Сестры. Пелагея. Книга 2

— Пацан ентот, Максимка, вещмешок у мене в Гомеле утащил, — мужик рассмеялся. — Побежал, а силов-то нема, шинелка на ем болтаетси, мешаетси. Споткнулси, упал, в шинелке своей запуталси. Ну я яво и настиг, а он смотрить на мене: «Дяденька, тольки ня бейте», по-нашескому лопочет. Я яво: «Откудава ты?», а он мене, из Бурнава! Я говорю: домой хошь? А он мене: нету дома мово. От так.

— А ты? — заинтересованно спросила Пелагея.

— Ежеля хошь, то снова у тебе дом будят — говорю яму. Пойдешь у мою деревню со мной? Ой, Палаша!

Пелагея вздрогнула, так ее давно никто не называл.

— Кинулся он к мене на шею и орет прямо в ухо: «Дяденька, а ты ня брешешь? Точно мене к себе возьмешь?»

— Да, сколько их сирот, детей войны в шинельках с чужого плеча… Ладно, хозяин, пойду и я на покой. Хороший ты мужик! Справный! — улыбнулась Пелагея, и Иван снова увидел будто свет полился от нее.

Утром Пелагея и Настя ушли из деревни еще до восхода, и ближе к вечеру почти дошли до родной, осталось совсем немного.

— Ладно, Настенька! Пойдем, дотемна дойдем.

Пелагея выбросила окурок и снова двинулась вперед.

Часть 4

Сзади раздался характерный звук, Пелагея обернулась: ехала телега, возницей сидел старый дед Тимофей. Пелагея сразу узнала его и вспомнила случай. Когда началась война, он тоже пришел на пункт сбора, да еще и со своей винтовкой.

Председатель сельсовета удивленно посмотрел на него:

— А ты, дед Тимоха, далеко ли собралси? Да еще и с винтовкой.

— Ты мене тута комедию ня ломай! — строго осадил дед председателя. — Ишть фрицы опять на нас полезли, снова бить их пойду.

Телега поравнялась с Пелагеей и Настей.

— Здорово, служивая, и ты, малая! — радостно приветствовал дед путников. — Вы кто жа такия будяте? Мать честная! Палаша! — обомлел дед, приглядевшись.

Пелагея посмотрела на деда радостно:

— Здорово, дед!

— Ты ли это?! Свят, свят! Дед трижды перекрестился и уставился на культю.

— Я это, я! Ну немного неполным комплектом. Так зато девку какую веду с собой! А? Глянь!

Но дед словно не обратил внимания на слова Пелагеи.

— Палаша, ты, енто… схоронили мы тебе вроде как!

— Это как же?

— Так похоронка на тебе пришла Вале…

— Как похоронка?

Дед развел руками.

— От так! У апреле вродя ишшо…

— Ну уж прости, дед! Живая я, видишь? — хитро улыбнулась Пелагея.

Настенька испуганно наблюдала за происходящим.

Дед вдруг опомнился, да как заорет:

— Пелагеюшка! Милушка ты моя, а ну давай у телегу садися! Радость-то какая! Радость! И ты, малая, садися! Давай-давай, подсоблю.

Дед засуетился, сложил в телегу узелок и вещмешок. Он все время что-то приговаривал, да только Пелагея будто и слышала и нет. Она блаженно улыбалась. Как было приятно увидеть своего, родного, деревенского!

Пока ехали в Высокое, дед Тимоха все время рассказывал про жизнь во время войны. Из его рассказа Пелагея узнала о тех, кто уже не придет никогда, и о тех, кто вернулся, но так же как она: кто без ноги, кто без руки, а кто и без обеих.

— Ишть, Палаша, как хорошо, што вернуласи ты! Ну и што без ноги! Многия, многия бабы усе бы отдаля, штоба ихния мужаки пришли живыя, пущай и без ног. Он шумно вздохнул и закурил.

Когда въехали в деревню, Пелагея обратилась к Тимофею:

— Здесь нас, дед, оставь. Недалеко уж до избы. Отдохнули мы, благодарствуем, — она поклонилась так низко, как смогла, — сама хочу пройти. Настя, слезай.

