Сестры. Пелагея. Книга 2

— Конечно! И Настеньку возьмем.

— Только непросто там все. По дороге расскажу. Надо деда Тимоху или Демьяна просить отвезти нас.

— Хорошо, понял! Сейчас, только у председателя отпрошу кого-нибудь из них и двинемся.

Часть 20

Дед Тимоха с удовольствием согласился отвезти Пелагею и Петра в Волошино.

— Петя, Настеньку не возьмем, не нужно это. Я по дороге расскажу тебе немного о себе, своей семье, об отце и о матери. Ты все поймешь.

— Хорошо, как скажешь, — учитель был слегка обескуражен, но спорить не стал. Зачем?

Если бы Пелагея посчитала нужным, она взяла бы Настеньку с собой.

Дед Тимоха с шумом и грохотом подкатил к хате, Пелагея обратилась к нему:

— Дед, сойди с облучка.

— Чавой-то? — удивился дед.

— Сойди! — настаивала Пелагея.

Тимоха, кряхтя и тихонько матерясь, ступил на землю. Пелагея обняла его и зашептала на ухо:

— Дед, спасибо тебе! Вовек тебе благодарна.

— Ну будять! Казал так, как енто было. Чавой ты? Давай садисси, — и тихонько отстранился от Пелагеи, а Петру подмигнул и шутливо сказал, — вишь, вона твоя у любви мене признаетси. Люблю, грит, тебе, дед, ажно мОчи нет, как шибко! Усю ночь об тебе думаю.

Сказал и рассмеялся весело. Петр и Пелагея поддержали его смех.

Когда тронулись и отъехали на приличное расстояние, Пелагея обратилась к Петру:

— Дай свою папироску-то! Теперь ты мой муж, всегда рядом, могу курить твои! — улыбнулась она.

Петро с готовностью вытащил папиросы, не забыл предложить и деду Тимохе. Но тот лишь махнул рукой:

— Баловство усе енто. Чичас покуришь, привыкнешь, а иде потома брать? От! То-то и оно! — дед скорбно покачал головой. — У буржуев энтих усе есть, а нама гады фашистские ня дали жисть построить. Ничаво, ничаво! Усе у нас будеть. И цигарки хорошия, а ня ента вонишша!

Дед злобно посмотрел на свою цигарку.

Петр и Пелагея не удержались и рассмеялись, но Петр вдруг стал серьезным и сказал:

— Это ты, дед, прав! Все у нас будет, и очень скоро! Лучше нашего советского народа во всем мире не сыскать. Мы трудолюбивые и настойчивые.

Пелагея закурила и, сделав пару глубоких затяжек, начала свой рассказ:

— Родилась я, Петя, в большой семье кузнеца. Была я старшей. Есть у меня еще три сестры и три брата. Семеро нас было!

Пелагея замолчала, она жадно курила, почти не делая перерыва между затяжками. Петр не торопил ее.

— Мать умерла, рожая восьмого ребенка. Ходили слухи, что это была девочка. Отец отдал ее повитухе. Где она теперь, что с ней — я ничего не знаю. Жива ли? Да что там! Не знаю и про своих сестер и братьев. Андрей точно воевал, уверена в этом! Он был 1908 года рождения. Назар — десятого года. Думаю, тоже воевал. А вот Кирьяну в сорок первом всего семнадцать было. Может, тоже ушел на фронт попозже. А сестры… Дуня, скорее всего, так же как и я, на фронт ушла, она на год младше меня была. А вот Зинка и Сонька — вряд ли! Молодые совсем. Не было дружбы меж нами. Да и маленькие мы совсем были, когда мамы не стало. Мне десять лет было, а остальные мал мала меньше. Зинке чуть больше года было. Я ее нянчила, а Авдотья за Кирьяном смотрела. Сонька трехлетняя была, так веришь или нет, огород наравне с нами полола. Бывала скажу ей — Сонюшка, от тута усю травку повыдергай. Кивнет и все сделает.

Пелагея неожиданно заговорила по-деревенски, и Петр удивлено посмотрел на нее.

— Не удивляйся, Петя, я глаголила так же, как наши деревенские, но три месяца на курсах в городе и война свое дело сделали.

