Читать книгу Космология древних германцев и скандинавов (VUS HAAR) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Космология древних германцев и скандинавов
Космология древних германцев и скандинавов
Оценить:

4

Полная версия:

Космология древних германцев и скандинавов

Но ясторфская культура не исчерпывает германского этногенеза. Северный вектор играет не меньшую роль. Скандинавский полуостров и датские острова, где ещё в бронзовом веке существовала богатейшая изобразительная традиция — наскальные изображения кораблей, солнечных дисков, лошадей и людей в рогатых шлемах, — сохраняют культурную преемственность вплоть до эпохи викингов. Петроглифы Богуслена и Танума в Швеции, датируемые вторым тысячелетием до нашей эры, изображают сцены, которые с осторожностью можно сопоставить с более поздними мифологическими сюжетами. Солнечная ладья, влекомая лошадью или рыбой, совершает вечный круговорот по небу и под землёй; корабли с гребцами, несущие души умерших, соединяют мир живых с миром предков. Эта космологическая схема, зафиксированная в камне за полторы тысячи лет до Снорри, обнаруживает поразительную устойчивость: солнце, совершающее циклический путь, корабль как средство передвижения по иным мирам, лошадь как помощник в этом путешествии. Когда викинг IX века вырезал на камне изображение корабля, плывущего в загробный мир, он, сам того не зная, повторял мотив, которому его предки поклонялись ещё в бронзовом веке.

Связующим звеном между северной и континентальной традициями служит культ Нертус, описанный Тацитом. Семь племён, живущих на побережье Балтики и Северного моря, почитают «Мать Землю». Её святилище находится в роще на острове. В определённое время года жрец, единственный, кому позволено приближаться к богине, вводит её в колесницу, запряжённую коровами, и начинается шествие. В эти дни оружие убирается, войны прекращаются, и всюду, куда прибывает богиня, воцаряется мир и радость. По окончании шествия колесницу и саму богиню омывают в уединённом озере, а рабов, совершавших омовение, топят в том же озере. Тацит называет её Terra Mater (Матерью-Землёй), но имя, которое он передаёт, — Nerthus — фонетически соответствует скандинавскому Ньёрду, богу моря и богатства из рода ванов. Грамматический род сбивает с толку: Нертус у Тацита женского рода, Ньёрд в скандинавских источниках — мужского. Возможно, перед нами отголосок древнейшей эпохи, когда божество плодородия ещё не разделило функций между братом и сестрой, мужем и женой, а выступало в едином облике, соединявшем оба начала. Культ ванов, богов плодородия и мирного изобилия, противопоставленных воинственным асам, сохранил память об этой двойственности: Фрейр и Фрейя, близнецы, брат и сестра, вступающие в священный брак, — это та же пара, что Нертус и её незримый супруг, что Ньёрд и Скади, чей союз столь же необходим для урожая, сколь и трагичен для обоих.

Ясторфский субстрат и скандинавская традиция не противоречат друг другу. Речь идёт о едином процессе, протекавшем на разных территориях с разной скоростью. Континентальные германцы раньше столкнулись с кельтами и Римом, раньше испытали влияние средиземноморской цивилизации, раньше приняли христианство. Северные германцы, отрезанные морем и льдами, дольше сохраняли архаические пласты культуры. Когда в IX веке норвежцы и датчане начали заселять Исландию, они принесли с собой не только язык и обычаи, но и космологию, которая к тому времени на континенте была уже почти вытеснена христианским учением. Исландия стала хранилищем того, что в Европе было утрачено. Саги и Эдды, записанные в XIII веке, донесли до потомков миф о Имире и Аудумле, о ясене Иггдрасиле и о Рагнарёке — миф, корни которого уходят в бронзовый век, в те времена, когда на скалах Богуслена выбивались солнечные ладьи и корабли мёртвых.