Медленно пошли по деревне. Во всех избах призывно горел свет в окнах, люди вечеряли. Пелагея с удовольствием вдыхала аромат луговых цветов, перемешанный с запахом кислых щей и хлеба. Кое-где топились баньки. Запах дыма приятно дополнял деревенские ароматы.

Пелагея остановилась, сделала, глубокий вдох, поклонилась:

— Здравствуй, земля моя, матушка. Вот и свиделись. Не чаяла я, что вновь пройду по местам своим. Пусть не обеими ногами шагаю, зато живая. На колени бы встать, да не серчай! Не могу! — Пелагея махнула одним костылем, словно извиняясь.

К дому Валентины подошли с задворок, женщины не было видно. Пелагея привычным движением открыла калитку, зашли в огород. Ровными рядками росла морковка, зеленела кудрявая капуста, а вот и так любимая Пелагеей свекла. Ее всегда сажали много. Пелагея радостно отметила, что и сейчас посажено немало.

Валя будто почувствовала, что гости к ней идут, вышла зачем-то во двор, словно подтолкнул кто. Увидев сноху с девочкой, вскрикнула, закрыла рот руками, рванула к ним, обняла обеих, расплакалась.

Пелагея долгое время, почти с самых первых дней войны не могла проглотить твердый, колючий комок, который все время стоял в горле. Егора проводила, не уронив ни одной слезинки, также и сына…

А вдруг, увидев свекровь, проглотила и разрыдалась громко, надрывно, как раненый зверь.

Настенька плакала беззвучно, прижимаясь к Вале худеньким тельцем.

— Как жа, Палаша! Как жа енто? Я ведь похоронку на тебе получила.

— Валя, так ежели бы не она, — Пелагея погладила Настеньку по голове, — и не увидела бы меня уже никогда.

— А кто жа енто нам будят таперича? — сквозь слезы спросила Валентина и погладила девочку по мягким светлым волосикам.

— Дочка моя, — задыхаясь от рыданий, выговорила Пелагея.

Настенька подняла глаза на нее.

— Как жа кличуть тебе? — спросила Валя.

— Настенька, — прошептала девочка.

— Ничего, еще поживем! — всхлипывала Пелагея. — А то как же? Только ногу фрицы оттяпали, а руки-то на месте! Ими жизнь и построим.

— Сердцем ишшо надоть! — подсказала Валентина, утирая слезы огромным бесцветным платком, который стянула с головы. — Давайтя у хату! А Егор…

Валя опустила голову.

— Знаю, — прервала ее Пелагея.

— Да откудава жа? — ахнула Валентина.

— Получила тоже.

— Чавой получила?

— Похоронку, — промолвила Пелагея.

— Палашенька… дочка, ты токма ня волнуйси. Жив жа Егорка наш.

Пелагея вскинула на свекровь глаза, схватилась за сердце.

— Как жив? — выдохнула она. — Где он?

— Палашенька, мы жа на тебе получили похоронку в начале апреля ишшо, а он в январе пришел, — Валя опустила голову. — Контуженый, комиссовали яво.

— Где он? — снова глухо повторила Пелагея, уже все поняв, слезы катились по щекам.

— Палашенька, пришел он… а тут бабы… по четыре года мужиками не мятые… а потом и похоронка на тебе… он ужо и открыто стал с ей…

Страшная догадка тут же осенила Пелагею.

— С Анфиской? — коротко спросила.

— С ей, — кивнула Валя и закрыла лицо руками. — Чижолая она ужо… к ноябрьским родит.

Пелагея машинально полезла в карман гимнастерки, вынула кисет, медленно трясущимися руками скрутила цигарку, прикурила.

Настенька испуганно смотрела на растерянную Валю и на вмиг постаревшую Пелагею.

— Оно, может, и к лучшему, — проговорила Пелагея. — Как ему с одноногой-то бабой, когда вокруг здоровых да молодых девок полно. Валь, мне ведь сорок намедни исполнилось.

