Сестры. Пелагея. Книга 2

Яна Алимова

Сестры. Пелагея. Книга 2

Оглавление

Часть 15

Часть 27

Часть 39

Часть 411

Часть 513

Часть 615

Часть 717

Часть 819

Часть 921

Часть 1023

Часть 1125

Часть 1227

Часть 1329

Часть 1431

Часть 1533

Часть 1635

Часть 1737

Часть 1839

Часть 1941

Часть 2044

Часть 2145

Часть 2247

Часть 2349

Часть 2451

Часть 2553

Часть 2655

Часть 2757

Часть 2859

Часть 2961

Часть 3063

Часть 3165

Часть 3267

Часть 3369

Часть 3471

Часть 3572

Часть 3674

Часть 3777

Часть 3879

Часть 3980

Часть 4083

Часть 4184

Часть 4286

Часть 4388

Часть 4490

Часть 4592

Часть 4694

Часть 4796

Часть 4898

Часть 4999

Часть 50101

Часть 51104

Часть 52106

Часть 53108

Часть 54110

Часть 55112

Часть 56114

Часть 57115

Часть 58117

Часть 59120

Часть 60122

Часть 61124

Часть 62126

Часть 63128

Часть 64130

Часть 65132

Часть 66134

Часть 67136

Часть 68138

Часть 69140

Часть 70142

Часть 71143

Часть 72145

Часть 73147

Часть 74149

Часть 75150

Часть 76152

Часть 77154

Часть 78156

Часть 79158

Часть 80160

Часть 81162

Часть 82164

Часть 83166

Часть 84168

Часть 85170

Часть 86172

Часть 87174

Часть 88176

Часть 89178

Часть 90180

Часть 91182

Часть 92184

Часть 93186

Часть 94188

Часть 95191

Часть 96193

Часть 97194

Часть 98196

Часть 99198

Часть 100200

Часть 101202

Часть 102203

Часть 103205

Часть 104207

Часть 105209

Часть 106211

Часть 107213

Часть 108215

Часть 109217

Часть 110219

Часть 111221

Часть 112223

Часть 113225

Часть 114227

Часть 115229

Часть 116231

Часть 1

Дорога шла круто вниз, Настенька и Пелагея подходили к деревне, до нее оставалось идти совсем немного, вон и крыши домов уже видны: утопают в зелени раскидистых деревьев. Девчушке даже казалось, что она слышит крики петухов, или кочетов, как называли их в этой местности.

— Подожди, Настюша, устала я шибко, давай отдохнем чуть-чуть, — обратилась Пелагея к девочке.

Настя согласно кивнула белоснежной головушкой и присела на пыльной обочине. Девочка очень хотела есть, но молчала об этом. Хлеба у них не было, последний кусок съели вчера, а есть тушенку посреди дороги было не с руки.

«Потерплю, не впервой», — решила девчушка, а вслух спросила:

— А чего ты не садишься?

Пелагея посмотрела на девочку долгим взглядом и ничего не ответила.

Настенька все поняла и поругала себя за глупый вопрос. Как же сядет Пелагея на землю? Как потом подниматься будет, хоть и худая она, а Настя еще худее — не поднять ей ее с земли. Девочка проворно вскочила:

— И я не буду сидеть, коль ты не…

Но не договорила, Пелагея посмотрела на нее строго и коротко бросила:

— Сядь и отдохни.

Потом чуток подумала и более миролюбиво добавила:

— Это только так кажется, что близко. Еще километра два нам идти.

Девочка послушно присела снова. Пелагея скрутила цигарку, закурила, задумчиво глядя на родную деревню. Своей родной она считала Высокое, хотя родилась в Пахомово.

Здесь, в Высоком, она стала женщиной и матерью, здесь познала настоящую любовь и женскую дружбу. Валя, свекровь, была старше Пелагеи лишь на шестнадцать лет, но стали они настоящими подругами. Все делили пополам: и тяжелую крестьянскую работу, и горе, и радость.

