядкин посмотрел на неё растерянно, потом обиженно, потом засмеялся тоже — неуверенно, будто не понял, но решил, что так нужно.

— Ну, — сказал он, — грудь — обсудим. Это — вопрос художественной трактовки. Можно — полупрозрачная ткань. Можно — тень. Можно — прядь волос. Как у Боттичелли. — Он махнул рукой. — Главное — вы согласны?

— Я подумаю, — сказала Лена.

Она не стала говорить ему, что пришла сюда не ради Свободы на баррикадах. Что накануне, в воскресенье, во флигеле за собачьей будкой, Михайлов сказал ей — между делом, складывая бумаги: «Вас видела Ольга Константиновна. Актриса. Она говорит — вы могли бы выступать. Это хорошо. Это очень хорошо. Красные командиры ходят в театр. После театра — ужинают. С актрисами. Говорят. Пьют. Хвастаются». — И посмотрел на неё поверх очков. — «Вам ничего не нужно делать. Только быть там. И слушать».

Ольга, значит, говорила с Михайловым. Ольга, значит, знала. Ольга, которая «играет за жалованье при любой власти».

Лена посмотрела на неё. Ольга встретила её взгляд — спокойно, чуть насмешливо, — и чуть кивнула. Как кивнула со сцены восьмого марта. Как партнёрше.

Они начали в тот же день.

Не с «Мистерии» — «Мистерия» была Лебядкина, и Лебядкин репетировал её с рабочими в картонных цепях и спорил с ними об объёме лёгких, — а с другого. С того, что Ольга называла «номерами». Концертные вечера в Первом советском театре миниатюр шли по субботам и воскресеньям — «вечера отдыха трудящихся», «благотворительные вечера в пользу Красной армии», «вечера смычки с интернационалистами», — и в программе каждого были «номера»: романсы, куплеты, декламация, «Яблочко», танцы. Танцовщицы у Ольги не было. Прежняя, из «Весенних чар», уехала в Харбин с каким-то интендантом ещё в январе.

— Ты — будешь танцевать, — сказала Ольга. Она перешла на «ты» сразу, как только они остались вдвоём за кулисами, без всякого предупреждения, как переходят на «ты» в труппе. — Не балет. Балета они не поймут, им скучно. И не канкан — канкан им понравится, но потом комиссар напишет в газету про «буржуазное разложение», и меня закроют. — Она подумала. — Что-нибудь… с тканью. С шалью. Восточное. Или испанское. Чтобы — тело видно, а голого — нет. Чтобы каждый думал, что видит больше, чем показывают. — Она посмотрела на Лену. — У тебя есть шаль?

Лена подумала о платке. Японском. Шёлковом, тонком, как паутина, цвета слоновой кости, с лиловыми цаплями, летящими косым клином. «Двадцать лет — хороший срок».

— Есть, — сказала она.

На следующий день она принесла его.

Ольга развернула платок за кулисами, при свете керосиновой лампы, — и долго молчала, держа его на вытянутых руках. Шёлк струился, переливался, цапли летели.

— Японский, — сказала Ольга. — Настоящий. Из Харбина. — Она посмотрела на Лену поверх платка. Долгим взглядом. — Это — от него?

Лена не ответила.

— От него, — сказала Ольга. Не спросила. — Он и мне присылал. Из Харбина. В марте. — Пауза. — Духи. «Л’Ориган» Коти. Мои. И карточку. «Тридцать лет — хороший возраст. Е. Г.» — Она усмехнулась. — Мне в феврале было тридцать. Он помнил.

Лена смотрела на неё.

— Он всем помнит, мадемуазель, — сказала Ольга, складывая платок. — Он — помнит. Это его… профессия. Юрист помнит всё. Даты, лица, цифры. И — тех, кому что нужно. — Она протянула платок Лене. — Мне — духи. Тебе — шаль с цаплями. Чтобы танцевала. Он знал, что ты будешь танцевать. Раньше, чем ты сама.

Лена взяла платок. Шёлк был холодный.

Значит, он писал обеим. Им обеим. Как оставил бланки «Закупсбыта» для подполья. Как заплатил коридорному за дрова и начальникам станций за паровоз. Он раздавал — всем — то, что каждому было нужно. И ничего не просил.

«Я беру только то, что мне дают». А сам — давал.