Отец после смерти матери сразу же привел бабу, скорее, девку. Молодая, красивая, но угрюмая, молчаливая: слова с нее было не вытянуть. Двигалась тихо как тень, глаза в пол, оттолкнула нас от себя в первые же дни. Вела себя так, будто нет нас, но работу в хате делала исправно. Да и мы хорошо помогали, с малышней она вообще не возилась, только мы с Дунькой. Да она и с нами не возилась, стряпала только. Стирали и убирали мы с Дуней. Зачерствела я тогда, Петя, мое сердце камнем стало. Отец день и ночь в кузне проводил, я его вообще не помню. Поверишь, Петя, пытаюсь создать его образ в голове, а ничего не получается. Мрак один. Я и мать не помню…совсем. Помню только ее сарафан красный да платок… и все… и запах. Пахло от нее чем-то…не знаю, Петя. Сладким, душистым, будто медом. Мамой пахло, Петенька! Мамочкой моей любимой. Никогда я больше такого запаха не чувствовала. Никогда!

Пелагея замолчала. Петро слышал, как она давила рыдания.

— Поплачь, Палаша, поплачь, родненькая моя!

Она покачала головой и лишь прижала ладони крепко к глазам.

— В общем, не стало у нас семьи, — заговорила снова, спустя время. — Каждый сам по себе в своем углу. Есть вместе садились, да только все молча. В доме жила тоска и безысходность. Аксинья с нами никогда не ела, и отца отдельно кормила. Ела ли сама — не знаю. Ела, конечно, иначе как? Детей она не родила. Были ли беременности — мне тоже неизвестно.

Петр слушал Пелагею и невольно вспоминал свое детство. У него было все по-другому. Он вырос в маленькой семье. Кроме него была лишь младшая сестра, о которой он после войны ничего не слышал. Отец безумно любил мать и их, детей. Дома всегда было очень шумно и весело. Отец был балагур, весельчак и шутник. Дома нередко собирались его друзья и засиживались за полночь, но спиртным при этом никогда не баловались, им и без того было хорошо. Отец играл на гармошке, а мать пела частушки.

Петя тяжело вздохнул. Отец погиб в первые дни войны, ушел добровольцем, хотя ему было уже пятьдесят четыре года. Мать умерла от какой-то непонятной болезни спустя полгода. Сестра ушла на фронт, окончив школу радисток. Где она, что с ней — Петр не имел представления.

— Замуж за Егора я вышла молоденькой девчушкой, — продолжала Пелагея. — Мне едва шестнадцать исполнилось. И вот Валечка стала мне настоящей матерью. Она немного растопила мое сердце, научив быть ласковой женой и доброй матерью.

Петр, желая немного разрядить обстановку, обнял Палашу и прошептал ей на ухо:

— Обязательно поблагодарю сегодня Степановну за нашу страстную ночь! Оказывается, в том есть и ее заслуга! Дурак твой Егор! Ох, дурак. Такую женщину упустил. Хотя нет! Молодец Егорка. А то бы не была ты моею.

Пелагея засмущалась и уткнулась в Петино плечо.

Потом закурила еще одну папиросу и продолжила:

— К отцу впервые после замужества я приехала с сыном, месяц ему исполнился. Несмотря ни на что, я очень скучала по родной деревне, по дому. Но он на нас даже внимания не обратил. Пустое место мы для него были. Потом как-то еще приезжала. Все одно.

Пелагея замолчала и посмотрела долгим взглядом вдаль.

— Зачем сейчас еду — не знаю. Тянет меня к нему, да и про братьев, сестер хочу узнать. А может, кого и увижу. Петь, ну а у тебя есть кто?

— Нет никого. И я один как перст. Думаю, что сестра жива. Скорее всего, ее война еще не закончена. Частенько радистки в разведшколе оказывались. Увижу ли я ее когда, нет ли?

— Чавой молодежь приуныли? — подал голос дед Тимоха. — Вам ли быть в печали? Эх, Пятро Иваныч, мене бы твои года! Я бы…ух!

— Дед Тимоха, ты и сейчас еще ух, — вытерев глаза рукавом, заметила Пелагея.

— Запевай, Палаша! Запевай, родимая!