Этногенез германцев не был единовременным актом. Это был длительный процесс, в котором участвовали разные группы населения, разные географические зоны и разные культурные традиции. Ясторфская культура дала континентальное ядро, из которого выросли племена, известные Тациту и Цезарю. Скандинавский север сохранил иные пласты, восходящие к бронзовому веку и, возможно, к ещё более ранним эпохам. Взаимодействие между этими двумя мирами — континентальным и морским, земледельческим и мореходным — определило облик германской космологии. В ней уживаются ледяная бездна Нифльхейма и огненная жара Муспельхейма, корова, лижущая солёные камни, и змей, гложущий корни мирового древа. Это космология народа, который жил на краю земли, видел, как море уходит за горизонт, и знал, что за этим горизонтом нет ничего, кроме тьмы и холода. Но этот же народ знал, что солнце возвращается каждое утро, что весна приходит после зимы, и что даже боги, обречённые на гибель, идут навстречу своей судьбе с открытыми глазами.

Глава 4. Скандинавский вектор: Обособление северной ветви и климатические вызовы

Море между Ютландией и южным берегом Скандинавского полуострова не было непреодолимой преградой. Проливы Каттегат и Скагеррак, шириной от семидесяти до ста пятидесяти километров, пересекались на веслах и под парусом задолго до того, как викинги начали свои дальние походы. Археологические находки свидетельствуют о постоянных контактах между датскими островами и побережьем современной Швеции и Норвегии начиная с мезолита. Люди, животные, товары и идеи двигались через эту водную границу непрерывно, и культурная дистанция между севером и югом Балтики никогда не была столь велика, как можно было бы предположить, глядя на карту.

И всё же Скандинавский полуостров обладал одной особенностью, которая определила его историческую судьбу. Его западное побережье, обращённое к Атлантике, представляло собой узкую полосу плодородной земли, зажатую между морем и горами. Восточное побережье, более пологое, позволяло земледелию распространяться вглубь материка. Но чем дальше на север, тем короче становилось лето и тем меньше оставалось времени для вызревания злаков. Северный полярный круг пересекает Скандинавию примерно на широте нынешнего Тромсё, и за этой чертой солнце летом не заходит вовсе, а зимой не поднимается над горизонтом. Люди, жившие в этих широтах, выработали особое отношение ко времени, свету и тьме, которое не могло не отразиться в их космологии.

Климатические колебания эпохи, предшествовавшей Великому переселению народов, сыграли в обособлении северной ветви не меньшую роль, чем географическая изоляция. Римский теплый период, длившийся примерно с I века до нашей эры по IV век нашей эры, создал относительно благоприятные условия для земледелия даже в Скандинавии. Население росло, поселения расширялись, и археологи фиксируют в это время следы укреплённых усадеб и богатых погребений, свидетельствующих о накоплении богатства и социальном расслоении. Но около 536 года нашей эры произошло событие, которое современные исследователи связывают с серией крупных вулканических извержений, вероятно, в Исландии или Северной Америке. Атмосфера наполнилась пеплом и сернистыми соединениями, солнечный свет померк, и температура упала на несколько градусов. Письменные источники Средиземноморья сообщают о «тёмном солнце», длившемся месяцами, и о неурожаях, за которыми последовали голод и эпидемии. Для Скандинавии с её и без того коротким вегетационным периодом похолодание означало катастрофу.

Этот климатический шок совпадает по времени с периодом, который в скандинавской археологии называют «эпохой переселений» — временем, когда из Скандинавии уходят целые группы населения. Готы, о которых Иордан сообщает, что они вышли из Скандзы «как рой пчёл», покинули север, по всей видимости, именно в эту эпоху или непосредственно перед ней. Уход готов не был единовременным актом; это был длительный процесс, растянувшийся на столетия, в ходе которого избыточное население, не находившее средств к существованию на скудных северных землях, искало лучшей доли на юге. Те, кто остался, жили в мире, который становился беднее и суровее. Археологические слои VI–VII веков в Скандинавии демонстрируют заметное оскудение материальной культуры по сравнению с предшествующим периодом: меньше золота, меньше импортных товаров, меньше монументальных построек. Люди вернулись к более простому образу жизни, и именно в этой простоте, в отрыве от континентальных соблазнов, сохранилась та устная традиция, которая впоследствии была записана в Исландии.

