
Полная версия:
Космология древних германцев и скандинавов
Христианизация не сразу прервала устную передачу. В течение нескольких поколений после официального крещения люди продолжали рассказывать мифы, петь песни и совершать обряды, которые церковь считала языческими. Исландские саги, записанные в XIII веке, содержат множество упоминаний о вёльвах, колдунах и людях, обладавших сверхъестественными способностями. Эти упоминания не всегда осуждаются; иногда они подаются с явной симпатией. «Сага о Гисли», одного из самых ранних исландских повествований, рассказывает о герое, который не был христианином, но чьи поступки оцениваются в саге с уважением, а не с осуждением. Эта двойственность отношения к языческому прошлому характерна для исландской литературы XIII века, когда христианство уже было официальной религией, но память о язычестве ещё не угасла.
Скальды и вёльвы представляли две разные модели отношения к космосу. Скальд был профессионалом, чьё искусство служило прежде всего социальным целям: прославлению правителя, утверждению репутации, сохранению исторической памяти. Вёльва была фигурой, чья власть проистекала из её способности пересекать границы между мирами. Скальдическая поэзия была публичной, вёльва действовала в более интимном кругу, хотя её предсказания могли иметь значение для всего сообщества. Обе традиции внесли вклад в сохранение космологических знаний, но сделали это разными способами. Скальды зафиксировали мифологические сюжеты в форме, которая позволяла им пережить века, даже когда их религиозное содержание было забыто. Вёльвы сохранили практику, которая, будучи запрещённой, ушла в подполье и оставила следы в фольклоре, в обычаях и в представлениях о мире, которые не всегда осознавались как языческие.
Когда Снорри Стурлусон и автор «Прорицания вёльвы» записывали свои тексты, они имели дело с традицией, которая уже утратила свою живую основу. Но эта традиция не была мёртвой. Она существовала в памяти людей, в песнях, которые продолжали петь, в обычаях, которые продолжали соблюдать. Запись была актом сохранения, но одновременно и актом преобразования. Устная традиция, перенесённая на пергамент, переставала быть текучей и становилась фиксированной. То, что раньше могло меняться от исполнения к исполнению, теперь застывало в одной версии. Эта фиксация была необходима для сохранения, но она же означала утрату той вариативности, которая была неотъемлемой частью устной культуры. Космология, дошедшая до потомков в записях XIII века, — это не живая традиция, а её слепок, сделанный в момент, когда традиция уже начала умирать.
Глава 11. «Старшая Эдда»: Codex Regius и его космогоническое ядро
Рукопись, известная сегодня как Codex Regius («Королевский кодекс», шифр GKS 2365 4to), была найдена в 1643 году исландским епископом Бриньольвом Свейнссоном. Она содержала сорок пять листов, на которых были записаны двадцать девять песней о богах и героях. Епископ, человек учёный и патриотически настроенный, приписал находку перу Сэмунда Мудрого, жившего в XI–XII веках, и это имя закрепилось за сборником в европейской науке на два столетия. Современные исследователи отвергают авторство Сэмунда, но само заблуждение показательно: исландцы XVII века уже смотрели на языческие песни как на древнее наследие, нуждавшееся в авторитетном имени, чтобы быть признанным культурной ценностью.
Сама рукопись датируется примерно 1270 годом, но песни, входящие в неё, создавались в разное время и в разных местах. Язык и стиль указывают на то, что некоторые из них восходят к IX–X векам, то есть к эпохе, когда язычество в Скандинавии было живой религией. Другие, вероятно, были сложены позже, уже в христианскую эпоху, но сохранили архаические сюжеты и образы. Codex Regius не является авторским сборником в современном смысле слова. Это антология, составленная из произведений, бытовавших в устной традиции, и сам факт их записи в XIII веке означает, что к тому времени они уже воспринимались как культурное достояние, а не как актуальное вероучение.
