
Полная версия:
Космология древних германцев и скандинавов
Тем не менее «Деяния данов» остаются важным источником для реконструкции скандинавской космологии. Саксон сохранил детали, которые Снорри опустил или изменил, и эти детали иногда оказываются древнее. Его версия истории о Бальдре, при всей её эвгемеристической обработке, содержит мотивы, которые в версии Снорри отсутствуют: соперничество за женщину, поединок, нарушенный обет. Эти мотивы могли быть частью более ранней традиции, которую Снорри либо не знал, либо счёл несущественной для своей цели. Саксон, писавший для датского двора, имел доступ к иным источникам, чем исландский законоговоритель, и его текст позволяет увидеть, насколько разнообразной была традиция, которую мы называем скандинавской мифологией.
Различия между Снорри и Саксоном указывают на фундаментальную проблему изучения языческой космологии. Не существует единой, канонической версии скандинавских мифов. Существуют версии, зафиксированные разными авторами в разных целях, и каждая из этих версий отражает не только древнюю традицию, но и обстоятельства её записи. Снорри и Саксон жили в одно время, но в разных странах и в разных культурных контекстах, и их тексты, при всей их ценности, не могут рассматриваться как взаимодополняющие части единого целого. Они являются свидетельствами о том, как скандинавы и датчане XIII века помнили своё языческое прошлое, а не о том, каким это прошлое было на самом деле.
Глава 19. «Деяния данов» и латинская традиция: Что видели христианские хронисты
Саксон Грамматик и Снорри Стурлусон были современниками, но их разделяло не только море, но и принципиально разное отношение к материалу. Снорри писал на древнеисландском для исландцев, его целью было сохранить поэтическое искусство скальдов, а мифология служила инструментом для объяснения кеннингов. Саксон писал на латыни для датского архиепископа и образованной европейской аудитории, его целью было прославить датский народ и вписать его историю в универсальную хронику, подобную трудам римских историков. Это различие целей определило и различие методов. Снорри систематизировал мифы, Саксон их эвгемеризировал. Снорри рассказывал о богах как о персонажах поэзии, Саксон превращал их в смертных правителей и чародеев, чьи деяния были искажены последующей традицией.
Эвгемеризм, названный по имени греческого философа IV века до нашей эры Эвгемера, утверждавшего, что боги — это обожествлённые древние цари и герои, был стандартным инструментом средневековых хронистов для объяснения языческих религий. Христианский автор не мог признать реальность Одина или Тора, но он не мог и просто отмахнуться от традиции, которая занимала важное место в истории его народа. Эвгемеризм предлагал компромисс: боги существовали, но не как боги, а как люди, обладавшие необычайными способностями и впоследствии обожествлённые невежественными потомками. Саксон использует этот приём последовательно и с явным удовольствием, описывая Одина как хитрого обманщика, который внушил простодушным северянам мысль о своей божественности.
Эта позиция имеет важное следствие для реконструкции космологии. Если боги — это люди, то и мир, в котором они действуют, не является космосом в мифологическом смысле. Он становится сценой исторических событий, пусть и отдалённых во времени. Саксон не рассказывает о создании мира из тела Имира, потому что для него это не космогония, а вымысел, недостойный включения в исторический труд. Он упоминает о богах лишь постольку, поскольку они были правителями Дании в древности, и их деяния интересуют его как исторические прецеденты, а не как космологические истины. В результате «Деяния данов» содержат множество мифологических сюжетов, но лишены той связной космологической рамки, которая присутствует в «Младшей Эдде».
История Бальдра в изложении Саксона иллюстрирует этот подход наилучшим образом. У Снорри Бальдр — сын Одина и Фригг, светлый бог, чья смерть становится предвестием Рагнарёка. Боги берут клятву со всех вещей не вредить ему, и только омела остаётся в стороне. Локи делает из омелы стрелу и вкладывает её в руку слепого Хёда, который убивает Бальдра, не зная, что делает. У Саксона Бальдр — полубог, сын Одина и смертной женщины, и его смерть является результатом соперничества между Хёдом и другими претендентами на руку прекрасной Нанны. Хёд убивает Бальдра в открытом бою, а не с помощью обмана, и мотив убийства связан с ревностью и честью, а не с космическим конфликтом.
