Доктор Живая

Она наклонилась к нему и тихо, чтобы студенты не слышали, спросила:

— Как тебя зовут?

Она ни разу не спрашивала его об этом, ни за год, ни за все пять встреч.

Конопатый открыл глаза.

— Иван, — сказал он. — Ванька. Тюменцев. С Заисточья.

— Ваня, — сказала Лена. — Ты будешь жить.

И пошла к следующему.

К вечеру, к семи часам, стрельба стихла, но не сразу: сначала она стала реже, потом отодвинулась дальше, потом слышались только редкие одиночные выстрелы у реки, у пристани, а потом раздался длинный хриплый пароходный гудок, за ним ещё один и ещё. Красные уходили вниз по Томи, к Оби, к Нарыму, на север, на «Ермаке», на «Сибиряке», на «Тоболе», который вернулся из Новониколаевска пустым, на всём, что могло плыть, и увозили с собой ревком, совдеп, ЧК, интернационалистов, латышей, мадьяр, архивы, кассу, пулемёты, заложников…

О заложниках Лена тогда ещё не знала.

Она сидела на подоконнике бывшего физического кабинета, потому что Анна Карловна велела ей «посидеть десять минут, иначе упадёшь», и ела Фёклин хлеб с солью и варёное яйцо, первое, что она съела за весь день. Руки у неё были в крови по локоть, и, хотя она вымыла их трижды, под ногтями кровь всё равно осталась, так что хлеб пах кровью и карболкой, но она ела.

За окном по переулку бежали мальчишки и кричали:

— Ушли! Красные ушли! Ушли-и-и!

Колокол Воскресенской церкви, тот самый, что на заре был розоватым, ударил раз и другой, потом подхватил другой колокол, дальше, Троицкий, а за ним третий и четвёртый, и наконец зазвонил весь город, все колокола, которые молчали с декабря, когда ревком запретил «колокольный звон, мешающий трудящимся». Звонили неумело и вразнобой, потому что звонари, наверное, разучились, а может быть, звонили и не звонари, а просто люди, которые залезли на колокольни и дёргали за верёвки как попало, лишь бы громко.

Анна Карловна стояла у окна рядом с Леной и смотрела на улицу, а потом сказала уже не по-немецки, а по-русски, с акцентом:

— В девятьсот пятом году я была в Мукдене. Мы отступали. И тоже — звонили. Японцы. В свои гонги. — Она помолчала. — Сейчас звонят наши. А в Мукдене звонили не наши. Но звук одинаковый, Елена Петровна. Я тогда не знала. Звук — одинаковый.

Лена ела хлеб, и в кармане её фартука лежали треснувшие, без одного стекла, очки Коли Шпаковского.

15.6. Ночь победы

Тридцать первого мая, в пятницу, к вечеру, над губернаторским домом подняли флаг.

Лена видела это с Новособорной площади, через которую шла из гимназии домой, чтобы впервые за двое суток переодеться: она так и не сняла фартука, на плече у неё висела медицинская сумка, а в кармане лежали очки Коли Шпаковского. Она остановилась, потому что вокруг остановились все.

На площади собралось тысячи три народу, а может быть, и пять, весь тот город, который ещё оставался в городе и больше не прятался. Здесь были гимназисты и гимназистки, студенты в фуражках, дамы в весенних шляпках с вишнями и страусовыми перьями, которых не надевали с октября, потому что шляпка на улице считалась «буржуйским вызовом»; были чиновники в форменных фуражках, тоже вынутых из сундуков, и настоящие купцы в поддёвках, в лицо каждому из которых Лена невольно вглядывалась, не Сила ли это Ерофеич; были попы в рясах, мещанки в платках, мальчишки, облепившие деревья, заборы и крыши. И были офицеры, которых вдруг откуда-то оказалось много, очень много, и все они были в погонах, тех самых погонах, что полгода были запрещены, что срезали с плеч на вокзалах и за которые убивали. Золотые, серебряные и полевые погоны блестели на низком вечернем майском солнце; офицеры стояли кучками и курили, их обходили стороной и смотрели на них, как смотрят на чудо.

