Сестры. Пелагея. Книга 2

— Молодец! — похвалила Пелагея.

Настенька вдруг горько расплакалась.

— Мне и самой так больно от того, что я помню только имена мамы и папы, а больше ничего. Даже фамилию свою не помню.

Пелагея обняла девочку и поцеловала в волосики:

— Ничего, ничего, милая моя, хорошая моя! Все будет хорошо!

В детдоме, как ни странно, все оказалось гораздо сложнее, чем на улице. Ребята все были зарегистрированы и на учете. Старший воспитатель с сомнением протянула:

— Ну как вы себе это представляете? Ребята, а кто хочет стать моим сынком? Так они все хотят. Могут молчать, не признаваться, но совершенно определенно вам заявляю: абсолютно все мечтают снова попасть в семью.

— Как же быть? — растерялась Пелагея. — Мы вот на улице семерых ребят нашли, везем в деревню. Думали, что у вас вообще все просто будет.

— Ошиблись! — твердо пресекла ее педагог. — Ярмарку детей не позволю устраивать. Вы пятерых заберете, а остальных ребят куда? У меня их двадцать пять человек.

— Только-то?

— Что значит «только-то»? — опешила женщина.

— Мы всех возьмем, если они сами захотят! — твердо сказала Пелагея.

Мысленно она уже прикинула, что без детей остались шесть баб из приехавших сегодня. Остается девятнадцать ребят. В деревне точно есть столько баб без мужей и без детей, но Пелагея еще твердо верила в то, что ребят возьмут и те, у кого дети есть.

— Ну хорошо! — согласилась старший воспитатель. — Я их сейчас соберу в красном уголке.

Пелагею волновал лишь вопрос, как они доставят ребят в деревню.

— А можно от вас в райком позвонить, товарищу Заварзину?

Педагог пожала плечами:

— Звоните.

Вечером въезжали в деревню на двух подводах, а сзади на черепашьей скорости плелся грузовик, в кузове сидели тринадцать ребят из детдома, которые согласились ехать в деревню.

Валя встретила Пелагею заплаканная.

— Что случилось? — перепугалась Пелагея. — С Егором? С Анфисой?

Валя покачала головой. С лавки поднялся молодой мужчина в милицейской форме.

Часть 17

— Палашенька! Тебе вона дожидаетси! — сквозь слезы проговорила Валя.

— Почему ты плачешь? — удивилась Пелагея.

— Так милиция жа!

— Ну и что? Я ничего плохого не делала, — Пелагея была в недоумении.

— Вы Пелагея Хворостенкова? — спросил милиционер.

Было видно, что он растерялся, увидев культю Пелагеи и ее орден.

— Да, это я! А в чем дело?

— Вам придется проехать со мной.

— Проехать? Куда? На чем?

— В город. Машина около сельсовета! Я сейчас подгоню. Ждите! — коротко бросил милиционер и быстро удалился.

Пелагея осталась стоять с открытым ртом.

— Я поеду с тобой! — решительно проговорил Петр Иваныч. — Не нравится мне все это.

Он обеспокоено посмотрел на Пелагею.

— Мы что-то сделали не так? Я вообще ничего не понимаю! Если это связано с детьми, то все по согласованию с Заварзиным.

В это время к дому подъехала черная машина. Лейтенант выбрался из нее и обратился к Пелагее:

— Прошу вас, садитесь.

— Вы можете объяснить, в чем дело? — обратился к нему учитель.

— Простите, не уполномочен.

— Тогда я поеду с вами.

— Не положено! — жестко отказал лейтенант.

— Я секретарь партийной ячейки колхоза, имею право. Товарищ Заварзин…

— Я буду решать, кто тут и на что имеет право. Распоряжений насчет провожатых я не получал. Не препятствуйте. Садитесь! — еще раз попросил Пелагею уполномоченный, строго взглянув на нее.

— Петр Иванович! Я думаю, что скоро все выяснится. А вы тут присмотрите, чтобы ребята уже сегодня оказались в семьях, — попросила Пелагея.