И ей вдруг стало смешно. По-настоящему смешно — от мысли о том, как он сидит где-то там, в Харбине, на Китайской улице, дом двадцать три, и рассылает по Сибири флаконы и платки с карточками, как начальник станции рассылает телеграммы. «Двадцать лет — хороший срок». «Тридцать лет — хороший возраст». Двум женщинам, которые теперь стоят за кулисами советского театра миниатюр и держат его подарки в руках.

Она засмеялась. Ольга посмотрела на неё — и засмеялась тоже. Сначала тихо, потом громче. И они стояли за кулисами, при керосиновой лампе, в холодном пустом театре, две женщины одного мужчины, — и хохотали. До слёз. До икоты. Лебядкин выглянул из-за занавеса с испуганным лицом — «товарищи, тише, у меня репетиция, у меня цепи!» — а они хохотали ещё сильнее.

— Даром, — сказала Ольга, задыхаясь, вытирая глаза. — Даром, мадемуазель. Он сам — даром. Всем — даром. Только он думает, что это за жалованье.

Потом они работали. Две недели.

Ольга учила её — всему, что знала сама. Как держать спину. Как ставить ногу — не на пятку, на носок, всегда на носок, даже когда идёшь по сцене просто так. Как поворачивать голову — медленно, медленнее, чем хочется, — чтобы зал успел увидеть шею. Как держать руки — не локтями наружу, а мягко, от плеча, как будто они в воде. Как смотреть в зал — не смотреть. Никогда не смотреть в глаза никому в зале. Смотреть поверх голов, на последний ряд, на галёрку, на выход, — тогда каждому в зале кажется, что смотришь на него.

— Зал — это зверь, — говорила Ольга. — Большой, тёплый, глупый. Его не надо любить. Его не надо бояться. Его надо кормить. По чуть-чуть. Кусочек — и спрятала. Ещё кусочек — и спрятала. Пока он не начнёт тянуться за тобой. Тогда — твой. — Она помолчала. — Мужчины так же, кстати. Только по одному.

И грим. Ольга гримировала её сама, за кулисами, в крошечной артистической с одним зеркалом и с ящиком вместо столика, — той самой, где Лена говорила с ней в феврале. Кольдкрем Брокара. Пудра — не рисовая, «Рашель», а театральная, лейхнеровская, жирная, в железной коробке. Румяна — густые, кирпичные, на скулы, к вискам, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть скулы». Сурьма — на брови, на ресницы, толсто, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть глаза». Помада — тёмная, почти чёрная, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть рот».

Лена смотрела на себя в зеркало после грима — и не узнавала. Из зеркала смотрела маска. Яркая, грубая, преувеличенная, как у куклы в балагане. Скулы, глаза, рот. Больше ничего.

— Это ужасно, — сказала она.

— Это — вблизи, — сказала Ольга. — А из зала — это лицо. Твоё лицо, только видное. — Она положила руки Лене на плечи и посмотрела на неё в зеркало. — В театре всё наоборот, мадемуазель. Что вблизи — маска, то издали — правда. А что вблизи — правда, то издали — ничего. Пустое место.

И тело.

Тело вспомнило. Лена не ожидала этого — а оно вспомнило. Уроки танцев в Мариинской гимназии, у мадам Дюваль, — тощей, старой, бывшей балерины Мариинского театра, которая била девочек по ногам указкой и кричала «Plié! Plié! Вы не коровы, медемуазель, вы — лебеди!». Вальс на выпускном. Мансарда — босиком, по крашеным доскам, под магний, под взглядами двадцати человек и одного в углу. Номер четырнадцатый — перед зеркалом, без зрителя. Баня — в сугробе, голая, под Фёклиным хохотом.

Тело всё это помнило. И теперь, на сцене, в пустом холодном зале, под Ольгины команды, под расстроенное пианино, на котором аккомпанировал старый тапёр из «Европы», — тот самый, румын, который играл «На сопках Маньчжурии» в новогоднюю ночь, — тело двигалось. Само. Как двигались руки у постели отца, ставя банки. Как будто кто-то другой двигал им.

Мама, подумала Лена однажды, стоя посреди сцены с японским платком в поднятых руках. Мама тоже — танцевала?

Она не знала. Ей никто никогда не говорил. Но тело, кажется, знало.

На двенадцатый день Ольга посмотрела её танец — от начала до конца, сидя в пустом зале, в первом ряду, в котиковой шубке, нога на ногу, с папиросой, — и, когда Лена кончила и стояла посреди сцены, тяжело дыша, с японским платком на плечах, Ольга долго молчала.

Потом затушила папиросу о подошву.

— Хорошо, — сказала она. — Готово. В субботу.

— Я не готова.