— Помню, Палашенька. Вспоминали мы тебе в ентот день, бабы приходили. Эх, кабы знать, што ты живая в ентот момент. Пошто ня писала ты мене, звездочка моя?

— О чем писать, Валя? А вот почему Егор не написал мне? Ведь ни одного письма я не получила после похоронки…

— Ой, Палаша, ня знай. Вроде писал. А с похоронкой што натвориля, што натвориля! — Валентина печально покачала головой, машинально повязала платок. — Айдате у хату, чавой мы на дворе топчимси? Чичас баню протоплю. Чичас помоетесь хорошенечко!

Валя пошла в хату, Пелагея и Настенька потянулись за ней.

— Погиб Егор Петрович Хворостенков из села Высокино, — тихо вымолвила Валентина. — А нашева токма контузило, худо слышит до сей поры. Орать надоть.

— А как же тот Егор? Ждет, поди, его мать иль жена?

— Ездил Егорка в Высокино. Никто ево ня ждеть, — Валя трижды перекрестилась. — У нас фрицев ня было, а в Высокино стояли они, а потома сожгли полдеревни, када убегали. Нету хаты Хворостенковых, пожгли людей, ироды!

Валентина снова перекрестилась и закрыла лицо руками.

— Палашенька, што жа деется-то? Цельный род выкосили, нету людей, как ня бывала.

— Валь, живой твой сын, и хорошо. А ты… давай баньку нам. Мы вчера на сене в сарайке ночевали, не знаю, чего там могли насобирать.

Валя вскинула взгляд на Пелагею и зачастила:

— Чичас, чичас. Переодетьси жа нада. Твоево-то полно у мене, а в чаво жа мы девку наденем? Либошто твой старый девичий сарафан ей пойдет?

Через пару часов чистые, гладко причесанные бабы и Настенька сидели в избе за столом. Девчушка уплетала за обе щеки кашу с молоком, а бабы хлебали щи.

— Ох и вкусно! — жмурясь от удовольствия, проговорила Пелагея. — Только ты теперь со свеклой вари. Помнишь же, как люблю я ее.

— Ох, помню, Палашенька, как ня помнить. Потому и насажала снова, хотя и знала ужо, што ня придешь ты и ня поешь яе.

Валя снова заплакала.

— Ну будет! — строго прикрикнула Пелагея. — Будет, — повторила миролюбиво. — Здесь я, вот она я!

Она обняла Валю и улыбнулась Насте, девчушка тут же подскочила и прильнула к женщинам.

Часть 5

Пелагея тоскливо посмотрела на пустое место рядом с собой, понимая, что никогда больше не будет сидеть рядом с ней ее муж Егор. И не потому, что погиб он, верный воинской присяге, в бою за социалистическую родину, как было написано в похоронке, а просто сидит сейчас справа от другой бабы, которая носит под сердцем его ребятенка.

— Валя, есть самогон у тебя? — неожиданно для самой себя спросила Пелагея.

— Как ня быть? Есть, канешна, — испугавшись, ответила Валентина.

— Давай выпьем за мою погибель и за мое воскрешение. За погибель и воскрешение моего мужа! Теперь уж бывшего.

— Палашенька…

Пелагея стукнула кулаком по столу:

— Все, хватит! Забыли! Неси самогон.

Настя подпрыгнула от страха.

— Чичас, чичас! — зачастила Валентина, юркнула за занавеску и появилась снова в обнимку с большой бутылью мутной жидкости.

— Палаша, а ты ня увлекаисси ишть?.. — но не успела договорить, Настя проговорила еле слышно:

— Тетка Пелагея в госпитале ни разу не выпила, хотя все там пили, спирту много. А сейчас надо ей, баба Валя! Налейте. Не пьет она, вы не думайте. Хорошая она.

— Ты жа моя миленькая! Моя родненькая! — Валя поставила бутыль на стол и порывисто прижала к себе Настю, поцеловала в светлые, мокрые волосики.

