Алиса в стране без чудес

Когда плёнка достаточно проявилась, он извлёк её из бачка и поднёс к лампе. Алиса придвинулась ближе, не собираясь выходить наружу многим раньше брата, — хотелось увидеть в багровом полумраке результат и не давать ему повода найти кофту.

Инверсированные лица на спирали смотрели кто куда —в дикой, бессмысленной пляске негатива. Всё было чужим и одновременно жутко знакомым. Мелкие, живые черты глядели с плёнки и почти двигались — казалось, сейчас из эмульсии вырвутся маленькие цепкие ручки и схватят Алису за пальцы, а потом, упав на кафельный пол, многоножка спрячется за ванной и будет шуршать.

Она смотрела на лица пойманные Зайцевым врасплох, — и сравнивала их со своими. Её изображения были открытыми безднами, в которые падали персонажи Зайцева. Трава с тенями, пустой двор, голуби, всё растворилось в пустоте маленькими клочками. Алиса продумывала всё это в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком резервуаров и тихим, сосредоточенным дыханием Зайцева.

Снова стало скучно. Требовалось много времени, чтобы плёнка высохла. Зайцев что-то колдовал с зажимами, развешивая мокрые полосы на душевой верёвке, протянутой под потолком, а Алиса чувствовала, как её накрывает волна усталости и почти клаустрофобного отчаяния. Сразу после завершения работы Зайцевым она нащупала в темноте ручку двери и толкнула створку.

2.

Она вышла из квартиры и замерла на пороге, потому что лестничная клетка превратилась манеж.

Тим стоял, как иллюзионист перед началом коронного номера. В руках он держал деревянный ящик с занозистыми боками, из него выглядывали мокрые хвостики клубники. Алиса видела волшебный реквизит.

«Сейчас, Тим откинет невидимую крышку, щёлкнет пальцами — и оттуда, толкаясь мохнатыми боками, полезет нескончаемая вереница ушастых белых кроликов. Один за другим, один за другим — они заполнят подъезд, превратят обшарпанные стены в подобие живого, дышащего облака, мягкого и щекотного, пробьют потолок своими розовыми ушами и унесутся в небо, оставив после себя запах клубники и лёгкое головокружение».

— Дашь? — спросила Алиса, сама не зная, о чём именно просит.

Тим улыбнулся и протянул ей ящик, дерево скрипнуло в его руках эшафотом под висельником.

— Дам.

— А клубничку? — она засмеялась. Смех — как спасательный круг, брошенный самой себе. — Клубнику-то дашь? Или только ящик?

Тим засмеялся в ответ.

А потом дверь позади Алисы скрипнула и на площадку выплыл Зайцев, его ноздри дрогнули, учуяв ягодный дух, и он потянулся к ящику всем существом.

Тим перехватил ящик и отодвинул его.

Зайцев замер на полпути. Его рука повисла в воздухе самостоятельным организмом, который ещё не понял, что ящика ему не видать. А потом он не обиженно улыбнулся, по-клоунски, широко, резиново, так, что уголки губ вот-вот встретятся где-то на затылке. Насвистывая что-то фальшивое, он зашагал вниз по лестнице.

— Странный этот Зайцев, — сказал Тим, когда дверь подъезда внизу хлопнула, и эхо выстрелило вверх по всем этажам. — Что в нём Лера нашла? Сто пудов использует. Только непонятно как.

Алиса взяла из ящика клубнику. Ягода была холодной, с мелкими пупырышками семян.

— Непонятно зачем, — она откусила половину и говорила теперь с набитым ртом, отчего слова становились мягкими и круглыми. — Что он, кроме творчества, дать-то может? Вот то, что она к Максиму подкатывает, — это ещё понятно. Интересно, конечно. Уже дядька взрослый. Как ей самой не противно?

Она скривилась, представляя Леру, строящую глазки преподавателю по информатике, что был с Максимом одного возраста, но казался противней вдвое.

— Да что с него иметь, — Тим пожал плечами, перехватывая ящик поудобнее. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. А тот на грантах сидит, с них копейку поиметь, столько мороки, да еще заниматься садомазо с детьми.

— Тоже верно, — Алиса доела клубнику и вытерла пальцы о джинсы. — Значит, что-то со знатностью связано. С упоминанием. Она любит это. На каждом фото в центре. На каждом проекте — лидер. Главное чтобы фамилия в списке первой стояла. Жирным шрифтом и восклицательным знаком.