Она не знала, что ожидает ее в деревне. На мужа она получила похоронку несколько месяцев назад, его матери, Валентине, написала после этого письмо, но ответа так и не получила. Жива ли? Как пережила смерть сына? Мужа-то своего, отца Егора, она давно схоронила: еще в первую мировую сложил головушку.

Ногу Пелагея потеряла незадолго до победы: разбомбило госпиталь, в который она привезла раненых. Неизвестно сколько пролежала бы она еще в яме, заваленная обломками, если бы не Настенька. Это она ее нашла и позвала деда Федота. Вместе они достали Пелагею из ямы, на женщину было страшно смотреть: грязная, окровавленная, от правой ноги осталось лишь месиво, которое жутко воняло.

Пелагея тихонько постанывала. Как услышала ее Настя?! Загадка.

Девочка бродила по развалинам и искала что-нибудь пригодное для жизни. После взрыва можно было разжиться металлической чашкой или кружкой, чудом уцелевшими от бомбежки. А в самый первый день Настя даже нашла несколько простынок, шинельку и почти целое одеяло! Правда, порванные и совсем грязные, но это не беда. Можно же постирать. И вдруг вот такая находка! Женщина! Живая! Стонет.

Всех последних живых и раненых из разбомбленного госпиталя еще вчера увезли. Да и госпиталем это строение назвать было трудно. Обычная изба.

— Куды ж ее? — спросил сам у себя дед Федот. — Помреть ишть! Эх, и ногу ейную ужо не спасти. А не отрезать ежели, так и саму не уберечь. Ты вот што, Наська, сиди-ка с ей рядом, а я чичас телегу подгоню. Мы с тобой бабу енту в Гурзовку отвезем. Там госпиталь тожа есть. Давеча Гордей рассказывал.

— В Гурзовку? — переспросила Настя.

Дед кивнул. Настенька покачала головой:

— Далеко! Доедет ли? — с сомнением покосилась она на Пелагею, та была без сознания.

— Спробуем! — твердо сказал дед. — Не бросать жа яе помирать. Живая ишть. Глянь, у гимнастерке она. Ох, горе.

Дед покачал головой, и они с Настей принялись за дело.

———

———

Всю дорогу Пелагея стонала, Настенька смачивала ее губы краешком своей косынки, политым водой, и приговаривала:

— Потерпи, тетечка, потерпи, миленькая! Только не умирай, сейчас приедем, тебя доктора обязательно вылечат. Потерпи…

В госпитале Пелагею уложили на носилки и унесли в операционную.

— Ну што, Наська, давай домой, девка! Ишть молодцы мы с тобою! Довязли живой!

Да только Настя не поехала с дедом назад, осталась в госпитале.

— Ты езжай, деда, а я с ней останусь. Мне все равно, где быть: там или здесь.

Это правда, Настеньке было абсолютно безразлично, где жить. Отец ушел на фронт в первые дни войны. От него не пришло ни одного письма, но и похоронки тоже не было. Мать в сорок четвертом ушла в лес к партизанам, оставив Настеньку на бабку Матрену, которая доводилась Настенькиной матери теткой. Да только бабка вскорости умерла прямо на огороде.

Оставшись совсем одна, Настя не знала, как жить дальше, и пошла в лес, долго бродила, но дошла до партизанского отряда, и там ее ждала ужасная новость. Ее мама погибла на задании. Девочка слезно просила командира отряда оставить ее в лесу:

— Дяденька, я все умею делать, только разрешите мне с вами. Никого нет у меня, одна я. Как же жить мне?

Командир нахмурился, смахнул слезу, но сказал свое твердое «нет».

— Возвращайся в деревню, как-нибудь проживешь. Нельзя тебе с нами. Малая ты совсем. А у нас тут лихо, почитай, каждый день бродит.