Рано утром Пелагея вышла во двор и увидела Егора, он сидел на скамейке и курил. Видно, мужик пришел давно, жестянка из-под тушенки была полна окурков.

Увидев Пелагею, он вскочил, кинулся на колени, прижался головой к животу жены и зарыдал. Он что-то говорил, но слов было не разобрать.

Пелагея смотрела на своего любимого мужа и вспоминала: сотню, тысячу раз представляла она, как они встретятся после войны, если останутся живы! На обоих получила Валя похоронки, но оба живы. Встреча состоялась. Но так ли, как она хотела? Всю ночь думала Пелагея об этом: что скажет ей Егор, что ему ответить? Как жить дальше в одной деревне?

И вот он стоит перед ней на коленях, крепко обхватив руками. Пелагея почувствовала его тепло, его сильные руки, все задрожало внутри у бедной женщины. Когда же они любили друг друга последний раз? Двадцать четвертого июня 1941 года.

Егор тогда обнял ее крепко-крепко и прошептал:

— Как жа я буду без тебе, Палашенька? Милая моя!

И он целовал ее, всю целовал, каждый миллиметр ее тела. Как давно это было, в другой жизни…

— Встань, Егор, — прошептала. — Не надо… никто не виноват… война только. Да кончилась она! Новую жизнь надо строить. У тебя она уже началась, совсем новая, с чистого листа, а я свою начну… сама, без тебя… начала уже…

Вышла Настенька, вздрогнула, видно, испугалась.

— Тетка Пелагея…

— Ничего, Настенька, не бойся, это дядька Егор, сын бабы Вали.

Егор удивленно посмотрел на девочку, медленно поднялся с колен.

— Кто енто?

Пелагея не стала отвечать на его вопрос, а лишь сказала:

— Проводила я тебя, Егор, двадцать пятого июня сорок первого. Попрощались мы! Будем считать, что навсегда.

— Палаша…

— Егор, не надо, не рви себе сердце.

— Не серчай на мене…

— Иди, Егор!

— Палаша, а можат…

— Нет, не можат…

В тот же день Пелагея пошла к председателю сельсовета Степану Игнатову.

— Пелагея Хворостенкова прибыла на трудовой фронт, — сообщила по-солдатски и честь отдала, резко прижав и откинув ладонь от пилотки. От этого движения один костыль упал.

Степан вскочил, поднял его, передал Пелагее, обнял ее:

— Палашенька, милушка! Да какая жа ты молодец!

— Сколько коммунистов у нас? — спросила она, не позволяя себе расслабиться.

Председатель растерялся, но ответил:

— Двое: я и Мирон, он на фронте вступил.

— Трое теперь, я еще. Тоже вступила в окопе. Давай-ка ячейку будем организовывать, работу партийную надо налаживать. Есть еще желающие стать коммунистами?

— Да, трое… хорошо… можна ужо. Ня знай, ня задумывался.

Степан был растерян и удивлен! Как же ему, мужику, не пришла такая идея в голову? А ведь он председатель сельсовета, в войну партизанил и был командиром отряда. Он с глубоким уважением посмотрел на Пелагею, оправил гимнастерку:

— Молодец, Пелагея, — похвалил женщину снова, — токма пришла, а ужо дело говоришь. Покумекаем давай.

— Ставь меня на работу куда-нибудь прежде всего, а потом и кумекать станем.

— Пелагея, да куды ж тебе…

— Ты не гляди, что без ноги, — перебила его Пелагея, — руки да голова на месте. Давай думать, куда меня.

— Ты жа у нас до войны-то телятницей была… да как жа таперича?

— Так же, как и раньше. Пойду на ферму, найдется там дело для меня.

— Ну гляди, иди конечно! Там чичас Авдотья Васильна всем управляет. Давай к ей. Кажи, председатель добро дает.

Пелагея коротко кивнула и громко ударяя костылями об деревянный пол, вышла из избы и направилась на ферму.

Деревенские выходили ей навстречу, здоровались, многие обнимали, а некоторые даже кланялись и крестили Пелагею.

