Сестры. Пелагея. Книга 2

— Петро Иваныч, — промурлыкала она, — у мене комнатка есть свободная! Я вама и настряпаю, и настираю, а, ежеля ишшо чавой…

Баба покачала своей немаленькой грудью и повела бедром.

Петро улыбнулся в усы и покачал головой.

«Ну и баба!»

— Да я давно сам все привык делать!

— Либошто таки усе? — рассмеялась Мирониха.

Петр смутился и покраснел как ребенок.

— Таки неправильно енто. Отвыкайте. Ну? Што? Пойдете к мене? Я вас мигом отучу от ентого… делать усе самому. Мирониха громогласно рассмеялась.

— Я подумаю, — Петр не стал расстраивать Мирониху отказом, — а пока дело надо сделать: сообщить о своем прибытии, с Пелагеей Прохоровной познакомиться.

— А енто зачем? — запальчиво спросила Галя.

Но Петро проигнорировал ее вопрос и задал свой:

— Школа-то хорошая у вас? Большая?

Мирониха кивнула: большая, мол. Баба приуныла, но мысленно решила, что так просто не сдастся. Она взяла мужчину под руку и проговорила:

— Провожу вас прямиком до сельсовета. А то такова виднова мушшину сразу жа украдут, — и громко рассмеялась, думая, что ее шутка удалась.

— Ну что же! Проводите, — вздохнул Петро, понимая, что ему не вырваться из цепких рук Миронихи.

Гордо выхаживая, медленной походкой, повела Галина учителя до сельсовета длинной дорогой через всю деревню, хотя могла пойти через амбар: пара минут, и вот он — сельсовет. Но нет, решила показать всей деревне, что новый мужик уже занят ею. Отметила, так сказать.

Вот ведь как интересно в деревне! Чихнула баба в одном конце единственной улицы, а на другом уже говорят: «Заболела Глашка!»

Как же так случается, что все знают обо всем еще раньше, чем это начало происходить?

Деревенские высыпали посмотреть на пришлого, в основном это были дети да древние старики.

Учитель с интересом смотрел на них, а они на него, но особенно его, конечно, интересовали дети. У тех дворов, где он видел ребятишек, останавливался, здоровался и обязательно задавал какой-нибудь вопрос. С ним охотно беседовали, приглашали во двор, и почти каждая хозяйка или хозяин звали на постой.

Учитель улыбался, кланялся и вежливо отказывался.

А Мирониха сердито твердила:

— У школя он будеть жить.

Так добрались и до дома Пелагеи, она как раз таки вернулась с фермы и давала указания двум молодым парням: те грузили мешки муки на подводу, чтобы везти в сельпо. Председатель дал распоряжение распределить на все дворы поровну.

Петр Иваныч сразу узнал Пелагею по описанию секретаря райкома, остановился и поприветствовал Пелагею:

— Здравствуйте, Пелагея Прохоровна.

— И вам не хворать! — она заинтересованно посмотрела на мужчину. — Что-то не припомню я вас!

— Так и не старайси, — встряла Галя. — Учитель енто наш новый! Вот до сельсовету веду.

Пелагея невольно расплылась в улыбке:

— Вот радость-то какая! Милости просим! Галь, а чего же ты гостя по всей деревне таскаешь? С дороги он…

Мирониху от слов Пелагеи перекосило, и она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но Петр Иваныч ее опередил:

— Ничего, хорошо, что по всей деревне прошли. Ребят увидел, славные они у вас. Вот и ваших увидел.

Настя и Егорка с интересом выглядывали из хаты, шепотом переговариваясь друг с другом.

— В школе учились когда-нибудь? — спросил Петро.

Дети покачали головами.

— Теперь будете. Меня Петр Иванович зовут, — спохватился он.

Тут и Валентина вышла:

— Палашенька, а чавой ты гостя у порога держишь? А ну, давайте-ка, блинков напякла спозаранку. Вот робяты только поели. Укусно вам было?

Детвора радостно закивала головами.

— Нечего по чужим дворам сидеть, — поджала губы Мирониха. — Я и сама блинков напяку.