Настя вернулась домой и стала жить одна: сажала огород, ходила в лес за ягодой, таскала воду с реки, стирала. Соседка, тетка Василина, давала сала, дед Федот ловил рыбу и подкармливал девчонку. Они с бабкой звали ее к себе, но Настя отказывалась. Девчушка стала совсем взрослой, эдакой мудрой старушкой. Правда, говорила мало, только по необходимости.

Пелагее ногу ампутировали, женщина долго не приходила в себя, Настенька все время была рядом с ней, хотя сначала доктор не разрешил ей остаться и выгнал из палаты.

Настя послушно вышла из госпиталя и села прямо на землю около входа. Доктор увидел ее несколько часов спустя. Он удивился, вышел и спросил у девчушки:

— Ты зачем здесь сидишь? Почему не ушла?

Настенька пожала плечами и ответила:

— Далеко, не дойду.

— Зайди, — коротко бросил доктор, — дам распоряжение, чтобы накормили и одежду выдали.

Настеньку одели как настоящую санитарку и хорошо покормили. Она обратилась к пожилой медсестре с вопросом:

— Как доктора кличут?

— Сергей Иваныч! А тебе зачем?

Но девочка не ответила и отправилась на поиски врача. Нашла она его быстро, госпиталь был небольшой, располагался в старой барской усадьбе.

Сергей Иваныч сидел в маленькой комнатенке и перебирал какие-то бумаги.

Настенька осторожно постучалась и сразу приоткрыла дверь:

— Можно к вам?

— Входи! — пригласил доктор. — Ух ты, какая стала! Настоящая сестричка. Ну как? Покормили тебя?

Девочка кивнула.

— Сергей Иваныч, — начала она несмело. — А можно мне около моей тетеньки побыть?

— Она тебе кто будет?

— Никто, я ее не знаю. И как звать тоже не знаю. Можно?

Доктор снял очки, протер их.

— Вообще-то нельзя, не положено.

Настенька хотела что-то возразить, но врач не дал:

— Но ты же в белом халате.

Настя кивнула:

— И в косынке.

Она улыбнулась и потуже затянула два белых хвостика платочка.

— А потому можно. Там даже есть одна свободная кровать, иди ляг, поспи. Устала, поди, сидеть-то весь день?

— А она жить-то будет?

— Конечно. Только ноги у нее нет теперь.

— Я поняла.

Доктор погладил девочку по косынке и подумал: «Как же так сложилась жизнь, как же мы взрослые допустили, что маленькие девочки понимают то, чего иногда не понимают даже взрослые? Этой малышке надо бы учиться и в куклы играть после школы. Думать о нарядах, и о том, как бы стянуть со стола еще одну конфету или печеньку».

И вдруг после этой мысли о сладком доктор вздрогнул.

— Настя, а ты когда шоколад ела последний раз?

Часть 2

— А что это такое? — удивленно спросила девочка, тоскливо посмотрев на доктора взглядом взрослой женщины, утомленной жизнью.

Доктор растерялся:

— Ну это… как конфеты, такое вкусное, сладкое. Слаще сахара.

— Никогда, — твердо ответила девочка. — Ничего слаще сахара я не ела.

— Как же это?

— А так! — пожала плечиками Настенька. — Может, и ела когда, да не помню. Война началась, я совсем маленькая была. Наверное, ела… папа приносил вкусненькое. А что?

Доктор отодвинул ящик и как фокусник достал оттуда плитку шоколада.

— А вот что! — радостно выкрикнул он. — Специально для тебя берег.

Глазенки девчушки загорелись, став похожими на детские, и она еле удержалась, чтобы тут же не схватить шоколад.

— Обманываете вы меня, Сергей Иваныч! Вы же не знали, что я приду.

— А вот и знал, — развеселился доктор. — А знаешь, что мы сейчас с тобой попросим Семеновну сделать?

Девочка покачала головой, она не отрываясь смотрела на шоколад.

— Чтобы она нам чаю согрела! — торжественно сообщил доктор.