— Никто не бывает готов, — сказала Ольга. — Это — как первая ночь. Готова — не готова, а надо. — Она встала. — В субботу, мадемуазель. Четырнадцатого. Вечер в пользу Красной армии. Будут все. — Пауза. — Все, кто тебе нужен. И все, кому нужна ты.

Лебядкин, сидевший в последнем ряду с папкой и следивший за репетицией сквозь пенсне, вскочил и зааплодировал.

— Свобода! — кричал он. — Это — Свобода! Я же говорил! Ольга Константиновна, я же говорил!

— Тимофей Игнатьевич, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Сядьте. Это не Свобода. Это — шаль.

Лебядкин сел.

А Лена стояла посреди сцены, на носках, как учила Ольга, с японским платком на плечах, — и смотрела в пустой тёмный зал, на перевёрнутые стулья, на люстру без лампочек, на галёрку, на выход. Поверх голов, которых не было. Как будто они уже были.

14.2. Тайга

Михайлов отправил её на Тайгу шестого апреля, в субботу, с утренним поездом.

— Вы едете к тифозным, — сказал он накануне во флигеле, протягивая ей бумагу. — Направление клиник. Мыш подписал. — Он помолчал. — Мыш ничего не спрашивал. Мыш вообще ничего не спрашивает. Он, по-моему, всё понимает и не хочет знать. — Он протянул второй листок, маленький, сложенный в несколько раз, плотный. — А это — к поручику Лукашу. Чехословацкий эшелон, Шестой полк, третий батальон. Он вас найдёт сам. Вы — в косынке сестры, с сумкой, у санитарного вагона. Он подойдёт и спросит, нет ли у вас хины. Вы ответите: «Только для своих». — Пауза. — Письмо — не в сумку. Сумку могут открыть.

— Знаю, — сказала Лена. — В подол.

Михайлов посмотрел на неё поверх очков.

— Вы быстро учитесь, Елена Петровна.

— Это не я, — сказала Лена. — Это шуба.

Поезд на Тайгу шёл так же, как шёл год назад, в марте, когда она везла белые гиацинты для мамы, которой уже не было: медленно, тяжело, с остановками на каждом разъезде, — только теперь не три часа, а пять, и не в вагоне второго класса, а в теплушке, потому что вагонов второго класса больше не было, их забрали под Красную гвардию. В теплушке было тесно, душно, пахло махоркой, мокрыми валенками, кислой капустой и людьми. Мешочники — с мешками, с корзинами, с бидонами, — бабы в платках, солдаты-фронтовики в рваных шинелях, без погон, с вещмешками, какие-то старики, какие-то дети. Лена сидела в углу на своей медицинской сумке, в маминой лисьей шубе — несмотря на апрель, утра были холодные, а в подоле лежало письмо к поручику Лукашу, — в белой косынке сестры с красным крестом, которую ей дали в клиниках.

Медичку никто не трогал. Её даже уважали: бабы подвинулись, дали место, а одна, с ребёнком, спросила, не посмотрит ли сестрица — у мальца третий день жар. Лена посмотрела. Корь. Она дала бабе порошок аспирина из сумки и велела поить морсом и держать в темноте.

На разъезде Литвиново в теплушку влез человек с газетой.

Он был — по виду — телеграфист, в форменной тужурке, с кокардой, заклеенной сургучом, и он влез на ходу, запыхавшийся, с выпученными глазами, и, отдышавшись, закричал на весь вагон:

— Японцы! Японцы высадились! Во Владивостоке! Вчера! Десант! Морская пехота! И англичане с ними!

Вагон замолк. Потом заговорил — весь сразу, все вместе.

— Слава Тебе, Господи! — крикнула баба с больным ребёнком и перекрестилась. — Спасители! Пришли!

— Какие спасители, дура! — рявкнул солдат-фронтовик. — Интервенты! Японцы! Мы с ними в пятом году воевали — помнишь Цусиму? Мукден? Порт-Артур? Мы им тогда… а они теперь — к нам! В Сибирь! Землю забирать!

— Это они от большевиков! — сказал старик в бобровой шапке, сидевший на мешке с мукой. — Порядок наводить! Я в газете читал — японцы — нация порядка!

— Порядка! — засмеялся другой солдат, молодой, рябой. — Они тебе такой порядок наведут, дед, — до Байкала китайцами говорить будешь!

— А мне всё одно, — сказал мешочник с бидоном. — Хоть японцы, хоть немцы, хоть черти с рогами. Лишь бы мука была. И керосин.