— Об этом не волнуйся. Я думаю, Наталья все устроит. А я поеду за тобой!

— Не нужно. Уверена, что это какое-то недоразумение. Я быстро вернусь.

Пелагея села в машину, она тут же тронулась.

Петро чуть не бегом побежал к хате деда Тимохи. Через несколько минут они вдвоем двинулись в сторону города. Тимоха орал на кобылу так, подгоняя ее, что Петро невольно улыбнулся, хотя настроение было хуже некуда.

Увидев милиционера и поняв, что он по душу Пелагеи, Петр испытал неимоверный страх, который пробрался во все уголки, выхолаживая сердце. Оно то сжималось и будто не билось, то набирало такие обороты, что учителю становилось трудно дышать.

Петр понял, что ему дорога эта женщина, и он больше не представляет себе жизни без нее.

…Валя не ложилась: бедная женщина беспокойно ходила из угла в угол, машинально перекладывая вещи с места на место. Настя тоже сидела притихшая, понимая, что произошло что-то очень нехорошее, неправильное. Валя словно забыла о девочке, и, лишь когда совсем стемнело, вдруг опомнилась, захлопотала, собрала на стол и строго сказала:

— Садиси исть и сразу ложиси.

Девочка кивнула, впервые за очень долгое время поела совершенно без аппетита и легла, ничего не спрашивая.

Только добравшись до подушки, дала волю чувствам и расплакалась. Ей было очень страшно от того, что вот ее жизнь только наладилась, и вдруг все оборвалось одним махом. Она очень полюбила и бабу Валю, но в Пелагее души не чаяла и до смерти боялась, что больше никогда ее не увидит.

Молодой милиционер внушал ей ужас. Маленькая девочка понимала, что случилось что-то непоправимое, и, возможно, она никогда больше не увидит Пелагею.

Уже несколько дней подряд Настя давала себе слово, что вот сегодня она назовет Пелагею мамой, но каждый раз язык не слушался, и она не могла вымолвить это простое слово из четырех букв.

…Настенька встала и подошла к Вале:

— Баба Валя, научи меня помолиться и дать обещание Боженьке.

Валя удивленно посмотрела на нее так, будто видела впервые. Она не могла понять, о чем ее просит совсем ненабожная девчушка.

— Баба Валя, я уже давно хотела… назвать тетку Пелагею… — девочка замолчала, заплакала, прижалась к Вале.

— Ах ты жа миленька моя! — Валя погладила Настеньку по волосикам. — Кажи так: Господи Иисусе Христе! Приведи домой мою мамку Пелагею живой и невредимай. А коли будят усе по воле твоей святой, стану кликать ее мамкою услух.

Девочка утерла слезки, приложила ручки к груди и прошептала:

— Господи, обещаю, что буду ее мамой называть. Только приведи ее домой живой и невредимой поскорее. Помоги ей, Господи.

— От так, моя хорошая, от так ладно! Усе будять хорошо! Ня бойся! Ступай, миленькая моя! Ложиси. А коли што, так ты ня бойси, някому я тебе ня отдам. Ты моя унуча таперича.

…Петр вернулся под утро и сразу направился в хату Валентины. Она не спала и будто ждала его, сидела во дворе как изваяние. Слез не было, она лишь повторяла шепотом уже в сотый или даже тысячный раз:

— Господи, спаси и помилуй!

Увидев Петра, она встрепенулась и кинулась к нему:

— Ну, чавой там?

— Долго ничего не говорили, — мрачно начал Петр, — я к Заварзину, из постели его вытащил. Ему сказали.

— Чавой? — выдохнула Валя. — Ня молчи!

— Чертовщина какая-то, Валентина Степановна!

— Ня молчи, ня томи!

— Пелагею обвиняют в разбазаривании народного добра.

— Да как жа енто? — так и села Валя чуть не мимо скамейки.

Петро едва успел ее подхватить.