Губернаторский дом, белый, с колоннами и балконом, ещё утром был ревкомом, и на балконе ещё утром висело красное полотнище с надписью «Вся власть Советам». Теперь его не было: днём полотнище сорвали, и оно лежало на мостовой под балконом, растоптанное и грязное, а мальчишки прыгали по нему.

На балкон вышли люди. Лица отсюда, издалека, разглядеть было нельзя, Лена различала только фигуры, человек пять, из которых двое были в штатском и трое в военном. Одного из штатских, худого, в пиджаке не по росту, она узнала по повадке: это был Михайлов, Павел Яковлевич, и он стоял, держась за перила так, будто боялся упасть. Рядом с ним стоял невысокий широкоплечий человек в сером френче, Пепеляев.

И по флагштоку над балконом медленно, рывками, как поднимают флаг люди, никогда прежде этого не делавшие, пополз вверх кусок материи, бело-зелёный, о двух полосах: белая сверху, зелёная снизу, белая как снег и зелёная как тайга, — Сибирь.

Дойдя до верха, флаг сначала повис в безветрии, потом шевельнулся и наконец медленно и тяжело расправился от вечернего ветерка, потянувшего с реки.

Площадь ахнула.

Она не закричала, а именно ахнула, как ахнул собор на Иордани, когда архиерей опустил крест в прорубь: пять тысяч человек разом, одним вдохом. И только потом закричала «Ура-а-а!», и в воздух полетели шапки, шляпки, фуражки и платки. Дамы плакали; офицеры, вытянувшись, отдавали честь флагу, и у некоторых тряслись руки у козырька; гимназистки визжали, купцы крестились, а попы благословляли и флаг, и балкон, и площадь, и небо.

И тогда ударили колокола, все сразу, как вчера вечером, когда уходили красные, только громче и слаженнее, потому что звонари, видно, за сутки вспомнили своё дело. Звонили Троицкий кафедральный, Богоявленский, Воскресенский, Знаменский, Благовещенский, Иоанно-Предтеченский, звонил Алексеевский монастырь, звонили все сорок церквей Томска. Звон шёл над городом, над площадью, над рекой и разливом до самых заречных лугов, и в нём тонуло «ура», тонули слова, которые кричал с балкона кто-то из военных, — Лена не слышала ни слова и только видела, как он открывает рот и машет рукой, — и тонуло в нём всё.

Лена стояла в толпе в своём фартуке, в крови, с сумкой на плече, и её толкали, обнимали и целовали. Незнакомая дама в шляпке с вишнями поцеловала её в обе щёки, мокрые от чужих слёз, и всё повторяла: «Сестричка! Сестричка, милая! Дождались!» Незнакомый гимназист сунул ей в руку ветку черёмухи. Незнакомый старик в чиновничьей фуражке схватил её грязную руку с кровью под ногтями, поцеловал её и заплакал.

Лена стояла, держа черёмуху, и не плакала. Она думала о том, что Коля Шпаковский этого не видит, что не видит этого латыш со склада, что Иван Тюменцев, лежащий в бане у матери за Ушайкой, не видит и никогда уже не увидит, и хорошо, что не увидит.

И ещё она думала об отце. Где он сейчас? Наверное, на пароходе, внизу по Томи, в трюме или на палубе, у пулемёта, с маузером; смотрит назад, на город и на колокольни, и слышит этот звон, потому что над водой звук идёт далеко, и знает, что звонят по нему. И звонят не за упокой, а хуже: звонят о том, что его больше нет.

А потом на площадь вошли чехи. Они появились с Почтамтской, со стороны вокзала, в восьмом часу: небольшой отряд, человек сто, не больше, передовые, приехавшие из Тайги на платформах, как только красные ушли и путь освободился. Они шли строем, в серо-зелёной форме и фуражках, с винтовками на плечах, и в стволах винтовок у них были цветы.

