Читать книгу Космология древних германцев и скандинавов (VUS HAAR) онлайн бесплатно на Bookz
Космология древних германцев и скандинавов
Космология древних германцев и скандинавов
Оценить:

4

Полная версия:

Космология древних германцев и скандинавов

VUS HAAR

Космология древних германцев и скандинавов

Пролог

Книга, лежащая перед читателем, начинается не с ответа, а с вопроса, который человек задаёт себе с тех пор, как научился смотреть вверх. Что было до того, как всё стало? Северные народы Европы отвечали на этот вопрос не единожды и не одинаково. Их ответы рассыпаны по песням, записанным в Исландии спустя двести с лишним лет после официального принятия христианства, по латинским сочинениям датских хронистов, по наскальным изображениям бронзового века и по орнаментам на золотых брактеатах эпохи Великого переселения. Восстановить из этого разнородного материала связную картину — задача столь же увлекательная, сколь и рискованная.

Риск заключается в том, что почти все письменные источники, которыми располагает исследователь северной космологии, созданы христианами. Снорри Стурлусон, автор «Младшей Эдды», был не только поэтом и законоговорителем, но и человеком, получившим образование под влиянием латинской учёности. Его великолепная систематизация мифа о сотворении мира, о девяти мирах и о Рагнарёке — это одновременно и сокровищница древнего знания, и конструкция, несущая на себе отпечаток средневековой европейской мысли. То же можно сказать о «Прорицании вёльвы», центральном тексте «Старшей Эдды»: его космогоническое ядро, несомненно, восходит к языческой древности, но сама песнь дошла до нас в записи XIII века, и вопрос о том, где кончается архаическая традиция и начинается книжная учёность её записавшего, остаётся открытым.

И всё же за этим наслоением просвечивает нечто удивительно цельное. Северный космос не похож на аккуратно построенный дом. Он скорее напоминает поле битвы, на котором порядок постоянно отвоёвывается у хаоса и никогда не утверждается окончательно. В начале не было ничего, кроме зияющей пустоты — Гинунгагап. К северу от неё лежал Нифльхейм, мир льда и тумана, к югу — Муспельхейм, мир огня. Из встречи холода и жара, из тающих ядовитых вод Эливагар возникло первое живое существо — великан Имир. Из его тела боги создали землю, море, горы и небесный свод. Мидгард, мир людей, был отгорожен от мира великанов бровями Имира, и эта стена обозначила границу, за которой начиналась территория неподвластных человеку сил.

Всё в этой картине держится на напряжении. Ясень Иггдрасиль, соединяющий девять миров, постоянно подвергается нападению: дракон Нидхёгг гложет его корни, олени объедают ветви, а белка Рататоск снуёт между орлом на вершине и змеем внизу, разнося перебранку. Норны у источника Урд ткут судьбы, но их полотно не вечно. Рагнарёк не отменяется молитвами и не отсрочивается жертвами. Боги знают о его приближении и всё равно идут навстречу гибели, потому что иначе нельзя. Эта готовность знать свой конец и не отступать от него — пожалуй, самая поразительная черта северной космологической традиции, отличающая её от большинства средиземноморских и ближневосточных систем, где праведность или благочестие даруют спасение.

Но не только эсхатология делает эту традицию особенной. Взгляд древних германцев и скандинавов на небесные тела, на затмения, на приливы и на смену времён года был взглядом практиков, мореходов и земледельцев, для которых небо служило не предметом отвлечённого созерцания, а рабочим инструментом. Солнце и Луна не просто светили — они были преследуемы волками, их пути определяли сроки сева и жатвы, а их исчезновение во время затмения воспринималось как momentary торжество враждебных сил, которое можно было предотвратить шумом и криком. Звёзды, неподвижные в своём вращении вокруг Полярной звезды, давали викингам ориентир в открытом море задолго до появления компаса. Млечный Путь, который в северных источниках именуется «дорогой зимнего пути», вёл путников через ночной ландшафт.

