Сестры. Пелагея. Книга 2

Сердце гулко стучало.

— Любимая моя, хорошая! Я приеду обязательно, сегодня же. Жди меня, Вера.

Он крепко поцеловал ее и ушел быстрым шагом не оборачиваясь.

…Деревенские ребята разбрелись по двору училища, но, увидев, что учитель подошел к телеге, собрались вокруг него.

Тимоха бросил цигарку и спросил:

— Поехали, штоль? Оформил робят-то?

Петр кивнул.

— А ты чавой такой пришибленный? — не отставал дед.

— Поехали! — решительно сказал Петро и сам первый сел на телегу.

Когда выехали из города, учитель подобрался поближе к вознице.

— Дед, посоветоваться с тобой хочу!

— Давай! Вижу, чавой-то с тобой ня то, — Тимоха искоса посмотрел на учителя.

— Дед, я сейчас в городе, в училище, жену свою встретил!

— Ох ты жа… — дед Тимофей крепко выругался.

— Детей двое! Алешка и Анютка. Живы… дед, я рад… не передать словами как… но…

— Палаша… — вздохнул Тимоха.

— Да, — опустил голову учитель. — Дед, что мне делать?

— Правду, рассказать усю правду. Так мол и так! Палашка сильныя! И хорошая. Да ты сам знашь, чавой я тебе рассказую о ей! А тебе к детям надо, к жане. Пелагея-то у тебе была, потому што ты думал, што ты один. А ты ня один. Должон к бабе своей вернутьси. Ты с ей скольки прожил?

— Девять.

— От! То-то и оно. А с Палашкой?

— Два месяца.

— От. И робята у тебе тама, а с Палашей никаво. Эх, Петька. Это ж по справедливости. Я та ня знай твою жану, някто мене она. А Палашка как дочка. Яе шибко люблю, мог бы я тебе чичас казать так: Петя, ты с Палашей должОн быть, но нет, Петро. Не кажу ентого я тебе. Потому как ня прально енто будять. Ты с жаной должон быть, с робятами. От так прально будят.

Некоторое время ехали молча, а потом дед скорбно покачал головой и промолвил:

— От на то она и война. В единый миг усе порушить можать и в единый усе построить. Для ково шастье, а для ково — лихо. Верке твоей — шастье, а Палаше —лихо. А тебе, Иваныч?

— Что мне? — встрепенулся Петро.

— Ну, лихо тебе аль шастье?

— Ой, дед, не знаю, — Петр обхватил голову и зарыдал беззвучно.

— На две части будто меня поделили. Одна к семье рвется, а другая к Пелагее. Да и к деревне я уже привык, к Настеньке, к Валентине, к тебе, к ребятам…

— Мало ли! — перебил Тимоха. — Привык он! Ишть! Ну и чавой? Отвыкнешь. Дети тама — твои! Чавой жа сиротить при живом отце? А у Палашки, значат, доля такая. Один не дождалси… ты чавой жа, хошь, штоба и твоя жана, как Палаша, страдала, потому шта ты яе ня дождалси? Живая она, вишь? Как Палашка! Живая! Ня сироти робятушек.

— Спасибо тебе, дед, что не рвешь мне душу. Не обвиняешь.

— У чем Петя? Ежеля обвинять начать, так фрицев надо. Чавой кинулиси на нас у сорок первом? — дед покачал головой. — Ты што жа думаешь, токма ты един такой? Аль Палашка токма? Да ты глянь, скольки лиха-то на земле! И скольки ишшо оно, лихо енто, изгрызет душ и сердец? А у тебе радость, Петя. Огромныя! Енто жа надо, а? Робят привез у ремеслянное. И от ведь тебе у голову-то и бахнуло жа их сюды тащить! А пошто? А потому, што у Бога усе распределено без нас. Понял? А ты — партия, партия! Можат ваша партия такой сотворить с человеком? Нет!

Дед покачал головой, прикурил цигарку и продолжил:

— Такое токма господь можат. Так што ня сумневайси, Петя. От Бога енто. А Палаша! Ничавой! Поплачеть и забудеть. А можат, и плакать ня станет. Егорку она люблит, ня тебе. Точно говорю. Вот те крест!