Кошеварова не соврала: цветы действительно были, черёмуха, сирень и жарки, оранжевые сибирские жарки, похожие на маленькие огни, и торчали они в каждом стволе, так что на сто винтовок приходилось сто букетов. Только цветы эти, как разглядела Лена, были не мариинские, а томские, свежие: их совали чехам тут же, на Почтамтской, пока те шли, гимназистки, дамы и мальчишки, и чехи не отказывались, а улыбались, кланялись, говорили «Děkujeme» и шли дальше с цветами в стволах, будто на свадьбу.

Площадь расступилась перед ними и снова закричала «ура», громче, чем флагу, потому что флаг был своим, а чехи были Европой, союзниками, тем миром, который про них не забыл.

Впереди на коне ехал офицер, высокий и светлый, не с саблей, а со стеком; по меркам Кошеваровой, наверное, и вправду красавец. Лена внимательно посмотрела на него и поняла, что это не Лукаш: Лукаш был худее, уже лицом и носил пенсне.

А в хвосте отряда, отдельно и не в строю, тащилась подвода, обычная крестьянская телега, на которой возят сено, запряжённая сивой лошадёнкой. На телеге громоздились ящики, мешки, котёл полевой кухни и какие-то узлы, а на ящиках, свесив ноги, сидел толстый круглолицый человек с добродушными голубыми глазами, в чешской форме, расстёгнутой на животе, и держал на коленях собаку.

Собака была совершенно чистая: белая с рыжими пятнами, вымытая, вычесанная и пушистая, с бантом на шее, бело-зелёным, сибирским, из ленточки, которую толстый, видно, только что выпросил у какой-нибудь гимназистки. Она сидела у него на коленях гордо и прямо, как на выставке, и смотрела на площадь, на колокольни и на флаг.

Это был Швейк. Лена узнала его сразу и чуть не засмеялась — впервые за двое суток, впервые после Коли.

А собака была Жучкой кузнеца Прохорова с Тайги, той самой, которую Швейк в апреле продавал на станции как «сибирскую пятнистую гончую, очень редкую, по мандату Совета». Тогда она была грязной и лохматой, в репьях и с обрывком верёвки на шее, а теперь её отмыли и повязали ей бант.

Заметив, что на него смотрят, толстый на подводе дружелюбно, как старый знакомый, помахал площади рукой. И Лена, хотя стояла далеко, услышала, что он сказал на ломаном русском кому-то из гимназистов, протянувшему ему цветок, потому что сказал он это громко, на всю площадь:

— Дико извиняюсь, пан студент, но цветок мне некуда. Винтовку я в Тайге одному мужику на сало сменял. А собака — цветы не ест. Она — сибирская бело-зелёная гончая. Очень политическая порода. Раньше, при красных, была — сибирская пятнистая. А до того, при царе, — просто Жучка. Но это было давно, и она уже не помнит. Пан поручик велел её вымыть — я вымыл. Велел вернуть кузнецу Прохорову — я искал. Но кузнец Прохоров, говорят, ушёл в лес, к красным. А в лес я собаку не отдам: там сыро.

Гимназисты вокруг подводы захохотали, но Лена не смеялась. Она смотрела на Жучку с бело-зелёным бантом и думала, что вот, собственно, и всё, что нужно знать про этот переворот: собаку отмыли, переименовали и повязали ей бант, а собака осталась той же, и кузнецу Прохорову её никто не вернёт.

Подвода проехала, а колокола всё звонили.

Ресторан «Европа» снова стал рестораном к десяти часам вечера, причём не по декрету, а сам собой, словно только этого и ждал. Табличку «Столовая № 2 Губернского совета народного хозяйства», прибитую в январе к дверям над чугунным козырьком, днём сорвали, и под ней обнаружилась старая, медная, потемневшая: «Европа. Гостиница и ресторан». Швейцар в солдатской шинели исчез вместе с красными, и у дверей вместо него снова стоял прежний, с галунами, уволенный в ноябре как «лакей буржуазии»; он стоял в той же ливрее с галунами, вынутой из сундука и пахнущей нафталином, кланялся, открывал двери и плакал.