Эта книга не ставит своей целью доказать, что древние скандинавы обладали научной астрономией в современном смысле слова. Скорее наоборот: она показывает, насколько иными были вопросы, которые они задавали небу, и насколько иными были ответы, которые они получали. Для человека каменного века, чьи потомки заселили Скандинавию, Солнце было не газовым шаром, а живым существом, которое можно было напугать или умилостивить. Для морехода эпохи викингов Полярная звезда была не раскалённой сферой, а точкой опоры в мире, где всё остальное двигалось и менялось. Космология была неотделима от жизни, а миф — от практики.

В последующих главах предстоит пройти долгий путь: от первых свидетельств о германских племенах у Тацита и Цезаря через археологию ясторфской культуры к эпохе викингов, когда устная традиция достигла наивысшего расцвета, а затем была записана. Предстоит разобрать по частям «Прорицание вёльвы» и «Видение Гюльви», сопоставить версии Саксона Грамматика с эддическими, проследить, как христианские книжники сохраняли и одновременно искажали языческое наследие. Предстоит рассмотреть устройство каждого из девяти миров, природу богов и великанов, механику затмений и приливов, календарные праздники и технику гадания. И наконец — подойти к тому моменту, когда мир, согласно пророчеству вёльвы, рухнет, чтобы возродиться вновь или не возродиться вовсе: разные источники расходятся в этом вопросе, и это расхождение само по себе является ценнейшим свидетельством.

Настоящая работа не претендует на то, чтобы дать окончательные ответы. Древняя традиция сопротивляется окончательности. Её сила именно в многозначности, в способности вмещать несовместимые версии, в готовности оставить пустоту там, где современный ум требует заполнить её любой ценой. Гинунгагап не был заполнен до конца даже богами. Что-то всегда оставалось за пределами их власти, и это «что-то» в конечном счёте погубило их мир. Книга, которую держит в руках читатель, посвящена этому миру — его началу, его устройству и его концу, насколько о них можно судить по тому, что уцелело.

Глава 1. Границы Ойкумены: Ареал расселения германских племён и проблема прародины

Земли, которые римляне называли Германией, не были едины ни в языковом, ни в политическом отношении. Тацит, описавший их в конце I века, прекрасно понимал это, хотя и пользовался обобщающим именем, введённым Юлием Цезарем полутора столетиями раньше. Цезарь, столкнувшись с отрядами Ариовиста, обозначил Рейн как границу между галлами и германцами, и это географическое различение надолго определило римский взгляд на варварский север. Однако за Рейном жили не только те, кого сегодня назвали бы германцами в строгом смысле слова. Там были кельтские и славянские группы, а границы расселения племён постоянно сдвигались под давлением войн, перенаселения и климатических изменений.

Археология даёт более надёжную опору, чем античная этнографическая традиция. Ясторфская культура, названная по могильнику близ деревни Ясторф в Нижней Саксонии, охватывает период с VI по I век до нашей эры. Она выросла из культуры северного бронзового века и характеризуется прежде всего трупосожжениями в обширных урновых полях. На ранних этапах своего существования ясторфский ареал ограничивался территорией современного Шлезвиг-Гольштейна и северной части Нижней Саксонии, но затем расширился в сторону Гарца, Тюрингии и нижнего Рейна. Эта экспансия происходила на фоне угасания континентальной кельтской культуры, и в какой-то момент носители ясторфских традиций заняли пространства, оставленные или ослабленные их западными соседями.

Вопрос о прародине германцев остаётся одним из самых дискуссионных в европейской предыстории. Скандинавский полуостров и прилегающие к нему датские острова долгое время рассматривались как исходная точка расселения. Снорри Стурлусон в «Круге Земном» рассказывает о переселении Одина и асов из Азии на север, и эта средневековая легенда долгое время воспринималась как отголосок реальных миграций. Современная наука относится к таким свидетельствам с осторожностью: Снорри писал в XIII веке и стремился вписать скандинавскую древность в библейскую и античную хронологию, а не воспроизвести подлинную историю переселений бронзового века. Тем не менее связь между скандинавским и континентальным германским миром несомненна. Северные германцы, предки данов, свеев и гаутов, говорили на диалектах, близких к тем, что звучали в Ютландии и на балтийском побережье, и их мифологические представления обнаруживают глубокое родство.