— Так ты ишшо только возьмесси, а у меня ужо готовы, и чай…

— Айдате дальше, Петр Иваныч, — попыталась вредная баба утянуть учителя.

Да не тут то было!

Он тепло улыбнулся и сказал:

— Спасибо вам, Галина, но я, пожалуй, останусь, — и решительно зашел во двор к Вале.

Мирониха так и осталась стоять с открытым ртом.

Пелагея с интересом взглянула на учителя, незаметным, едва уловимым движением пригладила волосы, Валя захлопотала:

— Давайте, айдате, сперва умойтеси с дороги, а потома ужо и блинков отведаете. Они у мене знатныя, никто так не печеть.

— Ну Валька, — прошипела Мирониха, — ну схватишь ты у мене! Из-под носа увела мужака! Одна хромая, другая старая! Тьху!

Мирониха плюнула с досады, потопталась еще у калитки, вздохнула и двинула домой. Делать нечего — упустила добычу.

По деревне до своей хаты шла быстрым шагом.

— А иде жа твой учитель? Иде потеряла? — подбоченясь, выяснила красивая баба с длинной русой косой, Оксана.

— У сельсовет отвела! — буркнула Мирониха.

— С каких енто пор сельсовет у Валькиной хате? — громко рассмеялась Оксана. — Што? Обскакали тебе старая да убогая? Так тебе и надо!

Оксана беззлобно скрутила огромный шиш и показала Миронихе.

— Я хочь под ручку с мужаком прошласси, поту мужицкава нюхнула, а тебе и то недоступно. Вот ты и завидуешь.

— И чавой? Знатно воняло от яво? — пуще прежнего развеселилась Оксана.

Мирониха лишь махнула рукой, свернула в переулок и окольным путем чуть не вприпрыжку побежала домой.

— Усе равно я им усем фору дам. Я ужо с им знакома и усе знаю про яво.

Часть 11

Валентина хлопотала, не зная, куда посадить дорогого гостя.

— Айдате, давайте, присядьте-ка, — приговаривала она. — Вот блянки, мядок, вареннице. А можат, чавой ишшо хотите? Исть? Так у мене борщ знатный. Уся деревня знаеть, как я ево варю укусно. Някто так…

— Простите, как ваше имя, отчество? — улыбнулся Петр, и от его улыбки стало светло во всей хате.

— Ой, — махнула рукой Валя и стеснительно прикрыла лицо. —Звиняйте дуру старую, трындычиху. Валентина я.

— А по батюшке? — поинтересовался гость, поглаживая усы.

— Степаном моего батьку кликали, — все больше смущаясь, ответила Валя.

— Валентина Степановна.

Валя даже охнула от такого обращения: никто и никогда не звал ее по отчеству. Женщина присела на край скамьи и внимательно посмотрела на гостя. Слушаю, мол.

— Вы не хлопочите, пожалуйста, я не голоден. Мне бы с Пелагеей Прохоровной поговорить.

— Понямши. Как не понять! — Валя встала и смущено попятилась из хаты.

— Что вы! — Петро вскочил и усадил Валю на место. — Вы меня не так поняли. Секретов никаких нет, мы все вместе можем посидеть за столом.

— Вот и ладно! — засияла Валя пуще прежнего. — Вот и ладно.

— Пелагея Прохоровна, присядем? — обратился он к женщине.

— Отчего же не присесть, давайте, — улыбнулась она, с удовольствием наблюдая за тем, как разговаривали Петро и Валя.

Петро с интересом поглядывал на Пелагею, а она на него. Ему сразу понравился ее прямой взгляд, едва заметная улыбка, и даже чуть островатые и грубоватые черты лица были ему милы.

— Товарищ Заварзин сказал, что вы коммунист.

— Верно! — оживилась Пелагея. — И еще двое есть. А вы тоже коммунист?

Петр кивнул и проговорил довольно:

— Ну вот и хорошо, четверо нас теперь в деревне. Нужно еще подготовить хотя бы одного человека. Это наше с вами задание от Виктора Николаевича. Есть кто-нибудь на примете? Скорее всего, мужики-фронтовики. Достойные.