Это расхождение не означает, что одна версия истинна, а другая ложна. Оно означает, что миф о Бальдре существовал в разных вариантах, и каждый автор выбрал тот, который соответствовал его целям. Снорри нужен был миф, объясняющий кеннинги и вписывающийся в эсхатологическую схему, в которой смерть Бальдра предвещает Рагнарёк. Саксону нужна была история, которая могла быть изложена как деяние древних героев и которая соответствовала его представлению о датской истории как о череде войн и подвигов. Бальдр Саксона — воин, а не страдалец; его смерть — поражение в бою, а не космическая трагедия. Эта версия, при всей её эвгемеристической обработке, может содержать мотивы, которые в версии Снорри отсутствуют, и потому она ценна не как искажение истины, а как свидетельство о разнообразии традиции.
Саксон сохранил и другие сведения, которых нет у Снорри. Он рассказывает о путешествии Тора к Гейррёду, о войне асов и ванов, о многих подвигах Одина, но его изложение лишено той систематичности, которая отличает «Младшую Эдду». Саксон пишет историю, а не космологию, и его интересуют события, а не структуры. Когда он упоминает о том, что Один жил в Византии или что Тор был сыном Приама, он следует эвгемеристической традиции, восходящей к античным авторам, и его свидетельства о языческих верованиях датчан приобретают характер исторических анекдотов, а не религиозных истин. Тем не менее эти анекдоты содержат детали, которые позволяют судить о том, каким видели мир датчане до христианизации, и эти детали иногда расходятся с исландской версией настолько, что заставляют усомниться в существовании единой «скандинавской мифологии» как целостной системы.
Латинская традиция, к которой принадлежит Саксон, имеет ещё одну особенность, важную для истории космологии. Хронисты, писавшие на латыни, находились под влиянием античной учёности, и эта учёность накладывала отпечаток на их изложение северных мифов. Когда Саксон описывает Одина, он сравнивает его с Юпитером или Меркурием, и это сравнение не просто литературный приём. Оно вносит в описание северного бога те черты, которые были свойственны римским божествам, и тем самым искажает его облик. Один Саксона — это не только скандинавский Один, но и римский Меркурий, каким его видели средневековые читатели латинских текстов. Аналогичным образом Тор сравнивается с Геркулесом, и это сравнение, восходящее ещё к Тациту, продолжает жить в «Деяниях данов», хотя за ним стоит уже не римская интерпретация, а книжная традиция, передававшаяся из века в век.
Это постоянное сравнение с римскими богами имеет и обратный эффект. Оно позволяет увидеть, какие черты северных божеств казались христианским авторам наиболее важными и узнаваемыми. Один ассоциируется с Меркурием, потому что он хитёр, красноречив и связан с торговлей и путешествиями. Тор ассоциируется с Геркулесом, потому что он силён и сражается с чудовищами. Фрейр, которого Адам Бременский называет Фрикко, ассоциируется с Приапом или с римским богом плодородия, потому что его культ имел явно выраженную сексуальную составляющую. Эти ассоциации не являются точными переводами, но они указывают на те функции богов, которые были замечены внешними наблюдателями и которые, вероятно, занимали важное место в живом культе.
«Деяния данов» сохранили также свидетельства о культовых практиках, которых нет в исландских источниках. Саксон описывает жертвоприношения в Упсале, о которых сообщает и Адам Бременский, и эти описания, при всей их возможной тенденциозности, дают представление о том, как языческие обряды воспринимались христианскими наблюдателями. Адам рассказывает, что в храме Упсалы стояли статуи Тора, Одина и Фрейра, и что Тор занимал центральное место, а два других бога сидели по бокам. Эта иерархия, в которой Тор оказывается главным богом, расходится с исландской традицией, где Один занимает верховное положение. Возможно, в Швеции культ Тора действительно был более влиятельным, чем культ Одина, и это различие отражает региональные особенности скандинавского язычества, которые исландские источники, ориентированные на Одина, могли сгладить или игнорировать.