— Ничего непонятно. Говорят, что привезли в деревню три дня назад пять мешков муки, а в сельпо доставили только четыре. Вроде как один мешок Пелагея себе оставила.

Валя задохнулась от возмущения:

— Да как жа енто? Да что жа? Четыре мешка было. Откудава жа пять? Четыре, Петя! Четыре! Ты мене веришь? Четыре. Ня было пять. Токма четыре!

Валя схватила Петю за грудки и начала трясти.

Петр Иваныч осторожно взял Валю за руки и обнял:

— Верю! Я, конечно, верю, и Заварзин верит! Пелагея душой за народ болеет. Обвинить ее в чем-то может только тот, кто совсем не знает. Только теперь это доказать надо, что четыре мешка было, а не пять.

— Да как жа? Так надо у Натальи спросить, она скажеть, и Ермолай подтвердить, и дед Тимоха. Да и Егорка жа с ними приехал!

— Не знаю! Как бы и их не зацепили. Скажут, что были в сговоре, и вчетвером разделили пятый мешок.

Валя подавила крик, прижав ладонь ко рту.

— Валентина Степановна, — продолжал Петр, — я завтра с ними в город снова поеду, будем доказывать, что ни в чем не виновата Пелагея.

— Слухай, Петро, дык с чавой жа оне узяли, што пять мешков-то было? И про муку откудава знают?

— Загадка! — развел руками Петро.

— Либошто кто-то хочет Палашеньке насолить. Да за што жа? Как появиласи она у деревне, токма одно добро от яе.

— Разберутся! — твердо сказал Петро. — Обязательно разберутся. И я так этого не оставлю. Степановна, накормите меня, а?

Петр умоляюще посмотрел на Валю.

— Только сейчас почувствовал, какой я голодный.

— Айда, айда, соколенок ты мой! — спохватилась Валя. — Затируху стряпала. Ах ты жа!

Валя села на лавку.

— А я жа ишшо, дура старыя, яму казала: давай, мол, затирухи тебе подам. А он как ястреб на мене кинулси! Затирухи, говоришь! А яе жа из муки стряпають. Я казала, што из яе. А он кажет, покажи мене муку свою. Ну я и показала. Коли интересно человеку, што жа ня показать. Он глянул и спрошаеть мене: а ишшо, мол, есть. Тута мало. Я казала: нет! Это уся мука. Плохо, мол, с ею у нас. А он поел, и потома грит, показуй мене свой сарай. А чавой тама показувать: пустой он у мене. А милицейский-то глазами шнырк, шнырк, да и усей хате. Про подпол спрошал, тожа отворила яму, да токма пусто у мене и тама. Мыши дохлой, и той нету.

— Молодец, Степановна, — похвалил учитель. — Хорошо, что показала ему свои малочисленные запасы. Да только они, конечно, построят версию, что ты ничего не знала о махинациях Пелагеи.

Часть 18

На следующий день учитель собрал всех, кто ездил с Пелагеей на рынок продавать морковку: Наталью, деда Тимоху и Ермолая. Егорку брать не стал. Ребенок! Его показания все равно не стали бы учитывать.

В городе пробиться туда, где содержали Пелагею, было не так просто. Обойтись без помощи товарища Заварзина не представлялось возможным.

— Поехали в райком, без секретаря нам тут делать нечего, — предложил Петр Иваныч.

— Добро, — кивнул дед, — а ну пошла, родимая!

Тимоха прикрикнул на лошадь, и та нехотя направилась туда, куда повелел хозяин.

Виктор Николаевич был на месте, с немалой долей беспокойства он встретил Петра:

— Жду вас, волнуюсь. Надо Пелагею вызволять. Это что же такое делается? Орденоносец, такая доблестная женщина, коммунист, и вдруг в каталажке сидит. Да по какому праву? Да у кого язык только повернулся?