Десять песней Codex Regius традиционно относятся к мифологическим. Среди них «Прорицание вёльвы», «Речи Высокого», «Речи Вафтруднира», «Речи Гримнира», «Поездка Скирнира», «Песнь о Харбарде», «Песнь о Хюмире», «Перебранка Локи», «Песнь о Трюме» и «Речи Альвиса». Этот перечень не является жёстким каноном; некоторые исследователи включают в него и другие тексты, а граница между мифологическими и героическими песнями не всегда очевидна. «Песнь о Вёлунде», формально относящаяся к героическим, содержит сюжеты, связанные с альвами и их ремеслом, а «Речи Высокого» включают не только мифологические сведения, но и житейскую мудрость, которая могла бы существовать и вне языческого контекста.
Космогоническое ядро сборника сосредоточено в первых строфах «Прорицания вёльвы». Вёльва, провидица, начинает свой рассказ с воспоминания о временах, когда не было ни песка, ни моря, ни прохладных волн, ни земли, ни неба, ни травы, а лишь зияющая бездна. Это описание, скупое и точное, задаёт тон всему дальнейшему повествованию: мир возникает из пустоты, и эта пустота не является метафорой. Она мыслится как реальное состояние, предшествовавшее всякому существованию. Затем вёльва описывает, как сыны Бора, боги, подняли землю из моря и создали Мидгард. Солнце, Луна и звёзды ещё не знали своих путей, и боги дали им имена и установили порядок. Этот акт наименования имеет космологическое значение: поименовать вещь означает определить её место в мире, подчинить её закону.
Далее вёльва рассказывает о создании людей. Три бога, которых традиция отождествляет с Одином, Хёниром и Лодуром, нашли на берегу два дерева, Аска и Эмблу, и вдохнули в них жизнь. Один дал дух, Хёнир — разум, Лодур — тепло и цвет лица. Эта троица, действующая сообща, отражает представление о том, что человеческая природа не является простой и единой: она складывается из нескольких начал, каждое из которых имеет своего божественного покровителя. Человек не создан одним богом по его образу и подобию, а собран из даров разных сил, и это делает его существом сложным, способным к внутреннему конфликту и к выбору.
Центральная часть «Прорицания вёльвы» посвящена Рагнарёку. Вёльва описывает, как наступит век мечей и секир, как брат восстанет на брата, как воцарится раздор в мире. Затем наступит Фимбулвинтер, великая зима, которая будет длиться три года без лета. Волк поглотит Солнце, другой волк схватит Луну, звёзды упадут с неба. Земля содрогнётся, деревья вырвутся из почвы, горы обрушатся, и небо расколется. Из Муспельхейма придут сыны Сурта, и во главе их будет сам Сурт с пылающим мечом. Боги выйдут на последнюю битву. Один падёт от Фенрира, Тор убьёт Ёрмунганда, но сам погибнет от его яда. Фрейр будет убит Суртом, потому что у него нет того меча, который он отдал Скирниру. Локи и Хеймдалль убьют друг друга. После этого Сурт подожжёт мир, и он сгорит.
Но «Прорицание вёльвы» не заканчивается гибелью. Вёльва видит, как из моря поднимается новая земля, зелёная и прекрасная. Водопады низвергаются с гор, орёл летит над ними и ловит рыбу. Боги, пережившие гибель, собираются на поле Идавёлль, чтобы вспомнить о былом. Бальдр возвращается из Хель, и вместе с ним приходит Хёд. Наступает новый порядок, в котором нет места ни войне, ни гибели. Эта финальная часть песни вызывала бесконечные споры. Христианские параллели здесь очевидны: возрождение мира после гибели напоминает о новом небе и новой земле Апокалипсиса. Но есть и принципиальное различие. В христианской эсхатологии гибель мира и воскресение мертвых происходит по воле Бога, который судит живых и мёртвых. В скандинавской версии мир возрождается сам, без суда и без воскресения всех умерших. Бальдр возвращается, но те, кто погиб в Рагнарёке, не воскресают в том же смысле. Новый мир возникает на обломках старого, но не является его продолжением в линейном времени.
«Речи Вафтруднира» представляют иную форму космологического знания. Это состязание в мудрости между Одином, скрывающимся под именем Гагнрада, и великаном Вафтрудниром. Вопросы касаются происхождения земли и неба, солнца и луны, зимы и лета, первых существ и грядущей гибели. Ответы Вафтруднира, которые он даёт, зная, что обречён на смерть, если не сможет ответить на последний вопрос Одина, содержат сведения, которых нет в «Прорицании вёльвы». Здесь упоминаются имена коней, везущих Солнце и Луну, здесь говорится о том, что земля была создана из плоти Имира, а не просто поднята из моря. Диалогическая форма позволяет представить космологию не как монологическое откровение, а как результат испытания, в котором знание проверяется через вопрос и ответ.