Скандинавский вектор германской космологии отличался от континентального не только по содержанию, но и по способу передачи. На континенте, где германские племена соприкасались с Римом, с кельтами и друг с другом, мифологические представления подвергались постоянному давлению извне. Римские боги отождествлялись с германскими, кельтские культы проникали в германскую среду, а с принятием христианства языческие храмы и идолы уничтожались с той методичностью, которую позднее унаследовали Каролинги. Север оказался в стороне от этих процессов. Христианство достигло Скандинавии позже, чем любой другой регион Европы, и его утверждение здесь было не столько результатом миссионерской деятельности, сколько следствием политического выбора конунгов, стремившихся к союзу с европейскими державами. Даже после официального крещения Норвегии и Исландии языческие обычаи сохранялись в быту, в поэзии и в народной памяти на протяжении столетий.

Космологическая картина, которая вырисовывается из северных источников, несёт на себе явные следы климатического опыта. Гинунгагап, зияющая пустота на севере, из которой не было ни земли, ни неба, ни травы, — это не просто абстрактная концепция небытия. Это образ, знакомый каждому, кто видел полярную ночь, когда мир сжимается до размеров освещённой очагом хижины, а за её стенами простирается ледяная тьма, не имеющая ни границ, ни ориентиров. Нифльхейм, мир тумана и холода, расположенный на севере от этой пустоты, соответствует реальному опыту жизни в высоких широтах, где море и земля сливаются в серой мгле, а граница между твёрдым и текучим исчезает. Огонь Муспельхейма, напротив, ассоциируется с югом, с вулканическими силами, которые северные переселенцы узнали в Исландии, и с тем жаром, который необходим для жизни в холодном мире.

Противопоставление льда и огня, лежащее в основе скандинавской космогонии, имеет и более глубокий смысл. В мире, где холод постоянно угрожает существованию, тепло становится высшей ценностью. Очаг, кузница, молот Тора, разбивающий лёд и камень, — все эти образы пронизаны ощущением хрупкости человеческого порядка перед лицом стихии. Боги скандинавского пантеона не всесильны; они сами подвластны судьбе и знают о своей грядущей гибели. Эта идея, чуждая большинству средиземноморских религий, где боги бессмертны и блаженны, родилась из опыта народа, который ежедневно сталкивался с силами, превосходящими человеческие возможности, и научился жить с сознанием собственной уязвимости.

Обособление северной ветви не означало полного разрыва с континентом. Связи поддерживались через торговлю, через браки, через наёмничество. Скандинавы служили в римских вспомогательных войсках, возвращались домой с серебром и с чужими обычаями. Готская Библия Вульфилы, переведённая в IV веке, содержит слова, которые позволяют судить о том, как германские язычники воспринимали христианские понятия. Но основное направление культурного развития шло с севера на юг, а не наоборот. Именно в Скандинавии сохранились те пласты мифологии, которые на континенте были утрачены или переосмыслены. Когда Снорри Стурлусон в XIII веке писал «Младшую Эдду», он опирался на традицию, которая к тому времени в Европе была уже почти полностью вытеснена христианским учением. Исландия стала тем резервуаром, в котором сохранилось то, что в других местах исчезло.

Скандинавский полуостров и острова Балтики дали германскому миру не только готов и лангобардов, ушедших на юг, но и тех, кто остался. Оставшиеся создали культуру, которая в эпоху викингов достигла высочайшего расцвета. Корабли, способные пересекать океан, поэзия, способная вмещать космогонию в несколько строк, ремёсла, способные украшать золото и железо узорами, восходящими к бронзовому веку, — всё это было результатом длительного развития в условиях относительной изоляции. Изоляция не была абсолютной, но она была достаточной, чтобы сохранить то, что на континенте было обречено. Северный вектор германской космологии оказался тем руслом, по которому древнее знание дошло до потомков.