— Да пойми ты, — буквально через несколько минут говорил он почти то же самое майору, который занимался делом Пелагеи, — не могла она. Про ту муку, о которой идет речь, ведь как дело было! Она по собственной инициативе для колхоза ее купила на деньги, вырученные за продажу овощей — чтобы у деревенских хлеб из чего печь было. Да не могла она — еще раз тебе говорю. На днях снова приезжала в город с бабами: семь беспризорников с рынка взяли, и тринадцать человек из детдома. Ну как ты себе это мыслишь, товарищ Мостовой? Для деревни муку покупает, ребят собирает, в семьи отдает, документы детишкам выправляет, на ферме трудится, хотя одноногая, ты же сам видел. И вдруг такое! Воровство!

Секретарь яростно раздавил окурок в пепельнице, крепко выругался и тут же прикурил новую папиросу.

Майор был растерян, его весьма удивили такие факты из жизни подозреваемой Хворостенковой. Да у него и свои сомнения давно зародились, а точнее тогда, когда он впервые увидел Пелагею. Прямая, взгляд открытый, глаза ясные, орден на груди, ноги нет, всю войну прошла.

— Да и домой она не одна с войны вернулась, а девчушку-сироту привела. Так и в тот день Егорку на базаре подобрали, накормили и в деревню с собой забрали, — продолжал говорить Заварзин. — Ну не могла она! Никак! Да кто тебе такую чушь-то про нее наговорил? Ведь чую, что человек ненадежный. Может, недруги какие? Контра недобитая? А? Можно им верить разве?

Майор махнул рукой:

— Да какое там! Тебе чего, тридцать седьмой, что ли? Какая контра? Не болтай, Виктор. А ну давай деревенских по одному заводи. Сейчас дознаюсь.

Первым зашел дед Тимоха, он нервно мял свой картуз в руках.

— Ну что, дед, скажешь? Много овощей тогда продали? — задал вопросы Мостовой.

— Так, енто, полныя телега была! А то как жа! Урожай-то в ентом годе — слава Богу.

Дед хотел перекреститься, но вовремя одумался, хотя уже занес руку для крестного знамения.

— Денег сколько выручили? — продолжал свой хитрый допрос опытный майор.

— Так ня знаю я, ня считал. Мое ж дело, оно такое, маленькое. Вона, на облучке сидеть, да на Ладушку мою покрикивать. Наташка тама усем заправляла. У ей надо спросить. Она точно кажеть тебе! Усе до копейки… отчитается. Наташка у нас, знашь…

— Куда после рынка поехали? — перебил словоохотливого деда майор, не желая слушать про Наталью.

— У магазин.

— Что там покупали?

— Так муку.

— Сколько муки купили?

— Три мешка!

— Как так? — майор от неожиданности даже подскочил.

— Да так, — пожал дед Тимоха плечами. — А чавой ты енто так удивляшься?

— Так вроде пять мешков было?

— Какой тама? Ты чавой? Кто тебе казал? На три Наташка еля наскоблила, а на четвертый Пелагея дала денег.

— Уверен? — не скрывая волнения, спросил Мостовой.

— Да хочь у каво спроси! — пожал плечами дед. — Он у колидоре Наташка с Ермохой дожидаютси. У их и спрошай. А ишшо продавшица, и у ей можешь узнать.

— Дежурный! — заорал майор. В кабинет тут же заскочил испуганный паренек.

— А ну быстро в такой-то магазин, и продавщицу доставь.

— Есть! — крикнул парень.

…Почти те же самые вопросы майор задал и парню, и Наталье. И оба они заявили, что вырученных денег хватило лишь на три мешка, на четвертый Пелагея дала своих денег.

— Дажа ня так немного было, — игриво поглядывая на майора, сообщила красивая Наталья.

— А как? — с придыханием спросил майор, ожидая новых фактов.

— Таки и на третий мешок дажа чуток ня хватало. Пелагея полезла у карман и кажеть продавщице: а ну глянь, хватаеть здесь. А продавщица ей, а то как жа, тута у тебе ишшо на один цельный мешок и ишшо на килограмм пять-шесть лишку.