Пелагея затянула красивым грудным голосом:

Спят курганы темные, солнцем опаленные,

И туманы белые ходят чередой.

Через рощи шумные и поля зеленые

Вышел в степь донецкую парень молодой.

Там, на шахте угольной, паренька приметили,

Руку дружбы подали, повели с собой,

Девушки пригожие тихой песней встретили,

И в забой направился парень молодой.

Девушки пригожие тихой песней встретили,

И в забой направился парень молодой.

Часть 21

В Волошино въехали ближе к вечеру. Пелагея вся напряглась, вытянулась в струнку и принялась пристально рассматривать дома и людей. Волошинские обращали внимание на приезжих. Кто-то даже здоровался, слегка поклонившись. Тимоха, Петр и Пелагея отвечали на приветствие.

— Давно я здесь не была, и не помню, когда последний раз, никого не узнаю, — промолвила Пелагея. — Дед, заверни направо, там наша хата.

Тимоха послушно свернул, прикрикнув на Ладушку, чуть проехали, Пелагея попросила:

— Стой. Здесь мой дом.

Дед скомандовал, и Ладушка покорно встала.

— Петя, поверишь, никого знакомых не увидела. Все какие-то чужие… не знаю никого… будто не моя деревня…— тоскливо проговорила Пелагея. — Мне Высокое — родное…

Мимо проходила миловидная старушка, она остановилась рядом с телегой, пристально посмотрела на гостей и прошамкала беззубым ртом:

— А вы к кому жа явилиси?

— А я Пелагея, Прохора-кузнеца дочка!

— Палашенька! — всплеснула бабка руками. — Да иде жа ноженька твоя? Миленькая ты моя!

Старушка подошла к Пелагее и обняла ее:

— А ты мене не признала?

Пелагея покачала головой.

— Так я Конюхова Варвара.

— Варя! — обомлела Пелагея и обняла старушку в ответ.

— Я, я это! А Прохор у кузне, и днюеть и ночуеть тама, у хату редко приходить. Тама усе у яво. Ехайте туды. Да токма, знашь, Палашенька! — Варвара тяжело вздохнула. — Был он ня от мира сего, а чичас так и вообше… ну ехай, ехай с Богом! Да токма ты мене и ня казала, ноженьку на фронте потеряла, штоль?

— Там, — кивнула Пелагея. — Где же еще.

— Дык живая, и ладно! Пришел бы мой Игнаша хочь без обеях ног и рук… так ня пришел. Одна я, Палаша, осталаси! Усе глазья выплакала. Усе мои погибля: и Игнаша, и Демьян, и Васенька.

— И Вася? — ахнула Пелагея. — Да как же это? Я хорошо помню, он лет на пять моего младше был! Виделись мы с тобой как-то в городе, ты с ним была. Помнишь?

Варвара кивнула:

— Как ня помнить! К партизанам убег в сорок втором. Они яво гнали от себе, а он нет, и усе! С вамя буду фрицев бить за батьку и за братавьев. Мене потома командир ихний рассказывал и орден Васенькин принес. Он, знашь, герой у мене. Поезда под откос пускал! Да так ладно у яво енто получалоси, — Варвара вдруг замолчала, схватила ртом воздух и почти шепотом, задыхаясь от слез, с трудом проговорила прерывисто:

— Повесили фрицы яво… попалси он, Палаша. Повесили. Мене за космы… проволокли… и на моих глазьях… повесили… саночка маво… нету никаво.

Пелагея вытерла глаза рукавом, обняла Варвару и спросила:

— А Федор? Ты про Федю ничего не сказала.

— Сама ничавой ня знай… жду кажный день, но писем два года ня было, а и похоронки ня было. Можат, живой? — бедная женщина с надеждой посмотрела на Пелагею и Петра. Он соскочил с телеги, обнял Варвару и проговорил:

— Живой, мать! Жди! Обязательно вернется! Вот посмотришь. Жди!

— Спасибо тебе, мил человек. Жду, жду! Все глазья проглядела ужо, — Варвара малость успокоилась и обратилась к Пелагее, — Палашка, мужик твой, штоль? Аль кто енто будять?

— Мой! — гордо сообщила Пелагея.