— Да, фронтовики есть. Егор Хворостенков, например.

— Ваш муж?

Пелагея смутилась на секунду, но тут же взглянула прямо на учителя:

— Бывший.

— Понимаю, — протянул Петро, хотя не особо понял, но задавать вопросов не стал. — Тогда давайте соберемся завтра же в сельсовете и пригласим товарища Хворостенкова. Вы не против?

— Я только за!

— Отлично.

Валя засияла и зачастила:

— Мой санок — ладный мушшина, только вот… запутамшись… война… с кем ня быват.

— Валюша, лишнее это… — остановила ее Пелагея, недовольно глянув.

— Ну почему же? Рассказывайте, Валентина Степановна! Мы человека в партию будем рекомендовать, а в таком вопросе ничего лишнего быть не может…

— Палашенька, шила у мешке ня утаить! — Валя виновато посмотрела на Пелагею. — Усе равно узнаеть! Пущай лучша от нас. Сама знашь, чавой люди наболтать могуть.

Пелагея согласно кивнула:

— Наверное, ты права, Валя. Сама все расскажу. Петр Иванович, тут такое дело. Мой муж, Хворостенков Егор, пришел домой с фронта, комиссовали его, а следом на меня похоронка пришла.

Глаза Петра расширились от удивления:

— Как так? — не удержался он от вопроса.

— Вот так! — жестко припечатала Пелагея и хлопнула ладонью по столу. — Бывает. Мужик с фронта, вдовец, а тут баб полная деревня. Ну и он… в общем… сошелся с Анфисой. А потом и я заявилась.

— А дети? — удивился Петро.

— А ребята мне не родные. Настеньку я с собой привела. Она спасительница моя, а Егорку только вчера привезла из города, сирота он.

— Вот так дела! — не удержался от восклицания учитель. — Осуждать не буду Егора! Не думаю, что это вызовет затруднения при вступлении в партию. А сам-то он желает стать коммунистом? Проявлял желание?

— Так вот мы у него завтра и выясним! Давайте-ка действительно чайку! — предложила Пелагея, желая закончить этот тягостный разговор. — Да о себе нам немного расскажите.

Петр Иваныч враз помрачнел.

— Да особо рассказывать нечего. Закончил педагогический институт, работал учителем математики в городской школе, на фронт ушел добровольцем в первые дни войны, три ранения, дошел до Берлина. В город прибыл на днях. Все.

В хате повисла гнетущая тишина, никто из женщин не решался задать вертящийся на языке вопрос. Но Валя все-таки не удержалась и спросила тихо:

— А семья, Петро Иваныч?

Вале тут же стало неловко от своего вопроса, Петро опустил голову и долго молчал.

— Где у вас курят? — медленно проговаривая слова, вопросом на вопрос ответил наконец учитель.

Пелагея тяжело поднялась, предчувствуя, что и у Петра не все просто.

— Пойдемте на двор, я там курю.

Учитель с готовностью поднялся.

Валя, чтобы разрядить обстановку, брякнула:

— Я ня курю, но пойду с вами.

Все натужно улыбнулись.

Во дворе Петр достал настоящие папиросы и протянул Пелагее:

— Трофейные. Угощайтесь.

Она покачала головой:

— Нет, я свои. А то привыкну!

Учитель кивнул, закурили, и только на третей затяжке он медленно начал рассказ.

— Мы учились на одном курсе. Вера тоже математик… была… поженились на четвертом, диплом Верочка уж беременная защищала. Родилась Анюта, через два года Алешка, потом война… их эвакуировали в Пензу, я оттуда письма получал, а потом вдруг страшное затишье. Долго никаких вестей не было, и внезапно снова письмо, но почерк не Верочкин. Писала его квартирная хозяйка, жили они у нее… Я долго не открывал письмо.

Петро раздавил окурок и проговорил:

— В общем, нет у меня ни жены, ни детей. Домой они решили поехать, город наш освободили уже, а по дороге состав разбомбило.