Латинская традиция даёт не просто параллельную версию скандинавской космологии. Она даёт иную перспективу, из которой видны те аспекты язычества, которые исландские авторы, писавшие для исландцев, могли считать само собой разумеющимися и потому не заслуживающими упоминания. Саксон и Адам фиксируют внешний взгляд на северную религию, и этот взгляд, при всей его предвзятости, позволяет увидеть то, что изнутри было невидимым. Космология, рекоснструированная из латинских источников, отличается от космологии, рекоснструированной из исландских текстов, и это различие само по себе является важным свидетельством о сложности и многогранности языческой традиции, которая не была единой системой, а существовала во множестве вариантов, каждый из которых имел свою логику и свои основания.
Глава 20. Рунические надписи и скальдические висы: Фрагменты космологии вне Эдды
Эдды и «Деяния данов» представляют собой вершину письменной фиксации северной космологии, но они не исчерпывают её. За пределами этих монументальных текстов существует обширный корпус источников, которые, будучи созданы в иных целях и в иных обстоятельствах, сохранили крупицы космологического знания, не вошедшие в систематические своды. Рунические надписи на камнях, скальдические висы, вкраплённые в саги, и отдельные строфы, сохранившиеся в позднейших компиляциях, образуют тот разрозненный фон, без которого картина северной космологии была бы неполной.
Рунические камни эпохи викингов, разбросанные от Швеции до Гренландии, чаще всего являются памятниками по умершим. Их стандартная формула — «X воздвиг этот камень по Y, своему отцу/брату/сыну» — не оставляет места для космологических откровений. Однако некоторые надписи выходят за пределы этой формулы, и их отклонения от нормы представляют особый интерес. Камень из Рёка в Эстергётланде, датируемый примерно 800 годом, содержит самый длинный из известных рунических текстов, и его содержание до сих пор вызывает споры. Упоминания о «великане», о «тридцати конунгах» и о «жертвоприношениях» позволяют некоторым исследователям усматривать в нём отголоски мифологических сюжетов, хотя связная интерпретация остаётся недостижимой. Камень из Спарлёсы в Вестергётланде содержит изображение сцены, которую традиционно интерпретируют как гибель Бальдра, хотя сама надпись не упоминает этого имени. Изображения на рунических камнях — змеи, образующие петли, всадники, корабли, сцены с несколькими фигурами — часто остаются нерасшифрованными, и их космологическое значение восстанавливается лишь путём сопоставления с эддическими текстами, что создаёт риск замкнутого круга в аргументации.
Скальдическая поэзия представляет иную проблему. Скальды были профессионалами, чьё искусство служило конкретным социальным целям: прославлению правителя, утверждению репутации, фиксации исторических событий. Космологические сюжеты в их висах появляются не ради их самих, а как материал для кеннингов или как фон для сравнения. Когда скальд X века описывает щит, украшенный сценами из мифов, он перечисляет эти сцены, но не рассказывает их. Слушатель, знакомый с традицией, понимал намёк; современный исследователь, утративший эту традицию, вынужден реконструировать её по крупицам. Тем не менее отдельные висы сохранили детали, которых нет в Эддах. «Драпа о Рагнаре» Браги Старого, одного из древнейших скальдов, чьи произведения дошли до нас, содержит описание щита, на котором изображены сцены из сказания о Торе и Ёрмунганде, и это описание позволяет судить о том, как миф функционировал в изобразительном искусстве и в поэтическом пересказе.