«Речи Гримнира» описывают жилища богов и их атрибуты. Гримнир, под именем которого скрывается Один, рассказывает юному конунгу Агнару о Вальхалле, о её чертогах и обитателях, о ясене Иггдрасиле и о мирах, которые он соединяет. Эта песнь содержит перечень валькирий, имена воронов Одина, названия рек, текущих у корней древа. Она представляет собой не столько связный миф, сколько каталог, перечень, который в устной традиции выполнял функцию мнемонической опоры. Слушатель, запоминавший имена и названия, получал доступ к системе, в которой каждая деталь имела своё место и своё значение.
Codex Regius не является единым текстом с единой точкой зрения. Это собрание голосов, которые иногда противоречат друг другу. Вёльва в «Прорицании» видит гибель богов как неизбежную и окончательную, но затем видит и возрождение. Вафтруднир знает детали, которых нет у вёльвы, но его знание не спасает его от гибели. Гримнир перечисляет жилища богов, но не рассказывает, как они возникли. Эти расхождения не являются недостатком источника. Они отражают природу устной традиции, в которой знание не было систематизировано в единую догму, а существовало в виде множества вариантов, каждый из которых был истинным в своей ситуации и для своей аудитории. Запись в XIII веке зафиксировала один из возможных срезов этой традиции, и уже сам этот срез является ценнейшим свидетельством о том, как скандинавы мыслили мир до того, как христианские книжники придали их мыслям письменную форму.
Глава 12. «Прорицание вёльвы»: Первый полный нарратив о начале и конце мира
Ни одна песнь «Старшей Эдды» не вызывала стольких споров и не породила стольких интерпретаций, как «Прорицание вёльвы». Десять строф её начала содержат больше космогонической информации, чем все остальные мифологические песни Codex Regius («Королевский кодекс», шифр GKS 2365 4to) вместе взятые, а заключительные строфы о гибели и возрождении мира остаются предметом дискуссий, не утихающих уже полтора столетия. Песнь начинается с обращения вёльвы к Одину и ко всем «священным родам», великим и малым детям Хеймдалля, с просьбой внимать её рассказу о прошлом всех сущих, о древнем, что она помнит. Это обращение задаёт рамку всему тексту: перед читателем не авторское сочинение, а свидетельство, восходящее к существу, которое было современником начала времён.
Вёльва говорит о себе как о порождении великанов, «рождённых до века», и это указание на её происхождение имеет принципиальное значение. Она не принадлежит к роду асов и не связана с ними узами родства. Её знание идёт из той эпохи, когда богов ещё не было, и потому оно не может быть тенденциозным в пользу асов. Она помнит девять миров и девять корней, и древо предела, ещё не проросшее. Девять миров, о которых идёт речь, в момент, когда вёльва их «помнит», ещё не существуют как обитаемые пространства. Они существуют как потенция, как структура, которая должна будет наполниться содержанием. Древо, которое ещё не проросло, — это Иггдрасиль в его изначальном состоянии, до того как он стал осью мира и вместилищем девяти сфер.
Описание изначального состояния мира в «Прорицании» предельно кратко и оттого особенно выразительно. В начале времён, когда жил Имир, не было ни песка, ни моря, ни холодных волн, не было ни земли, ни небосвода, бездна зияла, и трава не росла. Это описание, в котором отсутствуют почти все элементы, которые обычно присутствуют в космогонических мифах: нет света и тьмы, нет верха и низа, нет воды и суши. Есть только бездна и Имир, существующий в этой бездне. Присутствие Имира в этом описании создаёт логическую трудность: если мир ещё не создан, то откуда взялся великан, из тела которого он будет создан? Ответ на этот вопрос «Прорицание» не даёт, но «Речи Вафтруднира» восполняют этот пробел, рассказывая о происхождении Имира из ядовитых капель Эливагар, застывших под воздействием огня Муспельхейма.