Долго еще сидели, не говоря ни слова. Тишину нарушил сам Петро:

— Ну что приуныли, бабоньки? Жить надо. Живые мы! Надо жизнь налаживать, страну восстанавливать. Некогда горевать.

Поднялся, Пелагея поднялась следом.

— В сельсовет я, а то так и не дойду, — махнул рукой учитель.

— Провожу вас, — коротко бросила Пелагея.

Сначала шли молча, а потом он заговорил:

— Я еще и осознать не успел, что один в целом свете. Родители мои давно умерли, а жену и детей четыре года не видел. Вроде как привык без них. Больше не увижу… А иногда разрывает изнутри… бежать куда-то. А куда? От себя не убежать.

До сельсовета дошли быстро, почти никого не встретив на пути. Председатель несказанно обрадовался учителю.

— Ну товарищ Заварзин! Вот так удружил нам!

Он с удовольствием тряс руку учителю. Познакомились.

— Ну что, Степан Миронович? Куда меня определите?

— Да хочь к мене! Комната есть свободная.

— Я слышал, что при школе каморка есть.

— А хочешь, так и туды.

— Да, не хочу никого стеснять. Лучше туда.

— Добро!

— Я провожу! — тут же вызвалась Пелагея.

— Вот и ладно. Усе дела завтре! Обживайтесь, Петро Иваныч! Ежеля чавой надо, кажите. Усе будеть, усе поможам. Кровать и стол со стулом есть там, шкапик.

Петро коротко кивнул, развернулся по-военному, щелкнув каблуками.

— От это да! От это учитель у нас таперича! — восхитился председатель.

Через полчаса Петро сидел в небольшой комнатенке на железной кровати и думал о том, что уже так давно не было у него такого сильного желания, чтобы рядом была женщина. Пелагея Хворостенкова.

Часть 12

Слух о том, что Пелагея привезла из города мальчонку, быстро распространился по деревне. Не было ни одного человека, который не оценил бы поступка Пелагеи.

— Молодец Палашка!

— Я ба тожа ня оставила мальца.

— Какая у нас Пелагея!

…Вдовая баба Глафира пришла до хаты Валентины на следующий же день с узелком, да сразу наткнулась на Егорку. Он сидел на лавке и грыз морковку, жмурясь от удовольствия.

Глафира окликнула его:

— Эй, малый! Так ты, стало быть, и будешь Егорка?

Мальчик вздрогнул, вскинул глаза на женщину, они мигом наполнились слезами.

— Я, — тихо проговорил он и утер глаза рукавом.

— Чавой ты? Чавой? — забеспокоилась баба и без приглашения стремительно зашла во двор, присела рядом с мальчиком, погладила его по волосикам и заговорила мелодичным, успокаивающим голосом:

— Усе таперича ладно будеть у тебе. А мене тетка Глаша кличуть, я вот тебе сыночка маво штаны и рубаху принясла. Примерь-ка, совсема новыя пошти шта. Мой Сенька шибко быстро рос. Ня успевал батька яму одежду справлять.

— А где он? — замирая от предчувствия плохого ответа, спросил Егор.

— Так нету. Фашисты побили яво. И мужа моева, и ишшо одново сыночка… на том усе горело, до дыр, ничаво от яво ня осталоссси. А ты чавой кричать-то удумал? — Глаша снова уже почему-то несмело протянула руку к Егоркиной голове, но тот не отстранился, а наоборот подался к ней, вдруг обнял, прижался и заговорил быстро-быстро:

— Тетка Глафира, вы на мамку мою ох как похожи! Только говорила она по-другому. Вы как вошли, я обомлел. Мамка моя стоит! Потом пригляделся, понял, конечно, что не она это. У нее волосы потемнее были, чем у вас, и родинка на щеке, вот тута! — мальчик дрожащей рукой прикоснулся к лицу Глаши. Ей хотелось схватить эту ручонку и целовать, целовать…

А ему хотелось обнять эту женщину, и никогда больше не расставаться с ней. Но как такое скажешь? Мало ли с кем хочется жить.