Отдельного внимания заслуживают висы, сохранившиеся в «Круге Земном» Снорри и в других сагах, которые не вошли в «Младшую Эдду». Снорри, создавая свою систематизацию, отбирал материал в соответствии с целями учебника для скальдов, и многое осталось за пределами этого отбора. Висы, цитируемые в сагах о древних временах, иногда содержат космологические сведения, которые Снорри либо не знал, либо счёл несущественными. «Сага о Хервёр» содержит «Песнь о Хервёр», в которой упоминаются события, предшествующие Рагнарёку и следующие за ним, и эти упоминания расходятся с версией «Прорицания вёльвы» в деталях. «Сага о Вёльсунгах», хотя и посвящена героическим сказаниям, содержит пророчество о гибели богов, вложенное в уста умирающей женщины, и это пророчество имеет параллели в эддических песнях, но не тождественно им.
Рунические надписи и скальдические висы не складываются в связную космологическую систему. Они представляют собой фрагменты, которые иногда подтверждают, иногда дополняют, а иногда и противоречат тому, что известно из Эдд. Их ценность заключается именно в этой фрагментарности. Систематические своды Снорри и автора «Прорицания вёльвы» неизбежно навязывают материалу определённую логику, определённую последовательность, определённый отбор. Фрагменты, сохранившиеся вне этих сводов, позволяют увидеть традицию в её естественном состоянии — разрозненную, вариативную, не приведённую к единому знаменателю. Космология древних скандинавов не была системой в том смысле, в каком системой является современный научный трактат. Она была совокупностью знаний, практик и представлений, которые могли сосуществовать, не согласуясь друг с другом, и именно эта несистематичность является её наиболее аутентичной чертой.
Глава 21. Гинунгагап: Пустота как исходное состояние мира
Слово «Гинунгагап» встречается в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона и в «Прорицании вёльвы», но его значение остаётся предметом дискуссий. Буквальный перевод — «зияющая бездна» или «пустота, населённая великанами» — не передаёт всей сложности понятия, которое обозначает не просто отсутствие чего-либо, а особое состояние мира, предшествующее всякому существованию. Снорри помещает Гинунгагап в центр космогонической схемы: на севере от неё лежит Нифльхейм, мир холода и тумана, на юге — Муспельхейм, мир огня и жара. Из взаимодействия этих двух противоположных начал, происходящего в пространстве Гинунгагап, возникает первое живое существо — великан Имир.
Такая схема предполагает, что пустота не является абсолютным ничто. Она есть пространство, в котором возможно взаимодействие, и само это взаимодействие становится источником жизни. Ледяные реки Эливагар, текущие из Нифльхейма, достигают Гинунгагап и там встречаются с искрами, летящими из Муспельхейма. Яд, содержащийся в водах Эливагар, застывает под воздействием жара, и из этого застывшего вещества возникает Имир. Пустота выполняет функцию посредника: она не создаёт и не уничтожает, но позволяет противоположностям встретиться и породить нечто новое. Эта модель космогенеза радикально отличается от креационистских моделей, в которых мир создаётся волей единого творца из ничего. Здесь нет творца, есть процесс, разворачивающийся в пространстве, которое само по себе не является ни субъектом, ни объектом.
Снорри, описывая Гинунгагап, использует слово, которое в древнеисландском языке связано с понятием «зевать», «разверзаться». Это указывает на образ, а не на абстракцию. Пустота мыслится как разверзшаяся пасть, как отверстие, в которое нечто проваливается или из которого нечто появляется. Такой образ имеет параллели в других индоевропейских космогониях: греческий Хаос, от которого происходит всё сущее, также обозначает зияющую пропасть, а не просто отсутствие порядка. Но если греческий Хаос порождает богов и мир через серию поколений, то Гинунгагап порождает только материал, из которого боги впоследствии создают мир. Различие существенно: в греческой традиции космос возникает из хаоса естественным путём, в скандинавской — из материала, возникшего в пустоте, но оформленного богами. Пустота не является творцом; она является условием возможности творения.