— А Егорка чавой?

Пелагея махнула рукой.

— Либошто погиб? — ахнула Варвара.

— Живой, да не мой! Варя, — желая перевести разговор на другую тему, обратилась Пелагея к Варваре, — а что про моих-то известно? Знаешь ты чего или нет? Братья? Сестры? Что с ними? Где они? Дом пустой, вижу. Никто с отцом не живет? Мрачно так на дворе, ничего не посажено.

— Ой, Палашенька, миленькая, плохо у вас! Андрей с Назаром местя ушли в один день, в один день и погибля: похоронки пришли на их. Кирьяна давно ня видать. Ушел в сорок первом у город, да так и сгинул. Можат, тожа на фронт сбежал, а можат, и живой иде-то слоняетси. А Дуняша у лесу сгинула. Ушла как-то у сорок третьем за ягодой, аль за грибами, и ня вернуласи. А Сонька с Зинкой живы. Да! Одна в Лосином живеть, да ня помню кто из их, а другая — в Заречном. Сюды не ходють. Давненько их ня видела. Дружат аль нет промеж собою — ня знай.

— Спасибо тебе, Варя! Тяжело… на то она и война! Вот так: никого нет у меня. Съезжу и до сестер, а сейчас попробую с отцом повидаться. Мне тебя сам Бог послал, а то чую, от отца ничего не узнала бы.

— Тебе спасибо! — Варя поклонилась Пелагее. — А то можат, зайдете? Дорога длинная. Ты также? В Высоком?

— Там!

— Батька твой ня приветить вас!

Так што, к мене ночевать идитя! До Высокого далеко вам будеть, ня успеетя севодни, хотя возница у вас хорошай, — Варвара подмигнула.

— Спасибо, Варвара. Придем к тебе, если что.

— Придете! — твердо пообещала Варвара. — А я вам чичас щей сварганю, сала малеха имеетси. Ну поехай, погляди на отца. А лучша дажа — издаля, штоба ня печалитьси.

Пелагея открыла было рот задать вопрос да раздумала: зачем спрашивать очевидные вещи? Она прекрасно помнила своего отца: его угрюмость, нелюдимость, молчаливость.

— Ладно, Варвара, жди нас, приедем к тебе! Переночуем. Насчет харчей не беспокойся, у нас рыба есть, пироги, яйца, картошка. Мы еще и тебя угостить можем!

— Благодарствую! — поклонилась женщина. — Но горяченькова с дороги-то надоть отведать. Мужакам особливо. Ну ехайте, ехайте.

Чуть не доезжая до кузницы, Пелагея попросила:

— Останови, дед! — а потом попросила Петра. — Подсоби.

Петр с готовностью соскочил с телеги и помог Палаше.

— Тут стойте! Сама пойду… на разведку.

Прохор сидел на грубо сколоченной скамейке и курил. Его косматые, давно не чесанные волосы были забраны под вязаный обод, рубаха была такая грязная, что непонятно, какого цвета, фартук местами порвался и болтался лохмотьями. Мужик смотрел вдаль ничего не выражающим взглядом. Пелагея остановилась у забора и посмотрела на отца. Она ожидала каких-то чувств внутри, но кроме того, что сердце сильно заколотилось, она ничего не почувствовала: ни любви, ни ненависти.

— Здравствуй, отец! — громко проговорила она, привлекая его внимание.

Прохор медленно повернулся в ее сторону.

— Ты кто жа такая будяшь? Дунька аль Палашка? Для Зинки и Соньки старовата, хотя чавой это я? Дунька вродя как сгинула давненько. Значат, Палашка. Чавой надоть тебе? Вспомнила батьку? Скольки лет ня была? Чичас чавой приперласи?

Прохор мрачно посмотрел на Пелагею, увидел культю.

— Чавой, воевала, штоль?

— Нет, санитаркой… — Пелагея стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Она уже вовсю костерила себя на все лады.

«Зачем поехала? Чего ожидала? Что он вдруг кинется обниматься? Ах, доченька моя, Палашенька! Дура ты, Палашка, ох дура!»

— Мне ничего от тебя не нужно. Просто приехала повидать тебя…

— Повидала? — перебил Прохор. — Ступай с миром.