Все угловые окна второго этажа, с полукруглым верхом, светились. Лена смотрела на них с улицы и думала о номере четырнадцатом, в котором сейчас, наверное, жил «товарищ из губпродкома», а может быть, уже и не жил, а уплыл, и туда уже въехал кто-нибудь новый, победитель, офицер в погонах или чех. Потом она вошла.

На ней было чёрное бархатное платье, то самое, в котором она танцевала в апреле в театре, сначала без шали, а потом с шалью, и в котором была в ту ночь, когда Ольга сказала ей «склад номер три»: вечернее мамино платье, перешитое Фёклой, с открытыми плечами, узкой талией и тяжёлой юбкой до пола. А на плечах у неё лежал японский платок, шёлковый, тонкий, как паутина, цвета слоновой кости, с лиловыми цаплями, подарок Гомаровского.

Она надела его, не думая: Фёкла достала платок из сундука, расправила и подала, и Лена надела. Только потом, у зеркала в мезонине, она поняла, что именно надела, — платок, который он прислал ей из Харбина, — и подумала: пусть, пусть он будет здесь хоть так.

Фёкла молча смотрела на неё от двери, а потом сказала:

— Барин не приходил.

— Придёт, — сказала Лена.

Фёкла ничего не ответила.

В зале ресторана, в том самом зале, где в январе устроили столовую с жестяными мисками и где совслужащие ели пшённую кашу за длинными столами, покрытыми клеёнкой, снова лежали белые крахмальные скатерти, и непонятно было, где их нашли: в подвалах ли, в бельевой или у официантов по домам. Снова стояли хрустальные бокалы с золотым ободком, снова горели свечи в бронзовых канделябрах, и снова по углам стояли пальмы в кадках, которые всю зиму простояли засохшими в коридоре, а теперь их выволокли и так, засохшими, и расставили.

И снова играл оркестр из пяти человек, всё тот же, бывший ресторанный, что в январе играл «Интернационал» на открытии столовой, с румыном-скрипачом.

Румын тоже был прежний: маленький, чернявый, с напомаженными волосами и тонкими усиками, в той же поношенной фрачной паре. Лена помнила его ещё с октября, когда он играл здесь танго, а она поднималась наверх, в номер четырнадцатый. Он играл здесь при всех властях: при Временном правительстве вальсы и «Марсельезу», при большевиках «Интернационал» и «Варшавянку», а теперь…

Теперь он вышел к роялю и поднял скрипку, оглядел зал, его погоны, скатерти, канделябры и дам в шляпках, подумал и заиграл «Боже, царя храни». Он играл медленно, торжественно и с чувством, и скрипка пела сильно и державно: «Царствуй на славу, на славу нам…».

Зал замер, и половина его встала, первыми офицеры, за ними несколько дам и один старый генерал в отставке, с бакенбардами, в мундире с орденами, которого ввели под руки; ему было трудно, но он поднялся и заплакал.

Другая же половина зала не встала и продолжала сидеть: эсеры, кооператоры, земцы, а за большим столом у окна Михайлов, Марков и Линдберг. Михайлов побелел и поднялся, но не по стойке смирно, а так, как встают, чтобы что-то сказать.

— Прекратите! — громко, на весь зал, сказал он. — Прекратите немедленно!

Румын оборвал игру на полутакте и опустил скрипку, глядя на Михайлова растерянно и испуганно, как собака, которую ударили не за то.

— Мы, господа, — сказал Михайлов, — свергли большевиков не для того, чтобы вернуть царя. Мы — демократы. Мы — Учредительное собрание. Мы — Сибирь. Свободная. Республиканская. — Он повернулся к румыну. — Играйте — другое.