— Господи! — не сдержалась Глаша и заплакала. — Да што жа енто делаетси… да када жа енто закончится…

Тут из избы вышла Валя:

— Глаша, здравия тебе.

— И тебе, Валюша, ня хворать. Я вот принясла, — и женщина трясущимися руками стала открывать узелок.

— Егорка! А ты чавой? Кричал либошто?— спросила Валя у мальчонки.

— Баба Валя, тетка Глаша на маму мою сильно похожа, только вот говорит по-другому.

И ребенок кинулся к Вале уже не в силах сдержать рыданий. Он задыхался и приговаривал:

— Мамка, мамка моя. Как же я без нее?

Валя тоже заплакала, а Глафира даже схватилась за плетень. Ей стало трудно дышать, и все поплыло перед глазами.

— Чавой ты? — испугалась Валя. — Егорка, а ну геть за водой!

Валя обняла бедную женшину и подвела к лавке.

— Глаша, Глаша, а ну присядь-ка.

Егорка мигом метнулся в хату и вынес кружку воды.

— Вот, тетка Глаша. Чего вы? Плохо вам? — беспокойно спросил он, все еще всхлипывая.

— Нет, нет, хорошо мене.

Женщина выпила воды и прислонилась к прохладной бревенчатой стене.

— Ой, Валя, тяжко усем… и робятам, и бабам! Как долго ишшо это лихо будеть над нами ходить и управлять нами.

— Ня знай! — скорбно покачала головой Валя. — Долго ишшо! Ох долго! Скольки народу полягло! Никто ня знат. От хочь бы у нас! Скольки?

— У каждой избе! — ответила Глафира. — А то и двое из одной. А у Варвары Коровиной так и усе ня пришли. Семь человек. Ой как жа енто пережить?

Глаша встала:

— Пойду я, Валентина.

А выйдя со двора, направилась на ферму, побежала даже.

Она еще не знала, как она скажет это Пелагее, но уже была полна решимости.

— Пелагея, — заорала она, вбежав во двор фермы. — Палашенька, выйди к мене. Это я, Глашка Старова.

— Да чавой орешь-та как оглашенная? Ишть занята она. Чавой тебе? Почему не у поле? — спросила Васильевна.

— Здравия тебе, Васильна, позови Палашу, надо шибко, — проигнорировав вопрос, попросила Глафира.

— Случилось чавой? — забеспокоилась Васильевна. — ТрУсит тебе, вижу. Пелагея! — Васильевна крикнула внутрь фермы.

— Ну говори жа, бясовская твоя душа, ня томи. Чавой случилоси?

— Санок мой вернулси.

— Да ты што, Глаша, свят, свят! — Васильевна перекрестилась, —Да иде жа он был три года? Неужто у плену? Ой лихо!

— Да нет! — махнула рукой Глаша. — Што ты? Мал он ишшо, и слава Богу!

— Ничаво ня пойму. Ну ладно, потома объяснишь.

Васильевна видела, что Глафира не в себе. Всякое бывало в деревне: несколько баб повредились умом, получив похоронки. Кто его знает, что произошло с Глафирой? Может, и сошла с ума.

Тут вышла Пелагея:

— Здравствуй, Глаша, ты меня звала?

— Палашенька! Я у вас чичас была, Егорке штаны да рубаху Сеньки моево решила принесть. А он как закричит… ня могу понять чавой, а он грит, на мамку яво я шибко похожая. Палашенька, миленькая моя, у тебе Настенька есть… Валя есть. Одна я, никаво у мене, и ня будеть ужо. В хате хочь волком вой. Летом ишшо ничаво, а зимой, Палаша, миленькая моя. Ты жа ня прявыкла ишшо к яму? Нет? Пущай со мной будять жить санок мой. Егорушка. Палашенька… на мамку яво похожа я, Палашенька. Слышишь ты мене иль нет? Чавой молчишь-то? Палаша…

Пелагея стояла как изваяние не в силах вымолвить ни слова. Как ни пыталась она скрыть своих слез, но они непрошено текли по щекам.