Мужик встал во весь свой огромный рост и зашел в кузницу.

Глотая горькие слезы, Пелагея поковыляла к телеге.

— Ну что там? — кинулся к ней Петр.

Ожидая ее, он выкурил несколько папирос, прикуривая одну от другой: сильно нервничал.

Пелагея была настолько опустошена, что даже не могла ответить на вопрос. Из нее будто в один миг улетучилась вся энергия. Чтобы не упасть, она еще крепче вцепилась в костыли, вдавила их в землю-матушку и прошептала:

— Ничего, прикури мне!

Петр отдал ей свою папиросу, Пелагея взяла трясущейся рукой, жадно затянулась и проговорила:

— Поехали к Варе.

Ехали молча. Петро и дед Тимоха беспокойно поглядывали на Пелагею, ничего не спрашивали.

Когда почти подъехали к дому, она вдруг нарушила тишину:

— А знаете, мужики, ведь Варечка всего на десять лет меня старше.

Мужики не удивились. Лихо тогда по земле ходило, уродуя облик людей, но украшая души, оставшихся в живых.

Часть 22

Дед Тимоха обернулся и спросил, хитро подмигнув:

— Палашка, а от ты как думаешь-то, мене сколько лет? Усе мене древним стариком щитають, а мене токма шестьдесят семь. От так. Молодой ишшо!

Пелагея улыбнулась и проговорила по-деревенски, приобняв деда:

— Ня старай ты, дед Тимоха! Канешна, молодой совсема ишшо! Орел, в обшем!

Все вместе дружно рассмеялись, тем самым разрядив немного тяжелую обстановку.

Петро и Тимофей понимали, что ничем хорошим встреча Пелагеи с отцом не закончилась.

— Не приветил он меня, выгнал! — почти спокойно сказала Пелагея.

Она понимала, что не имеет права скрывать правду от Тимохи и Петра: они приехали вместе с ней, и вроде как были причастны к ее судьбе. Женщина видела, что мужчины переживают за нее.

— Пошла, пошла, родимая! — в сердцах заорал дед на Ладушку, а потом разразился жестким матом в адрес кузнеца.

…Варвара встречала гостей во дворе:

— Жду вас, — она приветливо распахнула калитку. — Проходитя, гости дорогия! Щи наладила, скоро поспеют, а вы пока давайтя быстренька у баньку. Я севодни топила, ишшо не остыла.

Дед Тимоха крякнул от удовольствия:

— От енто ты молодца, баба! Уважила так уважила! Я ишть севодни намечал баньку топить, а тут Палашка с Петром Иванычем в Волошино удумали! Как отказать хорошим людям? Низя! Друзья они мои!

— От и хорошо, дед! У мене таперича помоисси. Хорошая банька моя, усе знають. Игнаша на славу выстроил яе! Ох и многия потома просиля яво!

— Енто хорошо! Да токма ня дед я, как и ты ня старуха! — подмигнул Тимоха.

Но Варвара лишь махнула рукой и тяжко вздохнула:

— Да чавой тама! Сама понимаю, што старуха косматая да беззубая! У зеркало гляжуси. Пошто мене причапуриватьси? Девкам мужаков нету, а ужо для мене… откудава.

— А мене девки, к примеру, на кой? — спросил Тимоха. — Мене баба справныя нужна, умелыя во всем: штоба настряпать могла, и у хате порядок держать. И со мною обходиться… штоба знашь… енто ты понимашь, ня старик, но и ня молодой я…

— А у тебе, чавой, бабы нету, штоль? — удивилась Варвара.

— Так помярла баба моя: как получили похоронку на сына, на сноху и на внука в един месяц, так и ня выдержало сердце-то у яе.

— Прости Господи, спаси и помилуй! — Варвара трижды размашисто перекрестилась.

Ее примеру последовал и Тимоха.

— Палаша, мужака твово ня знай, можат, партейный: ня крестится. А ты чавой жа? — спросила Варвара у Пелагеи.

— Так и я, Варенька, партийная. На фронте вступила, перед боем. Многие так делали.

— Ох ты жа! И наш Бориска с фронту пришел партейный. Помнишь яво, поди? Калмыков.