— Да ладно, что в этом такого? — Тим поставил ящик на ступеньку и облокотился о перила, глядя на неё сверху вниз, хотя разница в росте была невелика. — И сами так можем.

Алиса усмехнулась. Можем. Конечно, можем. Весь вопрос в том, хотим ли.

— Мг, — она кивнула, глядя куда-то в пролёт, где тени от перил рисовали на стене косую клетку. — Минуя горизонтали, идём на вертикаль.

— Да-да, — подхватил Тим с готовностью, будто они репетировали этот диалог сто раз. — Сразу аристократические отношения. Махнуть в рай — и не волнует.

— Ещё немного в рай, — Алиса растянула слова, как ириску, — и жизнь удалась.

— Вар э бьютифул лайф, — Тим сказал это с жутким акцентом, будто учил английский по советским пластинкам, и они снова засмеялись.

Тим потянулся за очередной ягодой для Алисы, его локоть задел угол ящика, и деревянное чудо, только что бывшее волшебным реквизитом, превратилось в подчиняющийся законам физики предмет. Ящик дёрнулся, клубника хлынула наружу алым градом.

Ягоды издавали сочное «блямп». Первые ударились о ступеньки и подпрыгнули, как маленькие резиновые мячики, окропляя бетон рубиновыми брызгами. За ними — вторые, третьи, десятые. Они катились вниз, набирая скорость, обгоняя друг друга, сталкиваясь и разлетаясь в стороны, залетая в самые тёмные углы лестничной клетки, куда не ступала нога уборщицы со времён перестройки.

— Ой, — сказал Тим.

Тим опустился рядом с Алисой. Их руки мелькали над ступеньками, двумя неуклюжими воронами, пытающимися склевать рассыпанное солнце. Ягоды были скользкими, непослушными, они выскальзывали из пальцев и норовили укатиться на следующий пролёт, где их уже поджидал мутный свет из закрытых окон.

— За собой оставляем красные кружочки, — заметила Алиса, оглядываясь. — Как Гензель и Гретель. Только нас не ведьма найдёт, а соседи. И убьют.

— Ничего, — Тим аккуратно, почти нежно, укладывал спасённые ягоды обратно в ящик, предварительно сдувая с них пыль. — Соседи у нас ленивые. Пока раскачаются, мы уже всё соберём. Или сбежим. Или сбежим, а потом соберём. В обратном порядке.

Она подняла очередную клубнику, та была чуть примята, но ещё держалась, как держится на ногах боксёр после нокдауна.

— Слушай, — сказала Алиса, и голос её изменился. Стал ниже, включив внутренний мотор. — А что, если нам деда в проект Максима включить?

Тим поднял глаза. Он сидел на две ступеньки ниже и теперь смотрел на неё снизу-вверх.

— Порфирия? — уточнил он, хотя уточнять было не нужно.

— Его самого. Подумай: Максим вечно ноет, что у его студентов нет связи с реальным искусством за пределами канала культура, что мы все поверхностные, с клиповым мышлением и позорной мобилографией. А тут — живой классик. Бомба.

Тим вытер руки о джинсы — теперь на его коленях красовались два алых пятна. Алиса услышала, в его голове проворачиваются те же самые шестерёнки, что только что крутились у неё.

— Нам с тобой, — продолжила она, и слова теперь сыпались быстрее клубники, — как главным затейникам, большой плюс в карму.

— Круто, — выдохнул Тим.

Он всё ещё смотрел на неё снизу-вверх, с улыбкой, съезжающая влево — стала шире. В ней читалось не до конца оформившееся восхищение.

— Можно это приурочить к дню рождения Леры, — добавила Алиса, и в голосе её мелькнула сталь.

— Что бы носом не воротила, — подхватил Тим, и они обменялись быстрыми, заговорщическим подмигиванием двух шахматистов, заранее договорившихся, кому достанется звание гроссмейстера.

Алиса смотрела на красные кружочки сока на ступеньках, на Тима, чьи колени теперь напоминали абстрактную живопись, и чувствовала бешеное самовоспламенение.

— Всех сделаем, — Тим поднялся, отряхивая джинсы, и подал ей руку. — Ты кого угодно сделаешь. Ты же Алиса.