— Дед, спасибо тебе, — Петр горячо обнял деда. — Хоть и знаю, что наговариваешь ты специально, что не любит меня Пелагея, — все равно! Благодарствую.

— Да чавой там! Я, Петька, и сам прикипел к тебе. Но што жа делать? Ничавой ня поделаешь. Надо отдирать свою душу от Палашкиной. Пошла, родимая! — заорал дед на Ладушку, и весь остаток пути не проронил ни слова.

Часть 27

Когда въехали в деревню, Петро попросил деда Тимоху:

— Оставь меня здесь, сам дойду до дома.

Попрощавшись с ребятами, двинулся в свой тяжелый путь.

Он вспомнил день, когда впервые увидел Пелагею, как сразу сердце показало, что это его женщина.

А что же теперь? Получается, сердце обманывало? Когда пришло скорбное письмо о гибели Веры и детей, ни одним движением сердце не дало знать, что жена, сын и дочь живы. Ведь тогда сразу поверил в то, что их больше нет, и он никогда больше их не увидит.

«Что ж ты, сердце, так ошиблось?»

В таких раздумьях подошел Петр Иваныч к калитке ставшего уже родным дома. Первой к нему навстречу выбежала Настенька:

— Дядя Петя вернулся! Как хорошо! А мы с бабушкой кулеш сварили, как ты любишь.

Вслед за девчушкой вышла и Пелагея:

— Петенька, давай-ка… — радостно начала она, но тут же осеклась и продолжила уже другим голосом: — Руки мыть, и за стол.

Петр кивнул и направился к умывальнику в дальнем углу сада. Он не рассмеялся, увидев Настю, не взял ее на руки, как это делал обычно. Он не обнял Пелагею и не поцеловал за ушком.

Палаша отправилась вслед за ним, ее сердце то гулко стучало, то замирало. Она даже остановилась, чтобы выровнять его ритм.

Петя подошел к умывальнику, но вдруг развернулся и, сделав пару шагов навстречу Пелагее, обнял крепко.

— Что-то случилось, Петя?

Он лишь кивнул.

— Что? Не молчи…

— Палаша, я в городе встретил Веру. Они все живы.

Пелагея вздрогнула и тут же спросила:

— Когда ехать, Петя?

— Обещал сегодня, но могу…

— Нет, не можешь. Езжай сегодня, как обещал.

— Палаша, я…

— Петенька, я знаю, как тебе трудно! Но надо смириться! Другого решения быть не может. Настеньке и Вале я все объясню позже, а сейчас что-нибудь придумаю, а ты поешь и поезжай. Вещи не бери. Я соберу и тебе потом с дедом Тимохой отправлю. Да и вещей-то у тебя — кот наплакал, книги только.

Пелагея хотела говорить совершенно другое, она хотела плакать и громко кричать: а как же я, Петя? Я же тоже люблю тебя! Но она хорошо понимала, что не имеет права говорить об этом, а потому осторожно высвободилась из его объятий и сказала:

— Спасибо тебе, Петр, за любовь и нежность. Хоть два месяца, но я была счастлива настоящим бабским счастьем. Многим и этого не дано.

Пелагея слегка поклонилась, развернулась и, вдавливая костылями землю, направилась к дому.

Этот путь от умывальника до хаты показался ей таким длинным, просто непреодолимым. Она шла словно в забытьи, мыслей в голове не было вовсе, и лишь горячие слезы обжигали щеки. Не дойдя до дома нескольких метров, она остановилась, вытерла слезы, сделала несколько ритмичных вдохов и выдохов и даже натянула на лицо улыбку.

Зайдя в хату, она как бы между делом бросила:

— Петя поест и снова в город уедет.

Валя вскинула на нее удивленный взгляд:

— Пошто енто?

— Ой, Валь, даже не знаю точно, товарищ Заварзин попросил подежурить в райкоме.

— А-а-а, — протянула Валя понимающе, — от усе у вас, у партейных, ня как у людей.

— Это точно! — обронила Пелагея.