Офицеры с каменными лицами медленно сели. Старый генерал так и не сел и стоял, плача, пока его не усадили под руки.

Румын подумал и заиграл «Марсельезу». Это было дело проверенное: её играли весной семнадцатого на всех митингах и всех банкетах, «Allons enfants de la Patrie…», и звучала она революционно, но не по-большевистски, как гимн республиканский, французский и союзнический. Эсеры заулыбались, кооператоры вполголоса подхватили по-русски: «Отречёмся от старого мира…» А офицеры побагровели.

Высокий капитан с перевязанной рукой, которого Лена узнала, потому что сама перевязывала его сегодня днём в гимназии с пулей в предплечье, встал, подошёл к оркестру и положил здоровую руку на гриф скрипки.

— Довольно, — тихо сказал он румыну. — Эту — довольно. Под эту нас резали. Год. Под эту — с нас погоны срывали. Довольно.

Румын опустил скрипку и остался стоять, маленький, чернявый, в поношенном фраке, между двумя гимнами, не зная, что играть. Лена видела по его лицу, что он действительно не знает. Восемь лет он играл в этом зале при всех властях и умел угадывать, потому что в этом и состояло его ремесло: угадать, чего хочет зал. Но сейчас зал хотел двух разных вещей сразу, и угадать он не мог.

Он посмотрел на потолок, на люстру, подумал и заиграл вальс «На сопках Маньчжурии».

Это был старый вальс девятьсот шестого года, про японскую войну, про мёртвых солдат, про сопки и гаолян, вальс, который знали все и который играли на всех танцах, балах и в садах во всех городах; он не был ни царским, ни республиканским, ни красным, ни белым, а был просто вальсом, грустным и красивым.

Зал выдохнул. Сели офицеры, сели эсеры, капитан с перевязанной рукой вернулся за свой стол, а Михайлов опустился на стул и вытер лоб платком.

И вдруг на середину зала, туда, где в январе стояли столы с клеёнкой, вышла первая пара, молоденький прапорщик и гимназистка в белом платье, и закружилась. За ней вышла вторая, третья, пятая, десятая, и скоро танцевал весь зал.

Лена сидела за большим столом у окна, между Ольгой и пустым стулом, смотрела и думала, что вот она и вся Сибирь: не царь и не республика, а вальс про мёртвых солдат, под который танцевать могут все.

— Он гений, — сказала Ольга, кивнув на румына. Она была в изумрудном шёлковом платье, с белой розой в волосах, то есть тоже бело-зелёная, как Лена только сейчас поняла. — Он — гений, мадемуазель. Он сейчас спас этот вечер. А может — и правительство. На неделю. — Ольга подняла бокал. — Учись. Вот так и надо. Когда не знаешь, кому петь, — пой вальс.

Шампанское было то самое, и Лена поняла это по жёлтой этикетке: «Veuve Clicquot Ponsardin», одна тысяча девятьсот одиннадцатого года. Его реквизировали в ноябре из подвалов «Европы» «в пользу революции», перенесли в губисполком и наполовину выпили на апрельском банкете, где Ольга пела для комиссаров, а Лена, сидя рядом с чернявым мадьяром, узнала про склад номер три. Вторую половину красные выпить не успели, потому что уплыли, и её сегодня днём нашли в подвале губисполкома, в ящиках с ярлыком «Имущество Губсовнархоза. Не трогать», нашли и привезли обратно в «Европу», откуда взяли. Шампанское вернулось домой, и теперь его пили победители.

За большим столом у окна сидел Михайлов, Павел Яковлевич, бледный, усталый, в чужом пиджаке, но уже без валенок, в ботинках, которые были ему малы. Рядом с ним сидел Марков, тоже эсер и тоже депутат, который в этот вечер много пил, много смеялся и называл всех «гражданами», и молчаливый Линдберг, пивший одну только воду. Сидели ещё человек пять офицеров и дружинников, в погонах, с повязками и ранами. И сидели чехи.