— Я сама! — подскочила Настенька и ринулась в коридор. Она очень смутно, но вспомнила, как отец приносил такие же тонкие и широкие плитки. Мама тут же шуршала оберткой, быстро разворачивала шоколадку, отламывала кусочек и клала Настеньке прямо в рот.

Девочка остановилась и сглотнула слюну! Она абсолютно точно припомнила, как этот мягкий ароматный на вкус ломтик таял во рту, а она тут же протягивала ручки к матери, прося еще… Как давно это было! А было ли?

Через полчаса девочка и доктор пили чай, а еще спустя время, Настюшка лежала на соседней койке с Пелагеей и мирно посапывала. Впервые за долгое время она улыбалась во сне.

Рано утром Пелагея открыла глаза, удивленно осмотрела комнату и сразу смекнула, что она в госпитале.

«Неужели что-то уцелело?» — удивленно подумала она, но очень быстро сообразила, что это совсем не тот госпиталь, куда она привезла раненых.

Пелагея попробовала пошевелить руками. С трудом, но получилось. Левой ногой. Ага, на месте! Правой… жуткая боль пронзила все тело, достала до мозга, и женщина отключилась. Когда пришла в себя, то поняла, что правой ноги у нее нет. Она попыталась приподняться, чтобы увидеть, что от нее осталось, но мало что получалось. Сил не было вовсе. Соседняя кровать заскрипела, с нее вскочила какая-то совсем низкорослая санитарка. «Господи, совсем ребенок. Да что же это?! Девчушка же!»

— Очнулась? — спросила девчонка. — Вот и ладно! Я щас доктора кликну.

— Погоди, — остановила ее Пелагея. — Тебя как звать-то?

— Настей, — представилась девочка. — А тебя?

— Пелагеей меня зови… тетей Пелагеей. Настя, скажи, мне ногу-то шибко отхреначили?

— Нет, не шибко, — соврала девочка.

Ногу Пелагее отрезали почти по колено.

— А-а-а, понятно. Ежели не сильно, то это хорошо. Но танцевать-то не смогу уже?

Настя удивленно посмотрела на женщину.

— Понимаешь, танцевать я очень любила. Мы и с мужем на танцах-то и познакомились, — вдруг неожиданно для самой себя разоткровенничалась Пелагея. — Поженились, сына я родила. Взрослый уж был, а я… прямо перед войной снова… раньше-то никак не получалось. Хотели, а никак… а тут вдруг… и война… — Пелагея будто вспоминала вслух, как все было вроде еще совсем недавно. Увидев, как Настя удивленно на нее смотрит, замолкла, укорив себя, что вдруг разоткровенничалась перед мелкой. С чего бы?

— Что не получалось? Что снова? — спросила девочка, с интересом глядя на Пелагею.

— Ничего! — отрезала та, еще раз поругав себя за минутную слабость, и вспомнила дикую боль, которую она испытала, когда деревенская повитуха лишила ее ребенка. То, что она пойдет на фронт вместе с мужем и сыном, Пелагея решила сразу, а потому беременность ей была ни к чему. Не сказала она о ней ни мужу, ни свекрови… Не успела. Хотела первого июля сказать, день рождения у Егора был в этот день. Но не пришлось… Первого июля Егор уже был на фронте, а она сама в городе на курсах медсестер.

Сначала ушел муж, за ним сын. Ну а потом уж и сама подалась. До сорок пятого года вынесла более сорока раненых с полей и была награждена орденом Красного Знамени. Ни одного ранения не получила, да что там, не царапнуло ни разу. А за три месяца до победы вот так зацепило, и сразу нет ноги.

«Может, и к лучшему, что Егор погиб, — с тоской глядя на нижнюю часть тела, подумала Пелагея, — как бы ему с такой женой пожилось. Вале тоже ничего писать не стану. Приду домой, и сразу все и всё увидят сами!»