В «Прорицании вёльвы» описание изначального состояния мира не использует слова «Гинунгагап», но передаёт то же представление через отрицания. Не было ни песка, ни моря, ни холодных волн, не было ни земли, ни небосвода, бездна зияла, и трава не росла. Это описание строится по принципу исключения: перечисляется то, чего не было, и через это перечисление создаётся образ того, что было. То, что было, не имеет имени и не поддаётся описанию в положительных терминах. Оно может быть обозначено только как отсутствие всего остального. Пустота в «Прорицании» не персонифицирована и не локализована; она предшествует всякой локализации и всякой персонификации. Имир, который в этой пустоте существует, также не описан; он просто есть, и его существование не объясняется.
Философский смысл этой космогонической схемы заключается в том, что мир не имеет абсолютного начала. Он возникает из взаимодействия сил, которые сами не были созданы. Нифльхейм и Муспельхейм существуют до всякого творения, и их существование не объясняется. Гинунгагап существует до всякого творения, и её существование также не объясняется. Боги, которые впоследствии создают мир из тела Имира, не создают ни Имира, ни материалы, из которых он состоит, ни пространство, в котором он находится. Они оформляют то, что уже есть, и их творческая деятельность ограничена тем материалом, который они получили. Эта ограниченность богов является одной из ключевых особенностей скандинавской космологии. Боги не всемогущи; они не создают мир из ничего и не контролируют силы, которые этот мир породили. Они могут лишь упорядочивать то, что возникло без их участия, и это упорядочивание всегда неполно и всегда обратимо.
Гинунгагап является не только космогоническим понятием, но и метафорой того предела, за который не может выйти божественное могущество. Пустота, из которой возник мир, остаётся пустотой и после того, как мир создан. Она не заполняется; она лишь отодвигается на периферию, в те области, где кончается порядок и начинается хаос. Утгард, внешний мир, населённый великанами и чудовищами, является продолжением Гинунгагап в пространстве. Рагнарёк, в ходе которого мир возвращается в состояние хаоса, является её возвращением во времени. Пустота не была преодолена творением; она была лишь временно оттеснена, и её возвращение неизбежно.
Глава 22. Нифльхейм и Муспельхейм: Ледовитый север и огненный юг
Противопоставление льда и огня, лежащее в основе скандинавской космогонии, имеет не только географический, но и метафизический смысл. Нифльхейм, чьё название означает «обитель тумана» или «тёмный мир», расположен на севере, за пределами обитаемого пространства. Муспельхейм, «обитель огня» или «дом Муспеля», расположен на юге, также за пределами мира, созданного богами. Эти два региона существуют до начала творения и являются источником тех сил, из взаимодействия которых возникает первое живое существо. Снорри описывает их в «Видении Гюльви» как две противоположные области, разделённые зияющей бездной Гинунгагап, и эта пространственная схема имеет глубокий смысл.
Нифльхейм в «Младшей Эдде» характеризуется прежде всего наличием источника Хвергельмир, из которого вытекают двенадцать рек, называемых Эливагар. Эти реки несут воды, насыщенные ядом, и когда они достигают Гинунгагап, этот яд застывает, превращаясь в ледяные глыбы. Холод Нифльхейма не является просто отсутствием тепла; это активная сила, которая замораживает, останавливает, фиксирует. В «Прорицании вёльвы» Нифльхейм не упоминается по имени, но его присутствие ощущается в описании изначального состояния мира, где не было ни песка, ни моря, ни холодных волн. Холодные волны, которых не было, — это волны Эливагар, и их отсутствие в описании вёльвы указывает на то, что даже они ещё не существовали в той форме, в какой они известны Снорри.
Муспельхейм описывается Снорри как светящаяся, пылающая область, которую невозможно пересечь тем, кто не является её обитателем. Его населяют сыны Муспеля, огненные существа, которые в конце времён выйдут из своего мира и примут участие в гибели богов. Предводитель этих существ, Сурт, чьё имя означает «чёрный» или «тёмный», держит в руке пылающий меч, и в Рагнарёке он сожжёт мир. Огонь Муспельхейма является не только космогонической силой, но и эсхатологической. Он участвует в создании мира и в его уничтожении, и в этом проявляется цикличность, которая характерна для скандинавской космологии в целом.