К началу нашей эры германский мир уже не был монолитным. На нижнем Рейне жили батавы и фризы, в низовьях Эльбы — хавки и саксы, в глубине континента — свевы, семноны и лангобарды. Готы, о которых Иордан написал в VI веке пространное сочинение, к этому времени уже покинули Скандинавию и продвигались к Чёрному морю. Иордан сообщает, что готы вышли из Скандзы, как он называет Скандинавию, и высадились близ устья Вислы, откуда началось их движение на юг. Это свидетельство, при всей его литературной обработанности, отражает реальные миграционные процессы, которые в конечном счёте привели к падению Западной Римской империи.

Космологические представления этих народов невозможно понять в отрыве от их географического опыта. Люди, жившие на берегах холодного моря, видевшие ледники на севере и бескрайние леса на юге, представляли себе мир иначе, чем обитатели средиземноморских городов. Гинунгагап, зияющая пустота, из которой возникло всё сущее, — это не абстракция, а образ, вырастающий из опыта северной зимы, когда земля и море сливаются в сером сумраке, а граница между твёрдым и текучим исчезает. Огонь Муспельхейма, противостоящий льду Нифльхейма, — это не только эсхатологическая сила, но и воспоминание о вулканических ландшафтах Исландии, которые северные переселенцы узнали, обживая остров в IX веке.

Границы германского мира не совпадали с границами распространения германских языков. В эпоху Великого переселения народов готы, вандалы и лангобарды прошли через полконтинента, оставив после себя топонимы и фрагменты материальной культуры, но их язык не сохранился нигде, кроме нескольких страниц готской Библии, переведённой Вульфилой в IV веке. Северные германцы, напротив, остались на своей территории и сохранили не только язык, но и значительную часть мифологического наследия. Исландия, заселённая в IX–X веках выходцами из Норвегии и с британских островов, стала тем местом, где устная традиция дождалась письменной фиксации. Именно там, вдали от континентальных войн и церковных реформ, «Прорицание вёльвы» и «Видение Гюльви» обрели ту форму, в которой они дошли до наших дней.

Ареал расселения — это не просто пространство на карте. Для древних германцев земля, на которой они жили, была частью космоса, а не нейтральным фоном исторических событий. Мидгард, мир людей, был окружён внешним морем, за которым лежали земли великанов и чудовищ. Горы, реки и леса имели своих духов-хранителей, а границы поселений охранялись не только частоколами, но и ритуальными средствами. Когда скандинавские переселенцы прибывали в Исландию, они приносили с собой не только скот и утварь, но и представление о том, что новый остров нужно вписать в уже существующую космологическую схему. Столбы с изображением Тора, которые выбрасывались за борт перед высадкой и указывали место для поселения, были не просто навигационным приёмом, а актом подчинения незнакомой земли богам, чьи имена были известны с детства.

Римские авторы, описывая германцев, неизменно отмечали их воинственность и пренебрежение к смерти. Тацит рассказывает о том, что германцы считают позором пережить своего вождя в бою, и эта этика, какой бы идеализированной она ни была в его изложении, находит подтверждение в археологии — в богатых погребениях с оружием, в следах массовых жертвоприношений на болотах Дании. Но за воинственностью стояло определённое отношение к судьбе. Человек, который знает, что его жизнь в любой момент может быть прервана, иначе смотрит на звёзды и на богов. Норны, прядущие нить судьбы у источника Урд, не оставляют места для иллюзий о всемогуществе человеческой воли. Даже Один, всеотец и победитель великанов, знает, что его ждёт гибель в пасти Фенрира, и не пытается её избежать.