— Да ты что! Как не помнить! — обрадовалась Пелагея. — Он же все за нашей Дуней ухлестывал, да не позволил ему отец на ней жениться! Мол, какая-то уже была присмотрена для него. Ох и любовь у них была! Видно, потому и не вышла ни за кого Дуняша наша.

Пелагея вздохнула, вспомнив сестру.

— Так и он ня женилси, и до сих пор бобылем ходить. Девки и бабы вкруг няво круги мотають, а он — ничавой. Как узнал, што Дуняша у лесах сгинула, ой кручинился! — Варя скорбно покачала головой. — Пил как! Ой страшно! Ну идитя, чавой разговоры разговаривать. Вы первыя, штоль, Палаша? А мы пока с Тимофеем разговоры поговорим. Да, дед?

Варвара подмигнула Тимохе, а тот шутку поддержал:

— А чавой, старая, токма рот проветривать? Можат, чавой поинтересняя поделаем, пока оне у бане чавой поделають?

Пелагея смутилась, Петро улыбнулся и покачал головой.

Варвара же нисколько не засмущалась, открыто глянула на деда и спросила:

— Могешь ишшо, штоль?

— Ня знай, давно ня проверял. Ня на ком было.

Варвара так и покатилась со смеху, Петр и Пелагея тоже улыбнулись.

— Ну идитя, — отсмеявшись, снова стала отправлять их в баню Варя.

В бане, только раздевшись, Петр и Пелагея горячо обнялись. Он осторожно усадил ее на лавку и начал нежно целовать.

— Петенька, — смущено проговорила Пелагея, — грязная я. Давай помоемся, а потом уж миловаться будем.

— Ты чистая, Палашенька, кристально чистая, чище не бывает. Я тебя всякую любить буду.

…Потом в баню отправился дед Тимоха. Они долго препирались с Варварой, кто первее. Дед совсем обнаглел и буркнул:

— Ты жа хотела мой стручок на прочность испробовать, таки пойдем. От и оказия у тебе вышла. Щитай, повязло тебе.

— Ах ты старый пень, охальник! — закричала на него Варя, сделав вид, что рассердилась. Но было видно, что ей хочется пойти с Тимохой.

«Ужо и ня помню, када мене мужик любил! Ентот, можат, хочь пощупаеть!» — тоскливо думала Варвара.

Палаша, заметив, что Варвара игриво поглядывает на Тимоху, сказала тихонько:

— Иди, коль хочешь! Петя ничего плохого не подумает. Не стесняйся.

— Вот ишшо! — фыркнула Варвара. — Обойдетси.

Как меняется женщина, когда рядом с нею появляется мужчина! Особенно тот, который ей нравится. Она словно бы молодеет, хорошеет, кожа лица разглаживается, появляется румянец, глаза загораются ярким блеском.

Вот и Варвара шибко изменилась за эти несколько часов. Глянулся ей дед! Да что там говорить! И ему приглянулась Варвара. Полно в Высоком баб, и многие бы пришли к нему в хату женами. Но никого не хотел видеть рядом с собой Тимоха, а вот Варвару захотел.

Помывшись, дед решил покурить и позвал Пелагею, сначала обратившись к Петру:

— Не серчай, браток, мене с твоей надо побалякать тайно.

Петр кивнул с пониманием, а вот Палаша мало что понимала, но вышла с дедом.

— Палаша, глянется мне Варька-то. Хочу яе в Высокое забрать. Как ты думаешь? Пойдет к мене жаной-то?

— Не знаю, дед.

— Спроси ты у яе по-тихому.

— А сам чего же?

— Раз прошу тебе, значат, сам ня могу. Спросишь аль нет? Говори. А то Петра просить стану.

— Спрошу, спрошу, конечно, спрошу! — Палаша обняла Тимоху.

Варя богато накрыла стол: щи, сало, зеленый лук, овощи с огорода, соленые грибы. Да и гости не остались в долгу: выложили на стол свой харч. Варя махнула рукой и достала бутыль самогона.

— Айдате! — позвала она. — Примем чуток для сугреву!

— И часто ты так согреваиси? — шутливо спросил дед.