Глава 5. Континентальные германцы: Свевы, готы, франки и их космогонические горизонты

Название «свевы» в античных источниках охватывает столь обширную и разнородную группу племён, что уже Тацит с некоторым раздражением замечает: свевы занимают большую часть Германии, и хотя они делятся на множество отдельных народов, все они вместе называются свевами. Ядро этого объединения, по всей видимости, составляли племена, жившие между Эльбой и Одером, в том числе семноны, которых Тацит называет наиболее древними и знатнейшими из свевов. Семноны гордились своим происхождением и утверждали, что именно от них ведёт начало весь свевский род. В их землях находилась священная роща, куда в определённое время года собирались представители всех свевских племён, чтобы совершить жертвоприношение от имени всего народа. Вход в эту рощу был открыт только тем, кто был связан узами крови с семнонами, и само собрание служило не столько религиозным актом в узком смысле, сколько подтверждением единства разрозненных групп, говоривших на близких наречиях и чтивших общих предков.

Эта практика коллективных собраний в священных местах имеет прямое отношение к космологии. Роща, в которой совершалось жертвоприношение, воспринималась не просто как место встречи, но как точка соприкосновения с иным миром, где решения, принятые людьми, получают санкцию высших сил. Римские авторы неоднократно упоминают о священных рощах германцев, и археология подтверждает существование таких локусов: в болотах Дании, в окрестностях современных городов, на берегах рек находят следы ритуальных действий, совершавшихся на протяжении столетий. Оружие, утварь, человеческие останки — всё это опускалось в воду или закапывалось в землю, и сама земля или вода мыслились как посредники между человеческим миром и силами, управляющими судьбой.

Готы представляют собой иную конфигурацию. Их уход из Скандинавии, засвидетельствованный Иорданом, означал разрыв с той средой, в которой формировалась северная ветвь германской традиции. Переселившись к берегам Вислы, а затем к Чёрному морю, готы оказались в зоне интенсивных контактов с иранскими, славянскими и позднее с римскими элементами. Их космологические представления, насколько о них можно судить по сохранившимся фрагментам, претерпели существенную трансформацию. Готский историк Иордан, писавший в VI веке, уже был христианином, и его сочинение отражает скорее стремление вписать готов в мировую историю, чем сохранить память об их языческих верованиях. Тем не менее в «Гетике» сохранились отголоски древних представлений: упоминание о том, что готы почитали Марса, которого Иордан отождествляет с богом войны, и что они верили в предзнаменования и гадания перед битвой.

Готская Библия, переведённая Вульфилой в IV веке, представляет собой уникальный памятник, позволяющий судить о том, как германский язык приспосабливался к передаче христианских понятий. Вульфила, сам происходивший из готской среды и получивший образование в Константинополе, создал терминологию, которая в некоторых случаях сохранила следы дохристианских представлений. Готское слово gud (бог) этимологически связано с понятием, которое в скандинавской традиции обозначает богов-асов, а слово frauja (господь) восходит к тому же корню, что и имя Фрейра, бога плодородия. Эти этимологические связи указывают на общий индоевропейский субстрат, но они же и показывают, насколько глубоко христианская терминология впитала языческие ассоциации.

Франки, чьё имя впервые появляется в источниках III века, представляют собой третью модель взаимодействия с античным миром. В отличие от готов, ушедших далеко на юг и восток, франки остались в пределах бывшей римской Галлии и постепенно заняли доминирующее положение в регионе. Их принятие христианства в конце V века, при Хлодвиге, было не просто религиозным выбором, но политическим актом, обеспечившим союз с галло-римской церковью и местной аристократией. Языческое прошлое франков было почти полностью вытеснено из памяти уже к эпохе Каролингов, и о нём можно судить лишь по отдельным упоминаниям в латинских источниках и по археологическим находкам. Тем не менее некоторые обычаи, осуждённые церковными соборами, сохраняли свою силу на протяжении столетий: почитание деревьев и источников, гадания, амулеты, заклинания. Эти пережитки указывают на существование космологической системы, которая не была полностью уничтожена, но ушла в подполье, приспособившись к новым условиям.

