Безмолвное сердце

— Школы? — переспросил Грейсон с интересом. — Большой объект?

— Достаточно. Два корпуса, спортивный зал, отдельное научное крыло. Район активно расширяется, поэтому им нужен целый образовательный комплекс.

— И ты отвечаешь за… что именно? — уточнила Лючия.

— За то, чтобы задумки архитекторов вообще можно было построить, — с усмешкой ответил Аларик. — Ну и чтобы все это потом не сложилось людям на головы.

Лючия звонко рассмеялась.

— У нас там половина споров вокруг стеклянной крыши над библиотекой. Архитектору хочется «больше воздуха и света», а я смотрю на снег зимой и думаю, как бы эту красоту не продавило после первого же сезона.

И снова по комнате пронесся смех. Мия тоже не осталась в стороне и улыбнулась. Она любила папины шутки.

— Звучит напряженно, — отметила Лючия.

— Так и есть. Последние месяцы были особенно тяжелыми. Перед переездом почти жил на площадке.

— Но проект тебе нравится? — спросил Грейсон.

Аларик на секунду задумался.

— Да. Приятно видеть результат. Когда из чертежей и расчетов постепенно получается место, которое будет кому-то нужно.

— Видно, что ты любишь свою работу, — заметила Лючия.

— Наверное, — усмехнулся Аларик. — Хотя иногда после восьми-десяти часов среди бетона и подрядчиков так не кажется.

— Аларик однажды три часа ругался из-за лестницы, — неожиданно вставила Изабель с улыбкой.

— Потому что ее спроектировал идиот.

— Аларик, — укоризненно протянула она.

— Нет, правда. Там нарушили нагрузку и сделали слишком узкий угол подъема. Я до сих пор не понимаю, как это вообще прошло согласование.

Грейсон рассмеялся уже громче.

Разговор постепенно стал живее. Мия почти не участвовала, но ей было интересно слушать. Она ловила себя на том, что впервые за долгое время дом наполнился атмосферой обычного вечера.

***

Когда со стола начали убирать тарелки, Изабель устало опустилась на диван.

— С елью мы сегодня точно не закончим, — сказала она. — У меня уже руки отваливаются.

— Могу помочь, — вдруг предложил Андреа, переводя взгляд на верхушку дерева.

Мия подняла глаза. Что-то после этой фразы болезненно кольнуло внутри.

Каждый декабрь Нэвил неизменно брал на себя верхушку елки, потому что Мия не доставала. Он смеялся, дразнил ее за слишком серьезный выбор игрушек и специально вешал самые нелепые украшения повыше, чтобы она не могла снять.

На секунду перед глазами вспыхнуло воспоминание: теплый свет гирлянд, смех, запах хвои и руки Нэвила, удерживающие звезду у самого потолка.

Мия резко отвела взгляд. Почему-то она решила, что купить игрушки в этом году будет ее единственной задачей. Она делала это с вдохновением, которого не испытывала несколько месяцев. Но его хватило только на посещение магазинов. Желания наряжать елку не было. Особенно сейчас, когда помочь вызвался сосед.

— Было бы здорово, — обрадовалась Изабель, ничего не заметив. — А то мы уже выдохлись. Мия, ты примешь участие?

Мия дернулась от своего имени. Мама явно умела читать мысли. В ответ Мия только покачала головой.

Андреа поднялся со стула и подошел к коробкам с игрушками.

— Что куда вешать? Или у вас тут строгая система?

Отец Мии усмехнулся:

— У них всегда строгая система.

— Неправда, — возмутилась Изабель. — Просто нельзя вешать все подряд в одно место.

— Именно это и называется строгой системой, — заметил он.

Лючия тихо рассмеялась.

Мия стояла чуть поодаль и молча наблюдала, как Андреа осторожно берет стеклянный шар и тянется к верхним веткам. Он даже не встал на стремянку. Свет гирлянд скользил по его лицу, отражался в темных волосах и игрушках.

На мгновение Мия замерла. Со спины силуэт показался мучительно знакомым. Такой же высокий и спортивный, такое же небрежное движение рукой. Сердце неприятно дрогнуло, и по телу прошла тревожная волна. Всего на секунду ей почудилось, будто в гостиной снова Нэвил. Будто сейчас он обернется с улыбкой и скажет что-нибудь привычное и смешное.

Но это был не он. Осознание болезненно ударило под дых. Мия отвела взгляд, чувствуя странный дискомфорт от того, что в их доме рядом с елкой стоит другой парень. Чужой. Не Нэвил.

И от этой мысли внутри стало тяжело и неправильно, словно кто-то без спроса занял место, к которому нельзя прикасаться.