Глафира кинулась на колени и обняла Пелагею за ноги. Женщина безудержно рыдала. Все доярки вышли на шум во двор: никто ничего не понимал. Женщины переговаривались между собой, строя разные домыслы.

— Да ты что, Глаша, а ну поднимайся, — пришла в себя Пелагея, когда Глафира упала перед ней на колени, — Васильевна, помогите, не могу я ее поднять, или сама упаду.

Но все женщины уже и сами кинулись поднимать Глашу.

— Палаша, пущай мальчонка у мене живеть. Пущай у мене живеть, — как безумная твердила бедная женщина.

— Глашенька, ну если он сам захочет, — растерянно проговорила Пелагея.

— Спасибо, спасибо тебе! — зачастила Глафира. — Я прямо чичас побягу и спрошу у яво.

— Обожди, с тобой пойду. Васильевна… — повернулась Пелагея к звеньевой.

Та тут же махнула рукой со словами:

— Идите с Богом. Дай-то Бог. Дай-то Бог.

Она сама уже всхлипывала, как и все остальные доярки.

…Пока шли до хаты, Глафира все время забегала вперед, но потом возвращалась. Она бесконечно что-то говорила, и, когда подходила к Пелагее, то она слышала обрывки ее фраз.

— …однажды от Сеньки осталосси… уж как мы с им заживем… фрицы проклятые…

Когда до дома осталось не больше пятнадцати метров, Глафира остановилась как вкопанная.

— Чего это ты? — удивилась Пелагея.

— Палаша, а ежеля он не захочеть?

Пелагея пожала плечами.

— Почему? С чего бы?

— Ня знай. К вама ужо привык.

— За два дня? — усомнилась Пелагея. — Глафира, так надо пойти и спросить.

— Боязно мене, Палаша. Можат, ты?

— Хорошо, — кивнула Пелагея. — Стой тут. Я сама.

Зашла во двор и сразу столкнулась с Валей.

— Глашка у нас была, растутыд ее в качель. Хочь бы и ня приходила!

— Почему? Что случилось? — напрягалась Пелагея.

— Пацан реветь белугой, мамку вспомнил. Похожа она шибко на яе.

— Валя, слушай. Глаша сейчас на ферму пришла ко мне и просит, чтобы Егорушка с ней жил.

Валя всплеснула руками:

— Так и он того жа хочеть. Кричал тута, и мене говорить, што хочеть, штоба она яво мамка была. А я яво успокаиваю и грю: мы у яе спросим. Можат, и она захочеть, а он…

— Глаша, — крикнула Пелагея, не дослушав Валентину. — Иди сюда, не бойся. Все хорошо.

…Через несколько минут Егор и Глаша ушли из дома Вали, крепко держась за руки…

Часть 13

В этот же вечер во двор явился Егор, снял картуз и принялся неистово мять его в руках:

— Палаша, ты прости мене, дурака, за усе. И за измену, и за то, што у саду было у тот раз. Прости. Увидел тебе, колыхнулось усе. Припомнилоси… как усе было у нас с тобой… понямаю, што назад пути нету… прости. Шибко виноват я перед тобой. Больша ня повторитси.

— Любишь ее? — замирая спросила Пелагея.

Егор опустил голову.

— Люблю, — прошептал еле слышно.

— Было у тебя с ней чего до войны? Только честно. Чего уж теперь…

— Было… — ответил негромко. — Пошто ворошить былое…

— Ладно, Егор, все нормально. Не думай об этом. Было и было! Кто старое помянет, тому глаз вон! — успокоила Пелагея бывшего мужа. — Я твоему счастью препятствовать не буду.

— Ты, енто, ежеля чавой подсобить — так я завсегда. Не чужия мы! — встрепенулся Егор.

— Ну понятное дело. Мать же твоя… ходи, конечно. Я ж разве против?