Фронтовичка со всеми здоровалась, слегка улыбалась.

Почти дойдя до фермы, она нос к носу столкнулась с Анфисой, зазнобой Егора, молодой красивой бабой, двадцати пяти лет.

Она живо вспомнила, как в сороковом году отмечали ноябрьские праздники в актовом зале школы. Пелагея тогда была после смены, которая выдалась очень сложной: сразу несколько коров вздумали телиться. Она тогда тихонько шепнула мужу:

— Егор, ты оставайси, а я до хаты пойду. Устала шибко.

Егор беспокойно поглядел на жену:

— Чавой ты, чичас танцы начнутси…

— Нет, не до танцев мене нынче. Пойду я, Егорушка.

А уже утром, придя на ферму, она удивленно отметила, как бабы перешептываются между собой, искоса поглядывая на нее. Пелагея всегда была прямой, не любила сплетен.

— Бабы, чавой енто вы? А ну-ка, выкладывайте: чавой шепчетиси?

— Палаша, да вчерась твой Егорка с Афиской весь вечер проплясал, и с ей жа ушел…

Пелагея вспыхнула, жар обдал все нутро, бросился в лицо. Она попробовала не подать виду, но ничего не получилось, и слезы брызнули из глаз. Бедная женщина развернулась и быстрым шагом вышла из коровника.

Намедни, придя вечером домой, она сразу легла и моментально уснула. Во сколько пришел домой муж, и пришел ли, она не знала. Проснувшись раньше петухов, увидела, что Егора уже нет, не удивилась. Такое часто бывало, муж уходил раньше ее.

Постояв несколько минут на улице, прижавшись горячим лбом к прохладной стене, а успокоившись, вошла в коровник и твердо сказала:

— Бабы, видели вы чавой-то акромя тово, што плясали и ушли месте?

Бабы переглянулись, ни одна ничего не ответила.

— От и я ничаво ня знай. А потому давайте работать, бабы.

Доярки и телятницы пожали плечами и принялись за работу, но перешептывания, конечно, не прекратили. К вечеру они превратились в захватывающую историю о том, как Егор и Анфиска после танцев пошли на сеновал и там предались яростной любви, и теперь Егорка Хворостенков уйдет к молодой Анфиске.

Но Егор, как ни странно, вечером пришел домой, и все последующие вечера он тоже возвращался в родную хату.

Однако слухи по деревне о тайной любви между ним и красавицей Анфисой Дегтяревой ползли до самой войны.

Когда Пелагея провожала Егора на фронт, молодка тоже пришла к сельсовету, хотя провожать ей было некого. Ее отец помер давно, лет пять назад, братьев не было, а все сестры младше нее. Замужних не было, значит, и зятьев тоже не было. Но Егор ни разу не взглянул в ее сторону, а Пелагея видела, что она ловила его взгляд.

И вот она — молодая, красивая, здоровая со слегка выпирающим животиком, идет ей навстречу.

Часть 6

— Пелагея… — начала она.

Пелагея покачала головой, давая понять, что разговора не будет и, не останавливаясь, пошла дальше.

— Палаша, прости мене. Люблю я ево, давно, усю жисть люблю. Сильно, Палаша. Прости, прости мене… — кричала ей вслед Анфиса.

Пелагее хотелось развернуться и заорать:

— А я? А я? Ты думаешь, я его не люблю? Или это не я прожила с ним почти двадцать лет? Или это не я провела с ним тысячи страстных ночей, благодаря Бога, что он дал мне такого мужа? Или это не он смягчил мое загрубевшее сердце, душу круглой сироты, не умеющую любить? Или, может, это не я, а ты лечила его и таскала на себе, когда его чуть бык не покалечил, это, может быть, тебе, а не мне, его мать — лучшая подруга? Да что там подруга, она мне все: и мать, которой у меня не было, и отец, который есть до сих пор, да не нужна я ему.

Но ничего не стала она говорить, тем более кричать, а проглотила все слова и все чувства и пошла дальше.

— Прости мене, — еще раз громко и протяжно завыла Анфиска срывающимся голосом. — Чижолая я!