Географическое положение германских племён на периферии античного мира сыграло решающую роль в сохранении их космологических представлений. Римляне, чья мифология к началу нашей эры была почти полностью литературной, смотрели на северных варваров с любопытством и высокомерием. Но именно эта периферийность позволила германцам сохранить в неприкосновенности ту картину мира, которая в средиземноморском регионе была вытеснена философскими системами и государственной религией. Когда Снорри Стурлусон в XIII веке записывал рассказы о сотворении мира и Рагнарёке, он имел дело с традицией, которая, при всех неизбежных искажениях, восходила к эпохе, когда Рим ещё не был основан, а бронзовые фибулы ясторфской культуры украшались теми же спиральными узорами, что и наскальные изображения Скандинавии.

Проблема прародины не сводится к вопросу о том, откуда именно вышли германцы. Речь идёт о том, как формировалось самосознание группы, которая в какой-то момент начала отличать себя от соседей — кельтов на западе, славян на востоке, финно-угров на севере. Это различение происходило не только на уровне языка и материальной культуры, но и на уровне мифа. Общий предок, из тела которого создан мир, общий эсхатологический сценарий, общие боги, чьи имена этимологически связаны с индоевропейскими корнями, — всё это указывает на длительное совместное развитие в пределах относительно компактного ареала. Ясторфская культура и северный бронзовый век дали тот субстрат, из которого в эпоху викингов выросла космология, запечатлённая в Эддах.

К северу от границ Римской империи лежал мир, который не нуждался в письменности для сохранения знания о начале и конце времён. Знание передавалось изустно, через песни и рассказы, и в этой передаче участвовали не только поэты, но и все, кто собирался вокруг очага в длинные зимние ночи. Космология была частью повседневного опыта, а не уделом узкой группы специалистов. Когда исландский скальд IX века складывал вису о щите, украшенном мифологическими сценами, он мог рассчитывать на то, что его слушатели узнают и Гевьон, пашущую Зеландию быками, и Тора, вылавливающего змея Мидгарда. Эта общность знания — быть может, самая важная черта германской космологической традиции, отличающая её от учёных систем поздней античности.

Земли, о которых пойдёт речь, простираются от Северного Ледовитого океана до Альп и от Балтики до Атлантики. На этой территории жили народы, говорившие на разных диалектах, поклонявшиеся разным богам и по-разному представлявшие себе устройство мира. Но их объединяло нечто большее, чем языковое родство. Объединяла память о зияющей бездне, из которой возникло всё, и о пламени, которое однажды поглотит мир. Объединяла готовность смотреть в лицо гибели без надежды на спасение. Объединяла вера в то, что человек и космос связаны неразрывно, и что судьба богов и судьба людей в конечном счёте неразличимы.

Глава 2. От Тацита до Иордана: Античные свидетельства о германцах и их достоверность

Первое, что римляне узнали о религии германцев, оказалось и самым обманчивым. Юлий Цезарь в «Записках о галльской войне» обронил фразу, которая на столетия определила отношение образованного Рима к северным варварам: германцы не имеют жрецов, не усердствуют в жертвоприношениях и поклоняются только Солнцу, Луне и огню, «а о других богах даже не слышали». Это свидетельство ценно не тем, что оно сообщает о германцах, а тем, что оно сообщает о Цезаре. Полководец, чьи легионы стояли на Рейне, нуждался в образе противника, достаточно дикого, чтобы оправдать войну, и достаточно простодушного, чтобы не подозревать в нём сложной теологической системы. Цезарю было выгодно, чтобы германцы выглядели народом без религии в римском смысле слова, ибо тогда их завоевание становилось не святотатством, а цивилизаторской миссией.

Прошло чуть больше века, и Корнелий Тацит написал трактат «О происхождении германцев и местоположении Германии», который до сих пор остаётся самым подробным и самым загадочным античным источником о северных народах. Тацит уже не был завоевателем, он был сенатором и моралистом, и его интерес к германцам имел иную природу. Рим конца I века погряз в роскоши и политических интригах, и суровая простота северных варваров служила ему зеркалом, в котором он показывал согражданам их собственное вырождение. Отсюда и знаменитое описание германских нравов, где целомудрие, гостеприимство и презрение к смерти соседствуют с жестокостью и ленью. Тацит не столько описывал реальность, сколько конструировал идеал, и это необходимо помнить, читая его сообщения о богах.