Следующая строфа вводит сынов Бора, которые подняли землю из моря и создали великолепный Мидгард. Солнце с юга светило на камни, и земля покрылась зелёной травой. Здесь в повествование входит активное начало: боги, которые не просто упорядочивают существующее, но создают новое. Сыны Бора — это Один, Вили и Ве, хотя «Прорицание» не называет их по именам. Они поднимают землю, которая уже существовала в виде некоей субстанции, но не была оформлена. Море, из которого они поднимают землю, также не является сотворённым ими; оно присутствует как данность. Космогония «Прорицания» не является креационизмом в строгом смысле слова. Мир не создаётся из ничего; он оформляется из материала, который предшествует акту творения.
Солнце, Луна и звёзды в этот момент уже существуют, но они не знают своих путей и своего места. Солнце не ведает, где его дом, звёзды не ведают, где им сиять, месяц не ведает мощи своей. Этот мотив неведения светил имеет глубокий смысл. Небесные тела существуют, но они не функционируют как упорядоченная система. Они не выполняют той роли, которую должны выполнять: не отмеряют время, не определяют сезоны, не служат ориентирами. Только после того как боги садятся на троны могущества и начинают совещаться, они дают имена ночи и её отпрыскам — вечеру, утру и середине дня, — чтобы исчислить время. Акт наименования здесь равнозначен акту творения в его функциональном аспекте. Вещь, не имеющая имени, не имеет места в мире; поименовав её, боги включают её в систему.
Затем асы встречаются на Идавёлль-поле, строят капища, куют сокровища, создают клещи и орудия. Они играют в тавлеи на лугу, и всё у них есть только из золота. Этот золотой век, описанный в строфах 7–8, завершается появлением трёх великанш из Ётунхейма. Приход великанш знаменует конец безмятежного существования богов. С этого момента в мире появляется конфликт, и космогонический нарратив сменяется рассказом о войне, обмане и грядущей гибели. То, что именно женщины-великанши нарушают золотой век, а не воинственные ётуны-мужчины, указывает на архаическую связь между женским началом и судьбой: великанши приходят не для битвы, а для того, чтобы привести в действие механизм времени, который до этого бездействовал.
Создание карликов, которому посвящены строфы 9–16, занимает в песни непропорционально большое место. Перечень имён карликов, занимающий несколько строф, может показаться современному читателю утомительным, но в устной традиции он выполнял мнемоническую функцию: имена закрепляли в памяти представление о подземном мире и его обитателях, а их количество создавало ощущение густоты и населённости этого мира. Карлики созданы из крови Бримира и кости Блаина, то есть из субстанции, связанной с телом Имира, хотя «Прорицание» не уточняет, как именно эти имена соотносятся с великаном. Снорри в «Младшей Эдде» уточняет, что карлики зародились в плоти Имира как черви, но «Прорицание» этого не говорит.
Строфы о создании людей (17–18) кратки и лишены той торжественности, которой можно было бы ожидать. Три аса — Один, Хёнир и Лодур — находят на берегу Аска и Эмблу, «бессильных», не имеющих судьбы. Они не дышат, в них нет духа, нет румянца на лицах, тепла и голоса. Один даёт им дыханье, Хёнир — дух, Лодур — тепло и румянец. Человек не создан из ничего и не вылеплен из глины, как в ближневосточных мифах. Он найден, а затем одарён качествами, которые делают его тем, чем он является. Материал, из которого он сделан, — дерево, и это роднит его с растительным миром, с Иггдрасилем, с той осью, вокруг которой вращается космос.
Центральная часть песни, посвящённая Рагнарёку, начинается с описания морального распада мира. Брат восстаёт на брата, никто не щадит ни отца, ни сына, мир погружается в раздор. Затем наступает Фимбулвинтер, великая зима, которая будет длиться три года без лета. Волк поглощает Солнце, другой волк хватает Луну, звёзды падают с неба. Земля содрогается, деревья вырываются из почвы, горы обрушиваются, небо раскалывается. Из Муспельхейма приходят сыны Сурта, и во главе их — сам Сурт с пылающим мечом. Боги выходят на последнюю битву. Один падает от Фенрира, Тор убивает Ёрмунганда, но сам гибнет от его яда. Фрейр убит Суртом, потому что отдал свой меч Скирниру. Локи и Хеймдалль убивают друг друга. Сурт поджигает мир, и он сгорает.