А вот тут Пелагея не вытерпела, развернулась и выплюнула:

— Тяжелая, говоришь? Семья, значит, у тебя — это хорошо, Анфиска! Хорошо! Нужны дети нам. Ох как нужны!

Война-то много мужиков побила да баб, таких как я. А вы рожайте, правильно, Анфиска. Рожай. Молодец ты!

Развернулась и пошла дальше…часто-часто глотая и остервенело втыкая костыли в землю.

На ферме Пелагею приняли как родную. Хотя многих она не узнавала. Новое поколение девчонок уж выросло. Тем, кому было двенадцать лет, когда она уходила на войну, исполнилось шестнадцать. И вот они — молодые, здоровые, сильные, готовые жить и рожать. А от кого?

Пелагея поняла, что мужиков в деревне — раз, два и обчелся. Оно и понятно, не сама ли она видела кровавое месиво из тел на полях боев, когда ползла после битвы и искала среди этой жути того, кто чудом остался жив?

— Ты чья же будешь? — обратилась она к светловолосой девушке, очень похожей на ее Настеньку.

— Я Андрея Волошина дочка.

— А Андрей?

— Погиб батька ишшо в сорок третьем.

— А ты? — спросила еще у одной миловидной крупной рыжеволосой красавицы.

— Я Марфа, дочка Григория. Погиб в сорок втором.

Девушка сразу поняла, что Пелагея будет спрашивать, и ответила сама.

— А я Анисья, — не дожидаясь вопроса, проговорила еще одна девушка, — мой батька пришел с войны в сорок четвертом… без ног.

Пелагея кивнула, говорить было трудно, снова подступили слезы. Женщина ругала себя: всю войну не плакала, и вдруг столько слез за два дня. «Нет, так нельзя!» — попыталась она остановить себя мысленно.

— Ну што, Палаша, ишши сама себе работу. Усе ты тута знашь, ня впервой тебе, — полная добродушная женщина Васильевна погладила Пелагею по спине.

— Благодарствую, Васильевна. Освоюсь, думаю, что получится у меня что-нибудь. Телят принимать — наверное, точно смогу.

— От и ладно! От и славно! Ну походи покудова, походи, погляди. А вы, девкя, чавой рты проветриваете? — строго посмотрела она на девчонок. — А ну по местам. Делов по шею, а оне стоять.

Девчонок как ветром сдуло. Весело, со смехом разбежались кто куда: каждая по своим делам.

— Есть стельные-то у тебя, Васильевна? — спросила Пелагея.

— Конечно, как не быть. Будет тебе работенка скоро, — улыбнулась Васильевна.

В свой первый рабочий день Пелагея устала так, как не уставала уже давно. Работать, как прежде, она не могла, сильно мешали костыли, и она делала очень много лишних движений. Неплохо получалось только доить, а все остальное было очень трудно: нагибаться практически невозможно. К вечеру спина горела огнем, а ампутированную ногу резало и кололо, время от времени возникало ощущение, что из нее тянут жилы.

— Ну, усе на севодни! Ступай домой, отдыхай. Девчонке своей молочка возьми! — улыбнулась Васильевна. — У Вали коровы давно нет, токма куры и гуси.

Пелагея не стала возражать и засобиралась домой. Две кринки молока поставили в заплечный мешок.

— Благодарствую, Васильна! — чуть поклонилась Пелагея.

— Корми, корми яе. По дяревне слух идеть, совсема синюшную девку привела ты. Ох, горюшко! Наши хочь не голодали так! — покачала головой Васильевна.

Пелагее показалось, что домой она шла целую вечность, вроде как даже дольше, чем они с Настей от станции шли, пока деда Тимофея не встретили. Женщина часто останавливалась и отдыхала, даже перекурила, озираясь по сторонам. Не очень хотелось, чтобы видели ее с цигаркой. Да все равно узнают. Сколько раз давала себе зарок бросить, а все никак не удавалось.