— Так он поентому такой грустный?

— Ну а кому же хочется второй раз за день в город мотаться?

— Так надо ему харч собрать! — засуетилась Валя. — Усю ночь, да пока завтре обернетси…

— Собери, собери… — кивнула Пелагея. Сердце рвалось на части, хотелось плакать и кричать: не вернется. Никогда не вернется.

— А Тимоха как жа? Он жа повезеть? Он иде будять? А Пете иде спать тама? — сыпала Валя вопросами.

— Валентина! — слегка раздраженно прикрикнула Пелагея. — Он в окопе на голой земле спал. Как-нибудь, не переживай. И Тимоху твоего не оставит. Не бойся.

— Да чавой жа он приехавши? — не унималась Валентина. — Сразу бы тама и осталси! Гонять человека туды-сюды.

Пелагея закипала, не зная, как остановить словесный поток Валентины и чувствовала, что может взорваться. Она и так с большим трудом сдерживала слезы, готовые в любой момент вырваться наружу.

И тут вдруг пришло неожиданное спасение: прибежала запыхавшаяся Анисья и заорала с порога:

— Тетка Пелагея, Зорька тялитьси начала. Да чавой-то ня так.

Пелагея мгновенно поднялась и уже через несколько секунд была за калиткой, благодаря Зорьку, которая вздумала телиться именно сегодня.

По дороге на ферму Пелагея выясняла все подробности про корову. Анисья на бегу рассказывала ей, Палаша ничего не слышала, да в общем-то, и ничего не видела. Зато Анисья заметила, что с женщиной что-то не так:

— Тетка Пелагея, да ты чавой? Чавой ревешь-то?

— А мне, Анисья, Зореньку шибко жалко, — нашлась что ответить Пелагея.

Петр зашел в хату, немного придя в себя, он улыбнулся Настеньке и Вале.

— А где же Палаша? — не увидев ее, спросил он.

— Аниська прибежала с фермы, Зорька телитси, помошь ей нужна. Чавой-то за дежурства придумал товарищ Заварзин? — перевела она разговор на интересующую ее тему. — Иде тама спать? А Тимоха как жа?

Петр Иваныч сначала растерялся, но быстро понял, что это Пелагея специально сказала, тем самым облегчив объяснения с Валентиной. Но ему вдруг нестерпимо захотелось поделиться с ней своим счастьем и своим горем.

— Степановна, — позвал он ее, — давайте выйдем на двор. А ты, Настюшка, беги к ребятам, я видел, они на берег пошли.

— Можно? — Настенька глянула на Валю.

— Ну поди, — Валя ответила девочке, с тревогой посмотрела на Петра и подумала: «Все ж таки чавой-то случилоси, и Палашка какая-то не така!»

На улице Петр долго прикуривал папиросу, огонь все время гас, руки дрожали.

— Степановна, жена моя жива! — наконец-то выдохнул он.

Валя вскрикнула и зажала рот ладошкой. Она сразу поняла все то счастье и всю ту боль, которую испытал Петр, встретив свою жену, и испытала Пелагея, когда он ей сказал об этом.

Ведь она и сама совсем недавно пережила почти то же самое, когда пришла с фронта Палаша: счастье, что жива, и горе, что ее сын не дождался свою законную жену. Палаша ей — всего лишь невестка. А это — жена!

Валентина, не в силах подавить рыдания, расплакалась и шепотом проговорила:

— Война… будь она трижды проклята! Да скольки жа ишшо будять она нас мучать?! Ведь думали, што усе! Прогнали фрица, и от она — жисть.

Валя открывала рот, но воздух с трудом проходил в ее легкие, она тут же потеряла все силы, ноги подкосились, и женщина чуть не упала. Петр подхватил ее и довел до лавки.

— Хорошай ты, Петро! — сбиваясь на шепот, проговорила она. — Передай своей жане, штоба берегла такова мужака. А за Палашу ня волнуйси! Сильная она! Справитси. Поплачем месте, и дальша жить нада. А ты иди, Петя, иди с Богом. Я тебе там харчей собрала: угости ужо жинку свою да робят.