Глава 21

— Почему ты перестала ходить к доктору Фейн?

Изабель долго носила в себе этот вопрос, боясь задать его дочери. Конечно, ничего страшного бы не случилось, но она не могла найти в себе уверенности залезть в душу Мии. И тревога не отпускала ее ни на день. Только теперь, когда она озвучила его, легче не стало.

Я не вижу в этом смысла.

Мия не смотрела на мать. Все ее внимание было приковано к ручке, которую она медленно крутила между пальцами. По нейтральному выражению лица было непонятно, действительно ли дочь чувствовала что-то неприятное? И почему она не видела смысла в посещении врача? Изе казалось, что доктор Фейн помогала.

— Что-то случилось на сеансе?

Нет, просто в них нет никакого толка.

Изабель поджала губы, всматриваясь в написанные буквы. Нет толка. Нет смысла. В чем же тогда он есть?

— Милая, просто мы волнуемся, и нам кажется, что тебе станет хуже, если ты не будешь посещать врача. Нужно продолжать жить и…

Мия резко подняла взгляд, чем прервала мать, и между ее бровей легла глубокая складка. В ее глазах Изабель увидела злость. Ответ дочь писала непривычно быстро и сильно давила на ручку. Поставив восклицательные знаки в конце, она практически швырнула лист бумаги в сторону матери и резко встала из-за стола. Изабель застыла, боясь пошевелиться. Мия в это время стремглав унеслась к выходу, переобулась и вышла из дома, хлопнув дверью.

Иза дернулась. Она осталась сидеть за столом, сжимая в руках лист бумаги.

Мне не станет хуже! Хуже уже просто некуда!!!

Сердце билось тяжело и глухо. Через минуту в кухне появился Аларик. Видимо, услышал шум из гостиной. Он остановился в дверях, переводя взгляд с жены на пустой стул напротив.

— Что случилось?

Изабель медленно выдохнула и протянула ему записку. Аларик подошел ближе и взял ее в руки. Затем медленно дочитал до конца, поджал губы и потер переносицу.

За окном медленно закружил снег. На кухне тихо гудел холодильник, а из гостиной тянулся мягкий свет елки. После ухода Мии дом вдруг показался слишком тихим.

— Я не должна была давить на нее, — сказала Изабель, опуская взгляд. — Но я просто… не знаю, что делать, Аларик.

Он положил лист на стол и сел рядом. Некоторое время смотрел перед собой, потирая ладонью подбородок.

— Ты спросила про психолога?

— Да. И она смотрела на меня так, будто я сказала что-то ужасное.

Голос Изабель дрогнул. Она быстро отвернулась к окну, не желая показывать подкатывающие слезы.

— Я все время боюсь сделать хуже. Боюсь сказать не то, напомнить лишний раз… А потом думаю, что, может, наоборот, мы слишком молчим и делаем вид, будто все нормально.

Аларик устало провел рукой по лицу.

— Потому что мы сами не знаем, как правильно.

Изабель прикрыла глаза, молча соглашаясь с ним. Муж был прав, они не знали, как поступать и что станет ошибкой.

— Доктор Фейн говорила, что ей нельзя замыкаться в себе. Что нельзя оставлять ее одну с этим состоянием. А она теперь даже слышать о терапии не хочет.

— Она злится не на тебя.

— Я знаю, — почти шепотом сказала Изабель. — Но от этого не легче.

В гостиной лампочки гирлянды сменили цвет и теперь горели разными оттенками. За окном ветер усилился, и снег вдруг повалил гуще, заметая подъездную дорожку и ступени крыльца. Темнота стала почти непроглядной. Аларик поднялся из-за стола и подошел к окну.

— Я иногда смотрю на нее и не узнаю, — сказал он спустя пару минут молчания. — Она будто все время где-то далеко. Даже когда сидит рядом.

Изабель сжала пальцы.

— Мне страшно, что однажды она просто перестанет пытаться вернуться в нормальную жизнь.

Он обернулся к жене. В его взгляде мелькнула усталость, которую он обычно прятал.

— Она пытается, Иза. Просто у нее сейчас на это уходит весь остаток сил.

Изабель ничего не ответила. Она смотрела на лист бумаги с резкими, продавленными строчками и вспоминала, как Мия в детстве смеялась так громко, что ее было слышно со второго этажа.

Теперь дом не знал этого смеха.