— Ну дела! — схватился майор за голову. — То есть четвертый мешок ее личный был.

Наталья пожала плечами:

— Ну выходит, што так! А вот и я вопрос имею, товарищ командир.

— Слушаю вас, — машинально ответил Мостовой.

— Вы женатай? Али как? — поведя изогнутой черной бровью, спросила баба.

— Дежурный! — крикнул майор. — Проводи! И давай следующего.

Ермолай почти слово в слово подтвердил то, что сообщили Наталья и дед Тимоха, добавив лично от себя:

— А на оставшиеся деньги она конфет ребятне купила и пряников. Егорка тада казал, што конфеты года три ня ел, а про пряники и вообше ня помнить. Уплетали они их, а я и сам ба ня отказалси, — расцвел улыбкой юнец.

— Заводи продавщицу, деда и Наталью, — крикнул майор.

В кабинет вошла дородная баба, с нее в три ручья лил пот, она отдувалась и вытирала лицо огромным цветастым платком, который, видимо, сняла с головы.

— Имя, фамилия, отчество! — строго спросил Мостовой.

— Феофанова Любовь Никитична, — поклонилась баба.

— Знаешь ты этих людей? — майор указал на деревенских.

— Знать не знаю, но видала, муку они у меня давеча покупали. Только с ими еще баба была, вот ее я хорошо помню. Без ноги она, с орденом…

— Сколько мешков муки они купили?

— Четыре!

— Точно помнишь?

— На три мешка вот эта дала деньги, да не хватало тама, тогда та, что без ноги, вытащила свои из кармана. Так там много было. Они еще один мешок взяли.

— И все?

— Нет! Безногая еще конфет и пряников купила.

— Свободны! — гаркнул лейтенант.

…Через пару часов из ворот вышла Пелагея, у нее был уставший вид, но, увидев своих, а в особенности Петра, она тепло улыбнулась.

Учитель подошел к ней, постоял, пристально глядя ей в глаза несколько секунд, а потом крепко обнял и прошептал:

— Палаша, как же я испугался, что не увижу тебя больше.

— И я! — еле слышно проговорила Пелагея.

— Люблю я тебя, Пелагея!

— Переезжай сегодня, — позвала женщина, и сердце ее гулко забилось, потому что губы обжег горячий и страстный поцелуй.

…В деревню въезжали поздним вечером, но почти все деревенские высыпали на улицу. Все здоровались с Пелагеей, многие называли ее по отчеству, мужики снимали картузы и кланялись.

Валя с Настей выбежали навстречу. Девочка легко запрыгнула на телегу и крепко обняла Пелагею, заплакала и сквозь слезы прошептала:

— Ты обещала меня не бросать, слово коммуниста давала.

Пелагея поцеловала Настеньку и ответила:

— Так я и не бросила.

— Я так за тебя боялась… мама.

Слезы градом покатились из глаз Пелагеи.

— Я и сама очень испугалась, доченька, что больше никогда не увижу тебя.

…Через пару часов Пелагея, чистая, в белой рубахе, сидела за столом и с удовольствием ела щи.

— Семеновна солонинки дала вчерась, грит, свари девчонке. А у нас вона какая радость, и не чаяли, — Валя не могла наглядеться на свою любимую Палашеньку.

Петр сидел тут же и тоже с удовольствием уплетал знатные щи.

Часть 19

Поев, Пелагея несмело начала разговор:

— Валюша, а ты не будешь против, если…

Тут вдруг учитель поднялся, знаком попросил Пелагею не продолжать. Сам, мол, скажу.

Она тут же замолкла.

— Валентина Степановна! — откашлявшись, начал он. Было видно, что учитель сильно волнуется.

— Обращаюсь к вам как к матери Пелагеи.

Валя сидела ни жива ни мертва.

— Чавой-то? — еле вымолвила она и перекрестилась. — Чавой случилоси ишшо?

— Прошу у вас руки Пелагеи Прохоровны! Очень! Не откажите.