— Японцы — это хорошо, — сказала вдруг дама в каракуле, сидевшая на чемодане у двери. Лена её не замечала до сих пор — та сидела, закрыв лицо вуалью, как сидят в трауре. Теперь она подняла вуаль. — Японцы — это очень хорошо. Японцы к Пасхе будут в Томске. Я точно знаю.

Это была Кошеварова.

Лена узнала её сразу — и та узнала её. Зинаида Павловна просияла сквозь вуаль, замахала муфтой, полезла к ней через мешки и корзины.

— Леночка! Деточка! Вы куда? Вы тоже — к сестре? Нет, у вас нет сестры… А, вы — сестрой! — Она увидела косынку с крестом. — Сестрой милосердия! Как это благородно! Как это… как это в духе вашей матушки! Она тоже… — Кошеварова запнулась. — Она тоже была — милосердная.

— Вы куда, Зинаида Павловна?

— В Мариинск, — сказала Кошеварова. — К сестре. Мужа сестры… — она понизила голос, — мужа сестры арестовали в феврале. Как буржуя. Он пароходчик. Был. Пароходы взяли. Его посадили. Сестра одна, с детьми. Я везу… — она похлопала по чемодану, — кое-что. Немного. Что осталось. После того… сына лейтенанта Шмидта. — Она вздохнула. — Ах, Леночка. Но японцы! Вы слышали? Японцы! Я всегда говорила — Япония нам поможет. Это культурная нация. Микадо — потомок богини солнца. У них — рыцари. Самураи. Они сделают харакири, но не отступят. Они освободят Сибирь — до Урала, до Волги, до Москвы! К Пасхе! — Она перекрестилась. — Пасха — пятого мая. Месяц. За месяц они дойдут до Томска. По железной дороге. Это же быстро — по железной дороге. Я сама ездила во Владивосток в девятьсот девятом — девять дней. Значит, японцы дойдут за девять дней. Ну, за две недели. С боями — за три. Как раз — к Пасхе.

Солдат-фронтовик, слушавший это, хмыкнул.

— Барыня, — сказал он. — Японцы во Владивостоке высадились не для того, чтобы ехать в Томск. А для того, чтобы во Владивостоке сидеть. Склады стеречь. Там склады — американские. Пушки, снаряды, сапоги. На миллионы. Вот их и стерегут. А Томск им — тьфу.

— Вы ничего не понимаете, — сказала Кошеварова с достоинством. — Вы — солдат. А я — читаю газеты.

Солдат посмотрел на неё, на её каракуль, на вуаль, на голые мочки ушей, из которых сын лейтенанта Шмидта изъял фамильные изумруды, — и ничего не сказал. Отвернулся к стене.

Лена смотрела на Кошеварову и думала: «Союзники идут». Месяц назад, в марте, Зинаида Павловна отдала серьги самозванцу, потому что верила — «на оборону от немцев». Теперь она верила, что японцы будут в Томске к Пасхе. Ей нужно было во что-то верить. Как отцу — в «передышку». Как Нехлюдову — во Льва Николаевича. Как Марье Павловне — в маму. Как ей, Лене, — во что? В Пепеляева? В подполье? В думу, которую разогнали дважды?

Она не знала.

Станция Тайга была та же — деревянная, низкая, — только снег сошёл, и вместо сугробов по окна стояла грязь по колено, и в грязи, в лужах, в талой воде, отражалось апрельское небо, бледное, высокое, с облаками. И перрон был не тот — не таёжный, не мужицкий, как в марте прошлого года, когда бабы несли красные флаги из юбок и совали безрукому варёные яйца. Перрон был — чешский.

Эшелоны стояли на всех путях. Лена насчитала шесть — и это только те, что были видны. Длинные составы теплушек — по сорок, по пятьдесят вагонов, — с классными вагонами для офицеров в голове, с платформами, на которых стояли под брезентом какие-то угловатые предметы, — пушки, догадалась Лена, — и с паровозами, которые пыхтели, разведя пары, и не трогались. Чехословацкий корпус шёл на восток, во Владивосток, — пятьдесят, шестьдесят тысяч человек, — по договору с Советской властью, на родину, кругом света, через Тихий океан, через Америку, во Францию, на Западный фронт, — воевать с Германией за свою Чехию. Шёл третий месяц. И всё никак не мог дойти. Эшелоны стояли на станциях неделями: то паровоза нет, то угля нет, то Совет не пропускает, то пропускает, но требует сдать оружие, то оружие сдали, но не всё.