Чехов было трое, и пришли они поздно, в одиннадцатом часу, когда уже танцевали: высокий светлый капитан со стеком, тот, что вёл отряд, а с ним двое, пожилой седоусый офицер, кажется майор, и ещё один…

Лена увидела его в дверях и сразу узнала: это был поручик Лукаш, Индржих Лукаш, из Шестого полка. Тот самый, из вагона на станции Тайга, который в апреле спросил у неё хины, а потом сказал «пройдёмте, сестра» и повёл её в санитарный вагон, к малярийным, где взял у неё письмо для своих и отдал ей ответ для Михайлова. Тот, который держал её руку секунду или две, дольше, чем было нужно, и на прощание у вагона поцеловал ей запястье, так что она думала об этом всю обратную дорогу в теплушке, глядя на бегущую тайгу.

Он остался прежним: высокий, худощавый, с узким лицом, в пенсне, за которым смотрели внимательные и чуть насмешливые глаза. Только загорел он сильнее, погоны теперь носил на плечах, а не в кармане, на подбородке у него краснел новый шрам, а в петлице был оранжевый жарок.

Увидев её, он остановился и улыбнулся той улыбкой, которую она лишь однажды видела у вагона, молодой, чуть застенчивой и совсем не офицерской, — так улыбаются, когда находят потерянное.

Подойдя к столу, он поклонился всем, а потом отдельно ей.

— Сестра, — сказал он по-русски, с мягким чешским акцентом, превращавшим «р» во что-то рокочущее. — Сестра Трофимова. — Он помолчал. — Я — писал вам. Из Тайги. Два раза. Вы — не ответили.

— Я не получала, — сказала Лена, и это была правда.

— Почта, — сказал Лукаш. — Большевики. — Он развёл руками. — Они читали чужие письма. Наверное — мои тоже. — Он засмеялся. — Наверное, им было скучно. Я плохо пишу по-русски. Я писал про малярию.

Он сел на пустой стул рядом с ней, хотя никто его туда не сажал, а сел он сам.

Ольга, сидевшая по другую сторону, внимательно и оценивающе посмотрела на него поверх бокала, чуть приподняла бровь и отвернулась, а потом, наклонившись к Лене и не глядя на неё, сказала одними губами: «Поручик Лукаш. Про него на всей дороге от Пензы рассказывают. На каждой станции — новая пани». И заговорила с Марковым.

Пепеляев пришёл в полночь и ненадолго; Лена видела, что надолго он и не собирался. Он появился в дверях в том же сером френче с бело-зелёной повязкой и не снял шинели, которую нёс на руке. Увидев его, зал замолчал, оркестр перестал играть, пары остановились, и все повернулись к дверям. И кто-то из офицеров громко сказал:

— Господа! Командир!

Тогда встали все: офицеры, дружинники, дамы, эсеры, кооператоры, чехи, даже Михайлов. Встали и стояли молча, и никто не кричал «ура» и не аплодировал; все просто смотрели на невысокого человека в дверях.

Пепеляев постоял, посмотрел на них, чуть наклонил голову и сказал:

— Садитесь, господа. Прошу вас. — И, помолчав, прибавил: — Я — на минуту.

Он подошёл к большому столу, взял поданный ему бокал, но не сел.

— Господа, — негромко сказал он; Лена знала, что голоса он не повышает. — Я не мастер говорить. Я скажу коротко. — Он выдержал паузу. — Сегодня мы взяли Томск. Мы его взяли — сами. Не чехи, — он чуть поклонился чешскому капитану, — хотя без чехов было бы трудно. Не союзники. Не японцы. Не генералы. Мы — сами. Сибиряки. Студенты, гимназисты, офицеры, рабочие. Двадцать три раненых, господа. Четверо убитых. — Он снова помолчал. — Я знаю их имена. Вы — тоже узнаете. Завтра.

Зал молчал.

— Я пью, — сказал Пепеляев, — за Сибирь. Свободную. И — свою.