Учитель волновался, внутри у него все замерло, сердце колотилось где-то в горле.

— Ой, — расцвела в улыбке женщина, — радость-то какая! Петя! Согласная я! Бяри у жены Палашеньку. Хорошая она у мене шибко. Ня забижай токма.

Настенька напряженно следила за развитием ситуации. Пелагея, заметив ее волнение, поманила Девочка подошла и взглянула на Пелагею глазами, полными ужаса, женщина посадила ее на колени, крепко обняла и поцеловала, прошептав прежде на ухо:

— Слово коммуниста. Помнишь?

Настенька кивнула и обняла Пелагею.

Тем временем Петр Иваныч продолжал:

— Привести молодую жену мне некуда, а потому, если вы не против, перееду я к вам… уже сегодня.

Валя вскочила, ринулась к цветастой занавеске, откинула ее и зачастила радостно:

— Тута будятя жить, за занавеской, хорошо ишть вама будеть. Светло тута, окошко имеетси, а мы с Настенькой туточки. А пока тепло, так и на дворе можате, от тама, — Валя махнула рукой, — у дальнем углу сада кровать стоить. Помнишь, Палаша?

Пелагея кивнула и улыбнулась.

— И полог я сохранила. Чичас быстренько я яво прилажу, у сундуке ляжить, — продолжала тараторить Валя.

Все счастливо рассмеялись.

— Ня доставала… я яво… ой давно как! Целую жисть назад.

Валентина достала из сундука полог, вытряхнули его в саду и все вместе отправились прилаживать к кровати.

Пелагея любовалась Петром: работа спорилась в его руках, он быстро справился и указал на кровать, шутливо поклонившись:

— Опочивальня готова, прошу.

Валя загляделась на Петра и улетела далеко-далеко, в свою молодость.

…С Иваном они жили двор во двор, были почти ровесниками, и никогда она не смотрела на него, как на будущего мужа. Но как-то, когда обоим было уже по шестнадцать лет, они вместе косили траву: Иван на своей делянке, а Валя с сестрами, отцом и братьями — на своей.

Валя косила не очень хорошо, а потому отстала от своих, Иван по какой-то причине тоже не поспевал за отцом и братом, и потому они оказались рядом. Иван искоса поглядывал на соседскую Вальку и думал: «Как жа выросла-то! Я и ня заметимши! Ладныя какая, справныя девка!»

Валя заметила, что Ваня смотрит на нее не так как обычно.

— Чавой ты? — спросила она у него, нахмурив брови. — Чавой уставилси, ирод?

— Нячавой! — ответил Иван и рассмеялся.

— Вот и ня гляди! — твердо попросила Валя.

— Хочу глядеть! — с вызовом сказал Ванька.

Валя не нашлась что ответить, а взмахнула косой и погрозила парню, потом как-то неловко опустила ее к земле и зацепила ногу: косили босиком. Увидев брызнувшую алую кровь на зеленую траву, девушка вскрикнула и упала в обморок.

Когда очнулась, то увидела склоненное над собой абсолютно белое лицо Вани.

— Валькя, ты чавой это? — чуть не плакал парень. — Валькя, открой глазья-то, открой!

Он побрызгал ее водой, немного приподнял и дал напиться.

— Испужалси я, — зачастил Иван. — Упала ты замертво!

С тех пор молодые люди не расставались, и после покоса Ваня попросил отца посватать Валентину.

Первая близость у Вали произошла вот под таким же пологом. Ваня жарко целовал свою любимую и шептал ей ласковые слова:

— Лябедушка моя, голубушка! Как упала ты тада на поле-то, так сразу я и понямши, што ты моя!

…Валя вздрогнула и заторопила Настеньку:

— Ну усе, айда, айда! Пущай ложатси! А мы с тобою у хате будем щас чай пить, а потома спать лягем. Айда, айда!