Пелагея отвернулась к стене, слезы градом покатились из глаз женщины, она облизывала сухие губы, чувствуя соленый вкус горя.

Женщина быстро шла на поправку. Настенька все время была рядом, помогала во всем. Долго решалась Пелагея написать свекрови, да так и не решилась. Зачем? Придет домой, Валентина сама все увидит. Писать о чем-то другом Пелагея не могла. О чем? Жизнь словно потихоньку утекала через рану, хотя она хорошо заживала.

Настолько хорошо, что даже Сергей Иваныч отметил:

— Ну что, милая, еще недельку, и домой!

— Нет, — твердо сказала Пелагея. — Пока война не кончится, никуда не уйду. Хоть режьте меня…

— Да мы тебя и так порезали. Не поло…

— Я и на одной ноге вам зажим и тампон подать смогу, — перебила Пелагея. — Вам что, умелые руки лишние? Я всю войну санитаркой прошла. Вы не думайте, я сильная: до войны на ферме работала. Не смотрите, что худая и мелкая. Телят я поднимала легко. Никто не мог из баб, а я — так запросто. Не пойду домой. Вот закончится война, тогда и прогоните. Тогда и сама уйду. А сейчас — нет.

— Да пойми ты… — встрял доктор.

— Ничего не хочу понимать. Мне бы костыли только.

— Да есть костыли, — махнул рукой на упрямую бабу Сергей Иваныч, — учти, только до первой проверки.

Пелагея улыбнулась и порывисто обняла доктора.

Так стала она работать бок о бок с ним. О том, что именно Настя спасла ее, она знала, сестрички рассказали, но никогда не говорила об этом с девчушкой. Не умела Пелагея быть ласковой, нежной, а может, и умела когда-то, да забыла, как это бывает.

Частенько вспоминала она свою покойную мать Прасковью, та умерла, рожая последнего ребенка. Ходили слухи, что отдал отец, кузнец Прохор, его повитухе, а кому и куда она снесла ребятенка, никто не знал. Повитуха о том молчала, знала свой грех.

Потом Прохор привел в дом девку Аксинью, но та не стала ни матерью, ни мачехой осиротевшим ребятам. Была словно служанка в избе да ночная утеха кузнецу. Двигалась бесшумно, говорила мало, глаза держала всегда в пол, ребят не голубила и не ругала. Но в избе было чисто, хотя ничего она не заставляла делать старших девчонок Пелагею и Дуню, со всем справлялась сама. Но девчонки, приученные к труду сызмальства, хорошо знали свои обязанности и после смерти матери исправно продолжали их выполнять: пололи огород, убирали избу, смотрели за мальцами Кирьяном и Соней. Их не нужно было просить или подгонять. С тех пор сердце Пелагеи стало черстветь потихоньку, и даже крепкая любовь Егора и рождение сына не смягчили его. Когда Пелагея получила похоронку на восемнадцатилетнего Петеньку, то жизнь вообще померкла для нее, и похоронка на Егора прямо перед тем, как сама попала под бомбежку, была воспринята почти спокойно. И без того затвердевшее без любви сердце стало просто шершавым куском гранита.

Так незаметно пролетело три месяца. Наступил май сорок пятого. Победу отпраздновали шумно: стреляли в небо, обнимались, целовались, выпивали.

Десятого мая Сергей Иваныч вызвал к себе Пелагею:

— Победа! Наша победа! Не смею больше тебя задерживать. Ступай домой! — доктор снял очки, протер их, низко опустив голову, словно пряча глаза.

Пелагея же, напротив, смотрела на него прямым взглядом.

— Уйду, Иваныч. Ты теперь и без меня справишься. Не будет больше в твоей жизни столько больных и столько операций.

Развернулась и тяжелой походкой, громко ударяя об пол костылями, ушла из кабинета доктора.