Противопоставление Нифльхейма и Муспельхейма имеет параллели в других индоевропейских традициях. В иранской космологии мир также делится на области холода и жара, и взаимодействие этих противоположностей порождает жизнь. В греческой традиции противопоставление огня и льда не играет столь заметной роли, но идея взаимодействия противоположных начал как источника космогенеза присутствует у досократиков. Скандинавская версия отличается тем, что оба региона существуют до творения и не созданы богами. Они являются первичными данностями, и их взаимодействие не направляется никакой волей. Боги появляются позже, и они не контролируют ни Нифльхейм, ни Муспельхейм. Даже Один, всеотец, не может предотвратить выход сынов Муспеля в конце времён.
Эта ограниченность божественной власти имеет важные следствия для понимания скандинавской религии. Боги не являются творцами мира в том смысле, в каком творцом является Бог в авраамических религиях. Они являются устроителями мира, которые упорядочивают то, что возникло без их участия, и их порядок всегда неполон и всегда уязвим. Нифльхейм и Муспельхейм остаются за пределами этого порядка, и их существование напоминает о том, что мир богов и людей является лишь островом в океане хаоса, который никогда не был полностью укрощён.
Снорри, описывая эти два региона, использует язык, который позволяет предположить, что он опирался на традицию, не дошедшую до нас в других источниках. Его описание источника Хвергельмир и рек Эливагар, его упоминание о сынах Муспеля и их предводителе Сурте — всё это детали, которые отсутствуют в «Прорицании вёльвы» и в других песнях «Старшей Эдды». Возможно, Снорри имел доступ к устным традициям, которые не были записаны до него, или к письменным источникам, которые не сохранились. В любом случае, его изложение является единственным связным описанием этих двух регионов, и оно позволяет увидеть, что скандинавская космогония мыслила мир не как творение, а как результат взаимодействия сил, предшествующих всякому творению.
Глава 23. Имир: Первое существо и его необычное размножение
Имир, чьё имя связано с древнеисландским словом «двойной» или «близнец», является первым живым существом в скандинавской космогонии. Он возникает из застывших вод Эливагар в пространстве Гинунгагап, и его появление не объясняется никакой волей и никаким замыслом. Он просто есть, и его существование является таким же первичным фактом, как существование Нифльхейма и Муспельхейма. Снорри в «Видении Гюльви» рассказывает, что Имир был великаном, и что от него пошёл род инеистых великанов, но он не объясняет, как именно Имир возник. В «Прорицании вёльвы» Имир упоминается как современник начала времён, но и там его происхождение не раскрывается.
Необычность размножения Имира заключается в том, что он не имел пары. Снорри сообщает, что когда Имир спал, из его пота под мышками возникли мужчина и женщина, а одна нога зачала с другой ногу, и от этого родился сын. Эта деталь, которая может показаться странной или даже комической современному читателю, имеет глубокий мифологический смысл. Размножение Имира не требует партнёра; оно происходит через разделение его собственного тела, через почкование, через выделение частей, которые становятся самостоятельными существами. Имир является самодостаточным существом, которое не нуждается в другом для продолжения рода. Эта самодостаточность, однако, не делает его всемогущим. Он не создаёт мир; он только порождает других великанов, которые впоследствии будут убиты богами.
Способ размножения Имира имеет параллели в других мифологиях. В индийской традиции Пуруша, первое существо, также порождает всё сущее через разделение своего тела, хотя в его случае разделение совершается богами, а не происходит самопроизвольно. В греческой традиции Уран и Гея порождают титанов через союз, а не через самооплодотворение. Скандинавская версия уникальна тем, что Имир размножается, не имея партнёра, и это подчёркивает его архаичность. Он принадлежит к тому порядку существования, в котором ещё не установлены различия между полами, между субъектом и объектом, между собой и другим. Он является существом до всякой дифференциации, и его размножение через выделение частей тела отражает эту недифференцированность.