Но песнь не заканчивается на гибели. Вёльва видит, как из моря поднимается новая земля, зелёная и прекрасная. Водопады низвергаются с гор, орёл летит над ними и ловит рыбу. Боги, пережившие гибель, собираются на поле Идавёлль, чтобы вспомнить о былом. Бальдр возвращается из Хель, и вместе с ним приходит Хёд. Наступает новый порядок, в котором нет места ни войне, ни гибели. Финальные строфы, однако, содержат тревожную ноту: после описания блаженного нового мира вёльва видит, как «тёмный дракон, Нидхёгг, летит с тёмных вершин, несёт мёртвых под крыльями», и на этом её видение обрывается. Этот образ, появляющийся после картины возрождения, не поддаётся однозначному истолкованию. Он может означать, что новый мир также не вечен, что цикл гибели и возрождения не имеет конца. Он может быть просто концовкой видения, возвращением вёльвы в тот мир, где дракон всё ещё гложет корни. Ясности здесь нет, и сама эта неясность является частью смысла песни.
«Прорицание вёльвы» не является систематическим изложением космологии. Это поэтический текст, в котором образы следуют друг за другом по законам ассоциации и ритма, а не по законам логической последовательности. Но именно в этой ассоциативной свободе и заключается его сила. Песнь не навязывает читателю готовую картину мира; она предлагает ему фрагменты, из которых он должен собрать целое. И то, что разные читатели на протяжении столетий собирают из этих фрагментов разные целые, свидетельствует о том, что текст не утратил своей способности порождать смыслы.
Глава 13. «Речи Вафтруднира»: Диалог как форма космологической энциклопедии
Песнь, известная как «Речи Вафтруднира», построена на парадоксе. Её центральный персонаж, великан Вафтруднир, чьё имя означает «Сильно запутывающий», слывёт мудрейшим из ётунов, и именно к нему отправляется Один, чтобы проверить, кто из них двоих знает больше о происхождении и устройстве мира. Состязание в мудрости, составляющее сюжет песни, не является праздной интеллектуальной игрой. Ставка в этом споре — голова проигравшего, и это обстоятельство придаёт диалогу ту напряжённость, которая отличает его от спокойного перечисления сведений.
Песнь сохранилась в Codex Regius («Королевский кодекс», шифр GKS 2365 4to), где она следует сразу за «Прорицанием вёльвы» и «Речами Высокого», занимая третье место в собрании мифологических песней. Она записана размером льодахаттр, тем же, что и «Речи Гримнира» и «Речи Высокого», и содержит пятьдесят шесть строф. Исследователи отмечают, что в рукописи рядом с каждой строфой стоят пометки для исполнителя, и сравнение с современными ей рукописями драматических произведений из Англии и Северной Франции позволяет предположить, что песнь исполнялась более чем одним декламатором. Это наблюдение меняет представление о характере текста: перед нами не монолог скальда, а подобие драматической сцены, в которой голоса Одина и Вафтруднира чередуются, и само чередование создаёт ритм, несводимый к простому обмену информацией.
Начало песни вводит мотив, который будет определять всё дальнейшее действие. Фригг, жена Одина, пытается отговорить мужа от опасного путешествия. Она знает, что Вафтруднир силён и что мало кто возвращался из его чертога живым. Один отвечает ей с той смесью упрямства и любознательности, которая составляет одну из самых привлекательных черт его характера в эддических песнях: он много странствовал, много испытывал, много спрашивал у мудрых, и теперь хочет узнать, что ждёт его в доме Вафтруднира. Фригг желает ему удачи, и Один отправляется в путь под именем Гагнрада, что означает «Радующийся победе» или, по другой интерпретации, «Знающий судьбу». Выбор псевдонима не случаен: Один скрывает своё подлинное имя не только от великана, но и от самого себя, и это сокрытие станет условием победы в состязании.