Настенька нехотя пошла за Валентиной. Девочка чувствовала, что Петр Иваныч — очень хороший человек: добрый, умный, надежный. Она понимала, что Пелагее он нужен, но ей было очень беспокойно. Настенька ни с кем не хотела делить свою только что обретенную мать.

Девочка тяжело вздохнула и пошла за Валей.

— Настюша! — вдруг позвала ее Пелагея.

Девчушка с готовностью подалась к ней.

— Ничего не бойся, — прошептала Пелагея. — Мы с тобой вместе навсегда. Я никогда тебя не брошу. Веришь мне?

Настя кивнула.

Когда Пелагея и Петр остались одни, он помог ей присесть на кровать и сел рядом. Долго сидели молча. Сердца у обоих стучали в унисон, разогнавшись до неимоверного количества ударов.

— Палаша, давай ложиться! —предложил Петро. — Завтра дел много! Я хочу ребят всех проведать! Посмотреть, как устроились, и тебе на работу надо.

— Петь, вместе пойдем, мне интересно, кто где! — Пелагея помолчала немного и вдруг задала вопрос. — А ты меня правда любишь?

Петро обнял ее и прошептал:

— Люблю, Палаша! Вчера понял, что не представляю больше жизни без тебя. Испугался, что больше тебя никогда не увижу.

— А я не знаю, Петя, люблю ли я тебя!

— Ничего, ничего! — Петро погладил Пелагею по волосам и поцеловал.

— Спасибо тебе, Петя! Если бы не ты, сидеть бы мне в каталажке до сдоха.

— Нет, нет, что ты! Если бы не я, то все деревенские и сами бы додумались, что тебя выручать надо. Валя, например. Подняла бы всех. Нет, не говори так. Да и Заварзин тоже! Все время с нами был. Буквально перед твоим освобождением уехал: у него вроде бюро райкома сегодня. Или что-то там еще. Все молодцы: дед Тимоха, Наталья, Ермолай! Даже продавщицу допрашивали.

— Да ты что! — удивилась Пелагея. — Надо пойти завтра всем в пояс поклониться.

— Все тебя любят, Палаша. Хорошая ты баба!

Петро крепко обнял Пелагею и начал жарко целовать…

…Утром, еще до петухов, Пелагея осторожно встала, не желая будить Петра, но он все равно проснулся, тоже встал и крепко поцеловал ее.

— Мне на ферму, Петенька, а ты поспи еще.

— С тобой пойду, посмотрю, как там у вас дела. Мне интересно. Я же не деревенский, Палаша. Все в новинку мне.

— Обычно городские не очень интересуются хозяйством.

— А я интересуюсь. Тем более моя жена — доярка.

Пелагея, услышав «жена», зарделась, засмущалась и спросила:

— И в сельсовет пойдем, запишем брак?

— Конечно, обязательно! А как же!

Пелагея счастливо улыбнулась и прижалась к учителю.

— Если хочешь со мной, мне уже пора.

…На ферме бабы принялись шушукаться и шутить:

— А вы таперича к нам кажный день ходить будяте, Петр Иваныч? — спрашивала одна баба.

— А то как жа! — тут же отвечала ей другая. — А то вдруг кто увядет Палашку.

— Да не! Он жа за молочком пришел! Уважаете, Петр Иваныч, молочко с под коровки?

— А то как же! — невозмутимо отвечал Петр. — И Палашу буду стеречь и молока заодно выпью парного. Не откажете?

— Да мы жа… — начала было одна из шутниц, но Васильевна быстро их приструнила:

— А ну, чавой рты проветриваете? Делов нету, штоль?

Баб как ветром сдуло.

— А вы, Петро Иванович, ня обращайте внимания на их. Глупыя бабы.

— Совсем нет! — улыбнулся Петр. — Мне интересно с ними поговорить. Люблю пошутить.

— Ну ентого у нас хочь отбавляй. Звиняйте, мене работать нада. А вы осмотритеси.

…Спустя время Пелагея освободилась и вышла к Петру со словами:

— Петь, я хочу к отцу своему съездить. Хочешь со мной?