Он поднял бокал, отпил половину и поставил его на стол недопитым.

— Простите, господа, — сказал он. — Меня ждут. — И, впервые за вечер чуть улыбнувшись, добавил: — Жена. И сын. Я не видел их неделю. Сева — забыл, наверное, как выглядит отец.

Зал засмеялся тепло и с облегчением. Пепеляев надел шинель и пошёл к двери, а проходя мимо их стола, мимо Лены и сидевшего рядом с ней Лукаша, коротко, всего на одну секунду, посмотрел на неё и кивнул. Он только кивнул, ничего не сказал и не остановился.

Лена поняла, что кивок этот означал «вы сделали своё», и ещё «я помню», и ещё «не здесь, не сейчас, не так», и ещё что-то, чего она не могла прочитать и что было, может быть, самым главным.

Когда он вышел, Лукаш, проводив его взглядом, посмотрел на Лену.

— Ваш командир, — сказал он. — Он — хороший солдат. — И, помолчав: — Он — на вас посмотрел.

— Он на всех смотрит, — сказала Лена.

— Нет, — сказал Лукаш и улыбнулся. — Не на всех.

Румын снова заиграл вальс, но уже другой, «Дунайские волны» Ивановичей, румынский, свой. Лукаш встал, поклонился ей и протянул руку.

— Сестра Трофимова. Позвольте?

Лена посмотрела на его загорелую руку с коротко остриженными ногтями и тонким белым шрамом через костяшки.

Она давно не танцевала с мужчиной, так давно, что не могла вспомнить когда. До войны были гимназические балы и кадеты, наступавшие на ноги, потом был Грушницкий, неумелый и горячий, а потом было много чего, но только не танцы. В театре она танцевала одна, для зала, для галёрки и, как оказалось, для Алмазова, но это было другое: то был танец перед кем-то, а не с кем-то.

Она подала руку, и он повёл её на середину зала.

И повёл он её совсем не так, как Грушницкий. Тот вёл горячо и неумело, прижимая слишком сильно, наступая на ноги и задыхаясь, а Лукаш вёл легко, по-европейски, как ведут в Праге и в Вене, на балах, где вальс не событие, а привычка; он был выше, и ей приходилось чуть поднимать к нему лицо. Его рука лежала у неё на спине, не на талии, а ниже, на пояснице, там, где кончалась открытая спина платья и начинался бархат, и не давила, а просто была рядом и чуть-чуть направляла: на повороте становилась немного сильнее, на шаге назад немного легче. Лена не думала о шагах, она вообще ни о чём не думала, а только кружилась.

Вокруг кружился зал: свечи, погоны, шляпки, засохшие пальмы, бело-зелёный бант на чьей-то груди, Ольга в изумрудном, которая стояла у стола с бокалом и смотрела на неё, Михайлов, вытирающий лоб, Марков, хлопающий в такт, румын, закрывший глаза над скрипкой, и угловые окна с полукруглым верхом, за которыми стояла светлая серо-голубая белая ночь. Колокола уже не звонили, а где-то далеко на улицах город пел вперемешку «Боже, царя храни» и «Марсельезу», и никто его не останавливал.

Она была пьяна от шампанского, от которого собиралась выпить два бокала по глотку, как учила Ольга, а выпила не два, а четыре; пьяна от победы, от того, что двое суток не спала, от Коли Шпаковского, который умер у неё на руках в два часа десять минут, и от того, что она не плакала; пьяна от вальса и от руки на пояснице.

— Вы танцуете — как в Праге, — сказал Лукаш близко, у самого её уха. — В Праге я танцевал с девушками в «Люцерне». Они танцевали — хуже.

— Я училась у мадам Дюваль, — сказала Лена. — В гимназии. В той, где я сегодня перевязывала.

— Мадам Дюваль, — повторил Лукаш. — Француженка. — Он засмеялся. — Значит — я танцую с Францией. С союзницей.