Тем не менее именно Тацит сохранил для потомков несколько бесценных фрагментов германской космогонии. Он рассказывает, что в древних песнопениях германцы славят бога Туисто, рождённого землёй, и его сына Манна, от которого пошли три колена их племён. Это единственное упоминание Туисто во всей античной литературе, и оно породило бесконечные споры. Одни исследователи видят в нём инеистого великана Имира, прародителя всего живого в скандинавской традиции, другие — латинизированную форму имени Тиу, или Тюра, бога войны и справедливости. Надёжных параллелей этому персонажу так и не найдено, и сама его уникальность указывает на то, что Тацит имел дело с фрагментом традиции, который в дальнейшем не сохранился или сохранился в неузнаваемо изменённом виде.

Ещё более показательно то, как Тацит перечисляет главных богов германцев. Он называет Меркурия, которому в определённые дни приносят человеческие жертвы, Геркулеса, который некогда посетил их землю и стал образцом воинской доблести, и Марса, бога войны. За этими римскими именами скрываются, разумеется, не римские божества, а их германские соответствия. Меркурий Тацита — это почти наверняка Водан, или Один, бог, связанный с мертвыми, мудростью и экстатическими культами. Геркулес — Тор, чьё оружие, молот, и чьи поединки с чудовищами делают его наиболее очевидным кандидатом на роль «героя-силача» в глазах римского читателя. Марс — Тюр, чьё имя этимологически восходит к индоевропейскому корню, обозначавшему небесного отца или бога войны. Эта интерпретация, известная как Римская интерпретация (лат. interpretatio romana), была стандартным приёмом античной этнографии, но она же и искажала картину: римские имена притягивали за собой римские ассоциации, и германские боги начинали выглядеть более похожими на своих средиземноморских «коллег», чем были на самом деле.

Особого внимания заслуживает то, что Тацит сообщает о роли женщин в религиозной жизни. Он пишет, что германцы считают женщин обладательницами пророческого дара и не пренебрегают их прорицаниями, и приводит пример Веледы, пророчицы племени бруктеров, которую соплеменники признавали почти за божество и которая жила в высокой башне на берегу реки, вдохновляя воинов на борьбу с римлянами. Веледа была захвачена в плен при Веспасиане и увезена в Рим, где, по свидетельству Диона Кассия, её почитали и там. Этот эпизод важен не только как свидетельство о высоком статусе женщин в германском обществе, но и как указание на существование института пророчиц, который в скандинавских источниках предстаёт в виде вёльв, женщин, владеющих сейдом и способных видеть будущее и прошлое.

Способы гадания, которые описывают античные авторы, дают представление о том, как германцы получали знание о невидимом. Тацит рассказывает о священных белых конях, не осквернённых никакой работой, которых запрягают в священную колесницу и чьё ржание и фырканье истолковываются как предзнаменование. Страбон, со своей стороны, сообщает о жрицах-предсказательницах, которые перерезают пленникам горло, сливают кровь в медный котёл и гадают по рисункам на кровавой поверхности. Эти сообщения, при всей их возможной тенденциозности, указывают на то, что практика предсказания была встроена в культовую жизнь и что война и религия не разделялись. Гадание перед битвой, гадание перед принятием решения, гадание перед жертвоприношением — всё это составляло единый комплекс, в котором космос отвечал на вопросы человека через знаки, требовавшие истолкования.

Следующий по времени крупный источник — «Гетика» Иордана, написанная в VI веке, но опирающаяся на более ранние сочинения, в том числе на утраченную историю готов Кассиодора. Иордан рассказывает о том, что готы вышли из Скандзы, как он называет Скандинавию, и высадились близ устья Вислы, откуда началось их движение на юг. Это свидетельство, при всей его литературной обработанности, отражает реальные миграционные процессы эпохи Великого переселения. Но для истории космологии оно ценно прежде всего тем, что показывает, насколько тесно готская традиция была связана со скандинавской. Готы, покинувшие Север, унесли с собой имена богов и представления о мире, которые впоследствии были почти полностью вытеснены христианством, но оставили следы в языке и обычаях.