«Надо привыкать мне к новой жизни, все теперь по-другому! Много, оказывается, от ноги зависело!» — с тоской подумала она, выдувая сизый дым.

Ее думы прервал крепкий паренек чуть постарше Настюшки. Женщина быстро выкинула цигарку, да поздно, заметил он, но лишь усмехнулся.

— Тетка Пелагея, давай я тебе подсоблю. Скидывай свой мешок, я яво сам поташшу.

— А ты кто жа такой будешь? — чуть улыбнулась Пелагея. — Меня откуда знаешь?

— Да кто жа тебе не знат? Уся деревня ужо гудит. А я — Андрейка, сын Авдотьи, пришел до мамки, а она кажет — ступай-ка, тетку Пелагею догони, да подсоби ей.

Пелагея сняла заплечный мешок и отдала мальчишке. Он побежал вперед, но вскорости приостановился и дождался Пелагею.

— Кажи, тетка Пелагея, а много ты бойцов вытянула?

— Тебе зачем?

Пацан растерялся.

— Ня знай. Интересно мене.

«Пусть только интересно тебе будет, и никогда в своей жизни ты не узнаешь сам интереса этого, раздери его пополам!»

— Я, как на батю похоронка пришла, так сразу думал на фронт податьси, да мамка ня пустила. Выть начала, куды жа ты мене, Андрейка, бросашь.

Андрей вздохнул.

— Я ба усех ентих фрицев раздавил! — пацан поднял руки, сжал кулаки.

Пелагее было горько смотреть на мальчишку, но и невольная улыбка озарила ее лицо.

«Хорошо, что маленький! Хорошо, хоть одна отрада осталась у Васильевны».

Два старших сына-близнеца Авдотьи погибли сразу же, в первые месяцы войны. Третий пропал без вести. Васильевна очень надеялась, что вернется, и ждала его каждый день.

Андрейку она родила уже в преклонных годах: было ей больше сорока. Как же радовалась женщина, надышаться не могла на своего Андрюшеньку.

«Справный малец», — подумала Пелагея.

Когда дошли до хаты, увидела Настеньку, та возилась во дворе. Увидев Пелагею, обрадовалась, но заметив рядом хлопца, застеснялась и немедля юркнула в избу.

— Тетка Пелагея, ты девчонке-то своей кажи, пусть на берег приходить. Мы тама вечером собираемси: костер жгем, картоху печем. Днем некада, делов по шею, а вечером можна.

— Кажу, — пообещала Пелагея. — Придет, коль захочет. А сколько вас там?

— Старшие свой костер жгут, мы к им ня лезем, а нас четверо робят и две девчонки. Твоя Наська — третья девка будеть.

— Придет! — кивнула Пелагея.

Валя вышла ее встречать.

— Андрейка, — обрадовалась она, увидев пацана. — Зайди, пироги поспели. Нынче с капустой пякла.

— Ни, — отказался Андрейка. — Вы лучша Наське вечером дайте на берег.

Сказал и был таков.

— Отпустишь? — вопросительно посмотрела Валя на Пелагею.

— Отчего же? Пусть идет! Привыкает к новой жизни. Теперь это ее мир, ее судьба. Там и жених уже для нее есть, — улыбнулась Пелагея.

Валя тоже счастливо рассмеялась.

— От и ладно! А то, можат, сама не схочет? — тревожно спросила Валя. — Нада с робятами-то дружить.

— Схочет, — заверила ее Валя. — Она очень общительная. В госпитале ее все любили.

— Палаша, так и я о том, шибко умныя она.

— Это да! — Пелагея счастливо улыбнулась. — Девка справная у нас. Валь, я тут молочка принесла. Ты давай, прибери сама. Устала я, как та собака.

— Ой, Палаша! — всплеснула Валя руками. — Да чавой это я? Ты жа с работы пришла! Ой, глупая жа я баба! Давай, давай, вечерять…

Но Пелагея перебила ее.

— Валь, ничего не хочу. Полей мне, помоюсь и спать лягу. На дойку меня поставили, только это мне под силу. Ну и телят еще буду принимать.