***

Ужин прошел в тишине и без дочери. Иза уже начала волноваться, когда часы пробили десять, а Мия так и не вернулась. Несколько сообщений остались без ответа. На звонки она тоже не отвечала. А потом Иза поняла, что телефон дочери остался дома. Аларик вызвался поискать ее в черте улицы, но Изабель решила подождать еще. Пока она сидела в гостиной, бездумно щелкая каналы, чтобы чем-то себя занять, а Аларик занимался работой, стрелка дотянулась до одиннадцати. Конечно, Мия уже не ребенок, но что-то подсказывало Изабель, что все это неспроста. Она так боялась, что с ней что-то случилось…

— Я больше не могу, — треснувшим голосом сообщила Изабель и направилась к выходу.

— Подожди, — окликнул муж, и Иза остановилась. — Нужно чтобы кто-то был дома, когда она вернется. Твоя мама уже уснула.

Аларик подошел и притянул жену к себе. Иза не сдержала слезы, и они бесшумным потоком потекли по щекам, впитываясь в тонкую ткань футболки.

— С ней ничего не случится, слышишь? — тихо сказал он, поглаживая ее по спине. — Она просто… пытается справиться по-своему.

Изабель судорожно выдохнула и не нашла, что ответить. Она знала, что все происходящее с Мией трудно решить. Они никогда в жизни не думали, что такое бывает, и никто не знал, как помочь Мие. Это било больнее всего.

На улице усиливался снегопад. Ветер бросал снег в стекла, а в камине негромко потрескивали поленья. Из гостиной доносился приглушенный голос ведущего рождественской передачи. Через мгновение в окне мелькнул свет фар.

Изабель резко подняла голову и почти сразу выскользнула из объятий мужа. Машина остановилась у соседнего дома, и из нее вышла мать Андреа. Через секунду Лючия встретилась взглядом с Изой и махнула рукой в сторону своего двора, словно поняла, что случилось.

— Кажется… она там, — тихо сказал Аларик.

Изабель даже не надела толком куртку. Она выбежала на улицу, запахивая ее на ходу. Морозный воздух сразу обжег лицо, а снег звонко заскрипел под ногами. В соседнем саду горели теплые фонари, и свет от них ложился на сугробы мягкими желтыми пятнами. Под навесом, рядом с деревянными креслами, сидели Мия и Андреа.

Мия подняла голову, увидев мать, и поджала губы. У Изабель подкосились ноги от облегчения. Ее догнал Аларик и шумно выдохнул. Иза не стала подходить, она остановилась у калитки. Андреа заметил ее и осторожно поднялся со ступенек.

— Простите, миссис Эшборн, — тихо сказал он. — Я не подумал, что уже так поздно.

Изабель быстро покачала головой.

— Главное, что она в порядке.

Мия сидела, закутавшись в плед. Ее щеки покраснели от холода, а сама она выглядела уставшей, но уже не такой потерянной, как несколько часов назад. Андреа неловко провел ладонью по затылку.

— Мы просто разговаривали.

Изабель удивленно посмотрела на дочь. Мия отвела взгляд.

Несколько секунд никто не двигался. Ветер тихо раскачивал гирлянду под крышей террасы.

— Я рассказал ей про сестру, — неожиданно признался Андреа, глядя куда-то в сторону. — Она умерла весной.

Изабель замерла. Парень говорил спокойно, но голос звучал непривычно тихо.

— Мы были очень близки. И… после этого дома тоже стало как-то пусто.

Он слабо усмехнулся, будто сам не хотел произносить это вслух. Изабель перевела взгляд на Лючию. Та стояла чуть поодаль, крепко сцепив руки перед собой. Улыбка, с которой она еще недавно встречала гостей, исчезла без следа. Она молча смотрела на сына, и в ее глазах было столько тихой, давно пережитой боли, что у Изабель защемило сердце. Она вспомнила, какой жизнерадостной казалась Лючия при знакомстве. Она смеялась, была оживленной, без конца рассказывала истории. Никогда бы Иза не подумала, что за этой легкостью скрывается такое горе.

— Мне так жаль… — выдохнула еле слышно Изабель, и Аларик придержал ее за плечи.

Мия медленно подняла взгляд на Андреа.

— Да… — все, что мог, сказал он.

— Пойдем домой? — через пару минут тяжелой тишины осторожно спросила Изабель у дочери, и глаза ее защипало от слез.

Мия посмотрела на мать, и в ее взгляде все еще оставалась злость, смешанная с усталостью. Потом она медленно кивнула и поднялась. Перед тем как уйти, задержала взгляд на Андреа. Он едва заметно кивнул ей в ответ.

Изабель смотрела на дочь и ловила себя на мысли, что та выглядела не только потерянной. В ней по-прежнему жила боль, жили раздражение и обида. Но вместе с этим появилось что-то похожее на слабую попытку снова чувствовать.