Часть 3

Зайдя в комнатенку, где спали они вместе с Настей, принялась укладывать свои вещи в мешок. Да и немного их было: смена белья, расческа, у Пелагеи были шикарные волосы, так и не решилась она их отрезать. Как вши ни разу не завелись? Загадка!

Вошла Настенька и, конечно, сразу все поняла.

— Домой? — еле слышно прошелестела девочка.

Пелагея кивнула и принялась неистово возиться в вещмешке, будто искала что-то.

Настюша посмотрела на Пелагею долгим взглядом грустных глаз василькового цвета и прошептала взволнованно:

— А мне некуда. В деревню незачем. Неужели всю жизнь в госпитале жить?

Пелагея вдруг отшвырнула мешок и порывисто обняла девочку неумело и грубовато.

— А со мной пойдешь? — без тени нежности спросила она по-деловому.

Настя вскинула на нее свои глазенки, в которых в один миг появились слезинки.

— А можно? — замирая спросила она.

— Раз зову, значит, можно, — сурово ответила Пелагея, взяв в железный кулак эмоции, — собирайся давай, немедля уходим. Хватит, отвоевалась, мирную жизнь надо восстанавливать. Вся страна в руинах и слезах.

— У меня ничего нет, — прошептала девочка. — Ты же знаешь, я с тобой на телеге приехала… в чем была…

Пелагея погладила ее по волосикам и попросила:

— Тогда возьми мой узелок, и пойдем.

Да не тут-то было!

По небольшому госпиталю моментально прошел слух, что Пелагея собирается домой, а уж когда все узнали, что и Настюшка уходит вместе с ней, то все высыпали во двор: медсестры, санитарки, бойцы, Сергей Иваныч тоже вышел.

Пелагея растерянно смотрела на людей. Каждый норовил ее обнять, сказать слова благодарности, подбодрить. Все что-то совали ей и Настеньке: кто краюху хлеба, кто банку тушенки, кто мешочек с табаком, кто сахарок.

Настя торопливо складывала все в узелок. Пелагея не позволила себе выпустить наружу ни единой слезы, Настюшка плакала навзрыд.

Сергей Иваныч стоял немного в стороне и курил.

Пелагея закрыла глаза, и слезы конечно же предательски выкатились. Но это ничего, бывает. Она смахнула их и согнулась в поклоне так низко, насколько смогла, затем повесила вещмешок за плечи, и пошла, неистово ударяя костылями об землю. Настенька подхватила узелок и засеменила вслед.

Трудно и долго добирались до Высокого. Где на поезде в теплушке ехали, где-то на полуторке, но чаще пешком. Тяжело было Пелагее, в подмышках так саднило, что даже уже и боли не чувствовала: просто онемело все. Но женщина не жаловалась, а, сцепив зубы, шла и шла вперед. Лишь изредка, когда казалось, что сейчас упадет замертво от боли и усталости, она просила Настеньку остановиться и немного отдохнуть. Девочка вроде как и не уставала совсем. Она не ныла, не плакала и никогда не просила есть или пить.

В ней Пелагея узнавала себя, малолетнюю Палашку, которую никто не любил и не замечал. Жила себе и жила, не зная о таких радостях жизни, как ласка, нежность, забота. Пока была жива мать, этого тоже не хватало. Шутка ли, семеро ребят.

Ей иногда нестерпимо хотелось прижать Настеньку, приласкать, но она, сама не зная почему, останавливала себя, и лишь гладила девочку по головке, туго затянутой в косынку, и прижимала к себе. Проявлять ласку и заботу — было страшно.

— Ничего, Настенька, ничего. Как-нибудь! — все время повторяла Пелагея.

Настя молча кивала и шла вперед.

Ночевали почти всегда где-нибудь на станции. И лишь один раз удалось переночевать в избе у приветливой женщины Прасковьи. Когда она сказала свое имя, Пелагея вздрогнула.

— Куды путь держитя? — спросила хозяйка.

— В Высокое! — ответила Пелагея.