— Да нет, Палашенька, — перебил Егор. — Не о том я. Ежеля тебе самой чавой помочь, так ты, енто, смело проси мене. Можат, с Настей поговорить. Мало ли — мужика нет у вас. Бываеть, што и девке мужское слово надоть, не токма парню. А усе остальное — ты не сумневайси. Дрова тама аль ишшо чавой. Плетень вона повис, подправлю. И посоветоваться, ежеля о чем надо.

— Хорошо, Егор, поняла тебя. Иди, поздно уже. Анфиса ждет тебя. Не надо ей сейчас волноваться, вредно. Стране нужны здоровые, крепкие ребята. А мы с тобой — не чужие. Это верно.

Егор помялся и все-таки задал мучивший его вопрос, и Пелагея сразу поняла, что он приходил, скорее всего, именно из-за этого.

— А кто енто у тебе был вчерась? Мужик. Вроде ненашенский?

— Теперь нашенский. Учитель это новый, — чуть помолчав, добавила Пелагея. — Коммунист.

Ей почему-то было стыдно перед Егором за то, что у нее был мужчина на дворе и в хате. Она сама на себя рассердилась за это и погнала Егора прочь.

— Ступай, тебя жена молодая ждет. Некогда мне тут с тобой разговоры разговаривать, — но потом вдруг вспомнила, о чем говорили с Петром. — Послушай, Егор, о тебе ведь говорили!

— Да ты што? — удивился Егор. — Чавой?

— Я тебя в коммунисты рекомендовала! Как ты смотришь на это?

Егор весь вспыхнул:

— Палаша, да я жа… да как жа… а ты што жа, партейная?

Пелагея кивнула:

— В окопе вступила.

— А мене усе никак ня получилоси. То бой, то вброд идем, то госпиталь.

— Вот теперь есть у тебя возможность.

— А как жа енто? Ну… то, што я…

— Не знаю, Егор, — честно призналась Пелагея. — На бюро решат. На фронте проще было. Теперь много вопросов зададут.

— Благодарствую, Палаша, што не злисси на мене и у партию рекомендовала.

— Егор, ты хороший мужик. Иначе я бы не жила с тобой, и не жалела бы сейчас, что не мой ты больше.

— Палаша…

— Иди, Егор. Молодая жена тебя ждет.

«Любимая», — добавила мысленно.

А Анфиса тем временем пряталась за изгородью. Она не слышала, о чем вели разговор Пелагея и Егор, но на душе у нее был тяжелый камень. Видела она Егора и тогда, когда он обнимал и целовал полуголую Пелагею в саду. Как только Пелагея появилась в деревне, Анфиска потеряла покой. Да еще и соседка при случае подзуживала:

— Мотри, Анфиска, уйдеть Егор, и прально сделаеть. Я бы на твоем месте и сама яво погнала к жене родной. Ты кто? Так себе! Приблуда. Жена ему не ты, а Палашка.

— От и сиди на своем месте и рот закрой! А то гляди, усе окна повышибаю тебе ночью, — не давала спуску соседке Анфиска, но зерно сомнения было заложено.

Поняв, что Егор вот-вот направится домой, она покинула свой наблюдательный пункт и побежала до хаты, чтобы прийти первой.

Вслед за Егором следующие гостьи пожаловали в дом Пелагеи.

— Да чавой жа енто такое? — возмутилась Валя. — Не даете рабочему человеку отдыхать. Ня ела ишшо, ходють и ходють.

— Ничего, Валя, — ласково осадила ее Пелагея. — Проходите, бабы. Чего хотели? Слушаю вас.

— Пелагея, вот ты давеча мальчонку из городу привязла, Егорушку. Глашке он приглянулси, и она яму. Мотрим, он ужо у ее на дворе. Так, можат, и нам кто в городе из робят приглянется? А мы им? Как ты думашь? У город хотим податьси завтре! Есть тама ишшо робята? Хотим тожа санков, а можат, и дочек взять себе, — волнуясь проговорила самая старшая из баб — Наталья.

Остальные оживленно и одобрительно загалдели.

— Да, Палаша, как ба нам тожа робятов хотелоси. А им ишть мамок надо жа.