После этих слов Алиса на долго спряталась в квартире, а после вернулась за испорченной кофтой, годящейся теперь лишь для чёрного мусорного мешка.

3.

Кыргызский язык был для Алисы диковинным зверем. Прекрасно певучий, он переливался, как горный ручей в горах Тянь-Шаня, и в исполнении преподавателей, когда они читали диктант, — прошибал Алисину голову насквозь. Входил в одно ухо, звенел в районе затылка оборванной струной и благополучно вылетал из другого. Непонятные конструкции, менялись в зависимости от настроения учителя и не желали без ошибок ложиться в тетрадь.

На все претензии она часто отшучивалась — мол, я учу язык семнадцать лет. Русский язык учу. Какой с меня спрос? Шутка была бородатой, но работала безотказно. Учителя вздыхали, одноклассники посмеивались, а Алиса в очередной раз уходила от ответа, предавая свою гордость.

Но сдавать государственный экзамен было необходимо, как дышать или платить за квартиру. Поэтому некоторое понимание на уровне собаки, знающей ограниченное количество команд, ей требовалось. «Саламатсызбы» — вилять хвостом. «Кандайсыз?» — подать лапу. «Макул» — лежать. Благо киргизский язык в русскоязычной школе преподавался в соотношении шесть частей щадящего режима и две часть суровой реальности русского наследия. Сама Алиса оценивала своё знание между двойкой и четвёркой. Точно не три. Позиция «или-или»: или она что-то понимала, искала в учебнике и отвечала, удивляя даже саму себя, — или не понимала ничего, и тогда её лицо приобретало выражение глубокой отрешённости.

Обычные уроки проходили в строгом порядке. Встать, «Саламатсызбы», «Кутмандуу күнүңүз менен», Сели. Куплет-припев гимна — слова, выученные наизусть более древней частью организма чем мозг. Домашка.

Вот с этим была сложность.

В старших классах большинство детей пасовали даже перед стихами на русском языке — четыре строфы про весенний и тлетворный дух казались эпической поэмой. А отрывок из эпоса «Манас» — смертельным оружие: Три поколения богатырей, бесконечные кони, битвы, плачи, свадьбы, всё это нужно было не просто прочитать, но и воспроизвести с выражением, с чувством, с толком, с расстановкой, раскачиваясь в такт стихотворному ритму, как древний манасчы у костра.

Но сдавать язык приходилось. В алфавитном порядке приглашали к доске. Человек присаживался на стул, закрывал глаза, раскачивался и извлекал из памяти продукт народного творчества, передававшийся из уст в уста столетиями.

Самыми везучими в области сдачи были «матрёшки». Язык они конечно знали и активно им пользовались в быту и на уроках, но под хиджабом прятали наушники и сдавали стихи, как светскую молитву.

Алиса тоже пользовалась наушниками, когда учить не было времени или желания она доставала телефон, надиктовывала злополучный отрывок, прятала наушник под волосами и шла к доске. Однако у неё не было такого крутого повода не палиться, как у «матрёшек». Алиса думала: «Ну что ж, не принимать же из-за одной лишь выгоды ислам? Свои не поймут. Другие с прищуром посмотрят вслед — мол, опять эта русская что-то мутит, веры у неё нет, зато наушники есть.» Поэтому Алиса выкручивалась длинными волосами. Они спадали шторками на уши, непроницаемые для посторонних глаз.

А все вопросы по поводу пучка или хвоста, регламентированного уставом учебного заведения в целях препятствия распространению гнид, соблюдались при помощи низко посаженной резинки, крепящейся с изнанки рубашки, у самого воротника, так хитро, что длинные волосы превращались в каре. Учителя хмурились, но придраться не могли: формально устав соблюдён, волосы подобраны, гниды обезврежены.

И она сдавала. Раз за разом закрывала глаза, раскачивалась и исторгала из себя продукт народного творчества — с лёгкой задержкой в полсекунды. И Гульнара Асановна, принимавшая домашнюю работу, улыбалась в платочек и говорила: «Молодец, Алиса. У тебя почти кыргызское произношение. Почти».

Алисе повезло сидеть с Алиповой, они выходили друг за другом рассказывать стихи, быстро отмучивались и весь остаток урока разговаривали шёпотом, набрасывая на повестку дня прочитанную статью или событие.