Разнообразие континентальных германцев не означает, что между ними не было общего. Свевы, готы и франки говорили на разных диалектах, но их языки восходили к общему источнику. Их мифологические представления, насколько они поддаются реконструкции, обнаруживают сходные черты: культ воинственных божеств, почитание священных рощ и водных источников, практика гадания и жертвоприношения. Различия определялись не столько исходной традицией, сколько условиями, в которые эта традиция попадала. Готы, оказавшиеся в Причерноморье, испытали влияние иранского мира с его дуалистическими космологиями. Франки, осевшие в Галлии, столкнулись с необходимостью сосуществования с христианским населением и церковной иерархией. Свевы, дольше сохранявшие независимость в глубине Германии, возможно, удержали больше архаических черт, но именно они и менее всего освещены источниками.

Связующим звеном между этими группами служит культ Одина, или Водана. Уже Тацит упоминает Меркурия как главного бога германцев, которому в определённые дни приносят человеческие жертвы. В эпоху Великого переселения культ Водана распространяется на огромном пространстве от Скандинавии до Испании. Готы, лангобарды, вандалы, франки — все они в той или иной степени были знакомы с этим божеством, чьё имя связано с экстатическими практиками, с поэзией, с мёртвыми и с битвой. Распространение культа Водана, вероятно, происходило не через завоевание, а через воинские союзы и культовые общины, которые переносили имя бога вместе с его функциями в новые земли. Один, каким он предстаёт в скандинавских источниках, — это поздний и усложнённый образ, но его ядро, связанное с войной, смертью и мудростью, восходит к той эпохе, когда германские племена только начинали осознавать себя единым целым.

Континентальные германцы не были пассивными носителями некой неизменной традиции. Они активно перерабатывали её в зависимости от обстоятельств, и эта переработка шла в разных направлениях. Одни племена утратили почти всякую связь с северной прародиной, другие сохранили её в языке и обычаях, третьи создали гибридные формы, в которых языческие элементы переплетались с христианскими. Космологические горизонты этих народов расширялись и сужались вместе с их географическим распространением. Гот, живший в IV веке на берегу Чёрного моря, мог знать о богах своих предков только по песням, которые пелись при дворе его короля; франк, крестившийся вместе с Хлодвигом, получал новую космогонию, которая должна была заменить старую, но не мог полностью забыть ту, в которой он вырос. Эти разрывы и переходы составляют ткань истории, и космология германцев, какой она предстаёт перед исследователем, есть не что иное, как совокупность этих разорванных нитей, натянутых между севером и югом, между язычеством и христианством, между устной традицией и письменной фиксацией.

Глава 6. Кимвры и тевтоны: Первое столкновение с Римом и его мифологический отпечаток

В конце II века до нашей эры Рим впервые столкнулся с силой, которая пришла с севера и не была похожа ни на галлов, ни на греков, ни на кого-либо из тех, с кем он имел дело прежде. Плутарх в биографии Гая Мария рассказывает о кимврах с ужасом, который не смягчило даже расстояние в два с половиной столетия, отделявшее его от описываемых событий. Он пишет о высоких людях с голубыми глазами, одетых в чёрные одежды, которые шли через Альпы, неся перед собой отрубленные головы своих врагов, и требовали земли, которой у них не было. Это описание, при всей его литературной условности, фиксирует нечто важное: римляне воспринимали кимвров не как очередное варварское племя, а как силу иного порядка, явившуюся из неведомых пределов, где заканчивается обитаемый мир.

Кимвры и тевтоны не оставили письменных свидетельств о своих верованиях. Всё, что о них известно, исходит от их врагов. Плутарх сообщает, что кимвры, потерпев поражение при Верцеллах, убили своих жён и детей, чтобы те не достались победителям, и что их женщины, защищаясь, перерезали горло беглецам и бросали тела под колёса повозок. Эти сведения, как бы к ним ни относиться, указывают на определённое отношение к смерти, которое нельзя назвать иначе как космологическим. Жизнь, лишённая чести, не имеет ценности; поражение означает утрату места в мире, и восстановить это место можно только через добровольный уход. Подобная этика, засвидетельствованная у многих германских народов, восходит к представлению о том, что судьба человека не заканчивается с его физической смертью, но продолжается в памяти потомков и в загробном существовании, которое может быть позорным или славным.