Проблема достоверности всех этих свидетельств заключается в том, что ни Цезарь, ни Тацит, ни Иордан не были очевидцами того, о чём писали. Они пользовались рассказами купцов, военнопленных, перебежчиков и более ранними сочинениями, которые до нас не дошли. Их описания проходили через фильтр римской или готской образованности, через литературные шаблоны и политические задачи. Цезарю нужно было оправдать завоевание, Тациту — обличить римские пороки, Иордану — прославить готский народ и вписать его историю в мировую. Каждый из них создавал свой образ германцев, и ни один из этих образов не был нейтральным.

И всё же эти свидетельства незаменимы. Они позволяют увидеть германскую религию снаружи, глазами тех, кто не принадлежал к ней и не разделял её предпосылок. Они фиксируют детали, которые в более поздних скандинавских текстах могли быть опущены или переосмыслены: человеческие жертвоприношения Одину, роль пророчиц, гадания по конскому ржанию. Они указывают на существование культа, который был достаточно развит, чтобы привлекать внимание чужеземцев, и достаточно могуществен, чтобы римляне считали нужным с ним считаться. И они оставляют открытым вопрос, на который последующие главы попытаются ответить: как из этих разрозненных и внешних описаний вырастает та цельная картина мира, которую Снорри Стурлусон и автор «Прорицания вёльвы» донесли до потомков.

Глава 3. Этногенез: Ясторфская культура и формирование германской общности

Археологическая карта Северной Европы последних столетий до нашей эры выглядит обманчиво просто. К югу от Балтики и Северного моря, на пространстве от нижнего Рейна до нижней Вислы, выделяется зона, названная по могильнику близ деревни Ясторф в Нижней Саксонии. Её носители сжигали своих мёртвых и ссыпали прах в урны, погребая их на обширных полях, которые археологи называют урновыми. Эта культура не была ни самой богатой, ни самой воинственной в тогдашней Европе. К югу от неё лежали земли кельтов, чьи мастера отливали изящные фибулы и чьи друиды внушали страх даже римлянам. К западу простирались владения тех же кельтов, чьи колесницы и крепости на холмах свидетельствовали о развитой социальной организации. Ясторфская культура на этом фоне выглядит скромно: простые глиняные сосуды, немногочисленные бронзовые украшения, редкие железные предметы. И всё же именно из этого скромного субстрата вырос тот мир, который через несколько столетий обрушился на Рим и заставил его содрогнуться.

Вопрос о том, когда именно ясторфские носители становятся «германцами» в том смысле, который вкладывают в это слово античные авторы, остаётся открытым. Само имя «германцы» появляется в письменных источниках поздно и, вероятно, первоначально обозначало не этническую общность, а группу племён, переправившихся через Рейн и потеснивших галлов. Тацит прямо говорит об этом: имя это новое и недавно добавленное, и носили его сначала те, кто первыми перешли Рейн и изгнали галлов, а ныне называются тунграми. Постепенно название победителя, внушавшее страх, распространилось на весь народ. Иными словами, «германцы» — это ярлык, наклеенный извне или принятый по необходимости, а не самоназвание единого народа. Племена, говорившие на родственных диалектах, осознавали своё родство, но выражали его иначе: через общих предков, общие мифы, общие культовые практики.

Археология даёт ключ к пониманию того, как формировалась эта общность. Ясторфская культура возникает в VI веке до нашей эры на территории современного Шлезвиг-Гольштейна и прилегающих районов Нижней Саксонии. Её появление не было результатом внезапного вторжения или массовой миграции с востока или севера. Новейшие исследования подчёркивают автохтонное развитие: ясторфские традиции вырастают из местных культур позднего бронзового века, и процесс этот протекал на фоне упадка соседних кельтских культур, освобождавших пространство для экспансии. К концу латена ясторфский ареал расширяется к югу, доходя до Гарца и Тюрингии, а на западе достигая нижнего Рейна. Именно на этой расширенной территории и формируется та этническая мозаика, которую античные авторы застают в I веке нашей эры: свевы, хавки, саксы, лангобарды, маркоманны.

123...7
bannerbanner