Прибыв в чертог Вафтруднира, Один сразу приступает к делу. Он предлагает великану помериться знаниями, и Вафтруднир, следуя обычаю гостеприимства, сначала предлагает гостю сесть и отдохнуть, но затем принимает вызов. Первые шесть вопросов задаёт великан, и они касаются устройства мира. Вафтруднир спрашивает о том, как называется конь, везущий день, и конь, везущий ночь, откуда берётся река, разделяющая земли богов и великанов, как называется поле, где сойдутся боги и Сурт перед последней битвой. Один отвечает без колебаний: конь дня — Скинфакси, конь ночи — Хримфакси, река — Ивинг, поле — Вигрид. Эти ответы, точные и краткие, демонстрируют не просто эрудицию, а способность ориентироваться в космологической топографии, знать имена, которые определяют место каждой вещи в мире.
Когда очередь задавать вопросы переходит к Одину, характер диалога меняется. Один спрашивает о происхождении Имира, из тела которого был создан мир, о том, как появился первый великан, если не было ни песка, ни моря, ни холодных волн. Вафтруднир отвечает: из Эливагар брызнули ядовитые капли, они застыли и превратились в великана, и от него пошёл род ётунов. Один спрашивает о Солнце и Луне, о том, откуда они взялись и кому принадлежат. Вафтруднир отвечает, что Солнце и Луна — дети Мундильфари, и что они везут по небу колесницы, запряжённые конями, а волки преследуют их, чтобы пожрать. Один спрашивает о том, что случится с богами, когда наступит Рагнарёк, и Вафтруднир предсказывает гибель Одина в пасти Фенрира.
Каждый ответ Вафтруднира добавляет новый фрагмент к картине мира, но эта картина не складывается в единую систему. Сведения, которые сообщает великан, не всегда согласуются с тем, что рассказывает вёльва в «Прорицании». Вафтруднир говорит, что Солнце и Луна — дети смертного Мундильфари, тогда как в других источниках они мыслятся как божественные существа или как творения богов. Он предсказывает гибель Одина, но не говорит о возрождении мира. Его космология ориентирована на знание деталей, имён и названий, а не на построение связного нарратива. Это знание хранителя, который помнит перечень, но не обязательно понимает, как элементы перечня соотносятся друг с другом.
Последний вопрос Одина меняет природу состязания. Один спрашивает, что сказал Бальдр своему отцу перед тем, как его положили на погребальный костёр. Этот вопрос не имеет ответа в космологической системе. Он касается тайны, известной только Одину и мёртвому Бальдру. Вафтруднир признаёт своё поражение и произносит слова, которые исследователи считают одним из ключевых мест песни: он говорит, что никто не знает, что Один сказал своему сыну в древние дни, и что он, Вафтруднир, обречённый на смерть, рассказал о древних сказаниях и о гибели асов, а теперь измерил свою мудрость с Одином и признаёт его мудрейшим. После этого великан лишается головы, ибо таково было условие спора.
Этот финал парадоксален. Один побеждает не потому, что знает больше Вафтруднира о космологии. Он побеждает потому, что задаёт вопрос, на который может ответить только он сам. Состязание в мудрости оказывается не соревнованием в объёме знаний, а проверкой того, кто владеет тайной, недоступной даже самому сведущему из великанов. Космологическое знание, которое демонстрирует Вафтруднир, оказывается недостаточным, потому что оно не включает в себя того, что лежит за пределами системы: личного, интимного, невыразимого. Один побеждает как отец, а не как знаток, и это меняет смысл всей песни. Знание о мире, которым обладает великан, не спасает его от гибели. Тайна Одина, связанная со смертью его сына, оказывается сильнее всей космологической эрудиции.
Исследователи датируют «Речи Вафтруднира» X веком, то есть эпохой, когда христианизация Скандинавии ещё не началась. Лингвистический анализ подтверждает эту датировку, и она важна для понимания места песни в истории северной космологии. «Речи Вафтруднира» — один из наиболее архаичных текстов Codex Regius, и его диалогическая форма, возможно, восходит к ритуальному диалогу, использовавшемуся при обучении языческих жрецов. Если это предположение верно, то перед нами не просто поэтическое произведение, а фрагмент той практики передачи знания, которая существовала до появления письменности. Жрец, задававший вопросы и получавший ответы, воспроизводил космологию в акте речи, и само произнесение имён и названий было способом утверждения порядка в мире.