Страх, который кимвры внушили Риму, имел и более конкретные последствия для истории космологии. Разгром при Араузионе в 105 году до нашей эры, когда погибли два римских войска, заставил Рим пересмотреть своё отношение к северным варварам. Марий, избранный консулом подряд несколько раз, провёл военную реформу, которая изменила облик римской армии. Но для нас важно другое: столкновение с кимврами и тевтонами впервые поставило перед римскими интеллектуалами вопрос о том, кто такие эти люди и откуда они пришли. Последовавшие за этим этнографические сочинения, включая труд Посидония, на который опирался Цезарь, и более поздние работы Тацита, были попыткой осмыслить этот опыт. Космология кимвров не сохранилась, но сам факт их вторжения заставил римлян обратить внимание на север и попытаться описать его обитателей.

Археология позволяет частично реконструировать материальную культуру кимвров и тевтонов, хотя идентификация этих племён с конкретными археологическими культурами остаётся спорной. Предполагаемая прародина кимвров, полуостров Ютландия, в последние века до нашей эры демонстрирует культуру, близкую к ясторфской, с характерными урновыми погребениями и немногочисленными металлическими изделиями. Находки в болотах Дании, датируемые этим периодом, включают человеческие останки с признаками насильственной смерти и предметы, которые можно интерпретировать как жертвоприношения. Знаменитый котёл из Гундеструпа, найденный в Ютландии и датируемый примерно I веком до нашей эры, изображает сцены, которые исследователи соотносят с кельтской мифологией, но его присутствие в датском болоте указывает на сложные культурные взаимодействия между кельтами и германцами в эпоху, предшествовавшую Великому переселению.

Котёл из Гундеструпа заслуживает отдельного внимания, хотя его интерпретация остаётся предметом дискуссий. Серебряный сосуд, разобранный на части и оставленный в торфяном болоте, украшен рельефами, изображающими людей, животных и божеств в позах, которые находят параллели в кельтской иконографии. Центральная сцена, где группа воинов погружает человека в котёл, а над ними летят птицы, была истолкована как изображение ритуала возрождения или жертвоприношения. Если котёл действительно использовался в культовых целях, он указывает на существование развитой обрядности, связанной с идеями смерти и обновления. Германо-скандинавская традиция знает котёл, в котором варится мёд поэзии, и котёл, в котором колдунья готовит зелье; образ сосуда, преображающего содержимое, глубоко укоренён в северной космологии. Кимвры, если они действительно были связаны с культурой, оставившей котёл в болоте, могли разделять эти представления, но доказать это невозможно.

Вторжение кимвров и тевтонов имело ещё одно последствие, которое часто упускают из виду. Оно открыло дорогу для последующих германских вторжений и создало прецедент, который римляне не могли игнорировать. Когда через несколько десятилетий Цезарь столкнулся с Ариовистом, он уже знал о кимврах и использовал эту память для оправдания своих действий. Когда Тацит писал о германцах, он также помнил о кимврах, хотя и не упоминал их напрямую. Страх перед севером, который кимвры внушили Риму, сохранялся на протяжении столетий и влиял на то, как римляне воспринимали любые сведения о германских богах и обычаях. Этот страх был не просто военным; он был космологическим. Кимвры пришли из области, которую римская география помещала на краю мира, где море замерзает, а солнце светит тускло. Люди, жившие там, должны были быть иными, и их боги должны были быть иными.

Для истории германской космологии кимвры и тевтоны важны не тем, что они сохранили, а тем, что они разрушили. Их вторжение нарушило хрупкое равновесие между Римом и варварским миром, которое поддерживалось на протяжении предшествующих десятилетий. Оно заставило римлян перейти от наблюдения к завоеванию, а завоевание, в свою очередь, привело к уничтожению тех культовых центров, которые могли бы сохранить свидетельства о языческих верованиях. Священные рощи, о которых пишет Тацит, были вырублены римскими солдатами; идолы, которые упоминаются в позднейших источниках, были уничтожены христианскими миссионерами. Кимвры и тевтоны, сами того не желая, ускорили процесс, который в конечном счёте привёл к утрате большей части германской языческой традиции.

bannerbanner