— Ой, далеча ишшо вама! — покачала головой женщина. — Ну я вама у сарайке постЕлю налажу. У хате — негдя. Мужик у мене и робята, самя кой-как живем.

Было видно, как рада женщина, что ее муж вернулся с фронта живой и невредимый.

Пелагея согласно кивнула.

— А вечерять у хату идемтя, с намя будятя, — пригласила Прасковья.

Пелагея, услышав знакомый говор, поняла, что недалеко уже они от дома, хоть и говорит хозяйка, что далече.

Зайдя в хату, Пелагея выложила из узелка две банки тушенки и кусок сахара. Дети как завороженные уставились на него, не смея взять, хотя очень хотелось.

— Не серчай, хозяйка, больше ничего нет, — извинилась Пелагея.

— Чавой ты, чавой? — замахала руками Прасковья. — А ну сховай свое. Вама ишшо итить долга. Вона девку свою покормя, а чичас мое исть давайтя.

Прасковья выставила на стол полный чугунок картошки, чашку соленых огурцов, немного хлеба, крупно порезанное сало.

— Давайте-ка вы сперва, — радушно предложил муж Прасковьи, здоровый, плечистый мужик Иван.

Но Пелагея достала нож и решительно сильным ударом по-мужицки открыла обе банки.

Иван уважительно наблюдал за действиями гостьи.

После ужина он вышел покурить, и Пелагея с ним. Настенька сразу пошла на сеновал, намаялась девчушка, легла и моментально уснула.

— Воевала? — глубоко затянувшись, спросил мужик.

— Нет, санитаркой, — коротко ответила Пелагея.

— Значат, воевала, — припечатал Иван. — Ох и досталось жа вашему брату! Больша нас вы лиха-то хлебали.

Ногу иде потеряла?

— Под Гурзовкой.

Мужик кивнул. Знаю, мол.

— Мене тожа с поля такая как ты выволокла, а сама… погибла. Почти доползли ужо. Эх, горе. Нас потома бригада подобрала.

Ты слышь-ка, благодарствую я тебе. Прими земной поклон ото всех нас, солдат и охвицеров, которых вытянула ты! У смертушки отобрала.

Иван поклонился в пояс.

— Тебе спасибо! — поблагодарила и Пелагея. — Тебе, советский солдат! Что отстоял нашу землю, не отдал фашисту на растерзание. Спасибо за мир! — и Пелагея поклонилась солдату.

— Ох, и шибко оне потерзали нас! — мужик покачал головой.

— Иди у сарайку, давай. Ишть девчонка твоя ужо спит, поди. С фронту ведешь? Мотрю, большая! Не успела бы ты яе сродить на войне.

— Правильно думаешь, с фронта веду. Сирота Настенька, а у меня сын погиб, своих-то уж поздно рожать, сорок лет мне. Старая. Да и не от кого, муж тоже погиб.

— Скажашь тожа! Старая! — протянул мужик. — Ничавой не старая. Моя — вона чижолая. Сорок два ей намедни исполнилосси. И ничаво.

Пелагея улыбнулась, и мужик увидел, какое доброе у нее лицо.

— А я тожа с мальчонкой домой явилси. Усю дорогу думал, как моя-то, чавой скажать? Приметь ли? Ох и горевал я, а она справныя баба у мене. Сразу у баню нас затолкала, — Иван усмехнулся, — эх и вшивыя жа мы были! Месяц, однако, шли домой. А потома мальчишку приголубила, он прижалси к ей, ревет… — Иван махнул рукой и отвернулся.

— А где жа пацан к тебе прибился? — спросила Пелагея, закуривая еще одну цигарку. Ей не хотелось уходить спать, хотя усталость брала свое, ампутированная нога гудела нещадно, подмышки горели огнем. Но Пелагея блаженствовала, разговаривая с мужиком, впитывая каждое слово родного диалекта. За время учебы и за годы войны утратила она свой говор, а ведь тоже был он. Мужик-то вон, почти сохранил.