— Быват… Как прищиметь тоска-то, хочь волком вой… приму и спать ложуси! Так хочь усну, а то жа ня сплю я почти што… с ентих пор.

— Я бы тебе быстро усыплял! — подмигнул дед, а сам подумал: «Кто бы мене усыпил!»

После смерти сына, невестки, внука и жены дед тоже перестал спать.

…После ужина, когда мужики, выпив, уже мирно посапывали или делали вид, что спят, Пелагея вытерла вымытую посуду и спросила:

— Пошла бы в Высокое к Тимофею? Хороший он дед.

Варя внимательно посмотрела на Палашу.

— Феденьку, сыночка, я жду. Низя мене уходить.

— Так ежели придет, сообщат тебе. Высокое же недалеко. Чай не в Москву уедешь. Прибежишь.

Варя присела и задумчиво посмотрела на спящего Тимоху.

— Хороший дед, глянулся мене. Пошла бы.

— Так и собирайся. Поедем завтра.

Варя всплеснула руками:

— Да как жа енто? Так сразу?

— А чего тянуть? — пожала плечами Пелагея. — Фриц и так у нас четыре года жизни отнял почем зря! Некогда сопли разводить. Зовет он тебя. Соглашайся, коли глянется.

— Пущай сам скажеть завтре.

— Хорошо, Варенька, я скажу ему, чтобы сам тебя позвал.

Часть 23

Когда в хате было чисто убрано после ужина, Палаша вышла во двор покурить. Кутаясь в ветхую шаленку, с ней вышла и Варя.

— Ну как ты до отца-то сходила?

Палаша пожала плечом:

— Никак. Выгнал он меня. Обиженный он какой-то… на что? За что?

Варя кивнула:

— Знамо дело. Палашенька, ты не серчай на яво. Твой отец совсема больной родилси. Думали, помреть. Повитуха так и казала: ня жилец, прости Господи. Перекрестилась и ушла, даже подношение не взяла. Плохой знак. Повитуха ня бяреть, када знаеть, что умреть малец. Ох и хорошая повитуха была. Да ты яе помнишь! Тетка Груня, так она ишшо и таперича живая.

— Да ты что? — поразилась Пелагея.

— Да! Токма ужо ноги совсема ня ходють. Так от слухай дальша. Дохтуров ня было тада, да их и чичас нет. Первенцем был твой батька у Палаши, матери яво, значат. Тебе-то в честь яе он назвал.

Пелагея вздрогнула и поежилась, будто от холода.

— Змерзла? — спросила Варя и накинула половину своей шаленки на нее. Палаша тепло улыбнулась и прижалась к Варе.

— Ох и много Палашка с им горя хлебнула! — продолжила Варвара. — Скольки по бабкам-шептуньям ходила, в разные деревни ездила. Кто чавой скажеть про какую-нибудь знахарку, Палашка туда лятить ужо завтре, а то и севодни. Пылинки сдувала с Прошки, никаво ня сродила больша. Да и ня от ково было.

— Как так? — не поняла Пелагея. — А муж?

Варвара махнула рукой:

— Так муж яе, твой дед Колька, бросил с робятенком больным сразу жа! Ушел совсема из деревни-то. А бабка твоя усе с Прохором-то и маяласи одна. Някто ей ня помогал. От так. Он вредным вырос. Ой какой капризный был! Никаво ня любил, токма мамку. Ужо с яе он пылинки сдувал, када заболемши она. Усе для яе делал. Деревенские-то бабы шибко завидовали такому сыну! Да померла усе равно, Прошке токма лет семнадцать было. Красивый, ничаво ня кажу. Ужо здоровый тада, выходила яво мамка! Один осталси как перст. Кузнец наш местный пожалел и взял у подмастерья. Выучил и дочь свою отдал яму, Прасковью, стало быть, мамку твою, у жены. Поговаривають, што прежний наш кузнец поколачивал дажа Прошку! Чуть чавой ня так, и получал Прохор тумаков. А родители твои — шибко любили друг дружку оне. От так, Палашенька. Ня серчай на батьку. Шибко сбаловала яво Пелагея. Ой шибко! А потома и Прасковьюшка померла, да и Аксинья. Страшно яму усю жисть. Боится он любить-то. Понимашь ли ты?