— Ты читала, что «Медуза» написала про новый закон? — спрашивала Алипова, жуя колпачок.

Алиса не была погружена в контекст. И каждый раз, когда соседка открывала рот, чтобы обрушить на неё поток пересказанного из третьих ртов воздуха, упакованного в гладкие фразы и перевязанного бантиком объективности, Алиса думала об одном и том же.

«Кто я такая, чтобы это всё критиковать? Столь проработанная база постов, выверенная на аптечных весах, рассчитанная на определённую аудиторию, желающую определённого мнения, существовала задолго до меня и будет существовать после. Люди читают, кивают, передают воздух из рук в руки под видом ментальной помощи и счастливы в этаком лепрозории. Имею ли я право влезать в этот отлаженный механизм со своим ломом, не прочитав ни строчки?»

И потому Алиса только троллила, легко играючи.

— На каждую «Медузу» найдётся РТР. На каждого еврея — своя Гиперборея. А на «Кактус Медиа» — канал «Баластан», с мультиками про кыргызских деток с спелыми абрикосами вместо щёк и смешным осликом, который смотрит на мир влажными, преданными глазами и вечно застревает в арыке.

— Ишак это, — поправляла соседка по парте. — Не ослик, а ишак. Ослы — они в Африке. А у нас ишаки. Почувствуй разницу.

— Чувствую, — кивала Алиса, и в её голосе звенела едва уловимая издевательская нотка, которую одноклассница не могла уловить будучи верящей в то, что с ней говорят всерьёз. — Ишак — это святое. Ишак — это скрепа. Не трогай ишака.

— Я не трогаю! — возмущалась девушка. — Я просто говорю, что это разные вещи. «Медуза» — это журналистика. А «Баластан» — это канал для детей. Как их можно сравнивать?

— Очень просто, — Алиса откидывалась на спинку стула, и стул жалобно скрипел. — И там, и там показывают картинки. И там, и там рассказывают истории. И там, и там есть ослик. Просто в одном случае ослик — это символ трудолюбия и народной мудрости, а в другом — символ того, что ты сейчас начнёшь кипятиться и доказывать мне то, на что мне искренне насрать.

— Да с тобой вообще ни о чём нельзя поговорить! — она всплеснула руками, и её колпачок от ручки, изгрызенный до состояния мочалки, закатился под парту. — Ну вот, например, Версус. Его по новостям показывали. Философская дискуссия. Великие книги. Это ведь современные поэты, понимаешь? Они не просто рифмуют «любовь-морковь», они смыслы транслируют. Это же целый культурный пласт. Как ты можешь отрицать культурный пласт?

Алиса помолчала. Она смотрела в окно, где за стеклом раскачивался полиэтиленовый пакет, трепыхавшийся на ветру.

— Слушай, — сказала она наконец, не поворачивая головы, — не согласна. Реп — говно для нищеты.

Соседка подавилась воздухом.

— Что?! — её голос взлетел на октаву выше, туда, где обитают ультразвуки и летучие мыши. — Как ты можешь так говорить? Это же целая культура! Его же все слушают!

— Я не слушаю. — Алиса наконец повернулась. — Я не говноед.

Повисла пауза. Алипова хватала ртом воздух, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Ну ладно, — она взяла себя в руки, — но книги. Тысячелетний герой. А? Какой градус охрененный. Ты читала? Там вообще-то про вечное. Про путь. Про то, как человек идёт сквозь время. Это же мифология! Архетипы! Юнг!

Алиса фыркнула.

— Да говно это. Какой-то мудак с седыми мудями придумал херню, и люди хавают.

— Му-у-удями? — одноклассница даже икнула. — Ты вообще о ком? О Кэмпбелле?

— Обо всех сразу. Один сидел в кабинете, у него чесались яйца, он придумал, что все истории мира — это одна история. А другие пришли и сказали: о, круто, давайте снимать по этой схеме всё подряд. И снимают. И пишут. И народ жрёт, да облизывается

Алипова молчала. Она смотрела на Алису со всей возможной серьёзностью.

— Слушай, Алис, — сказала она тихо, почти шёпотом, — а когда ты стала такой... такой охрененно духовно богатой? У тебя что, свой источник истины? Ты его из воздуха добываешь? Или карьер разрабатываешь?

— А это из генов аристократии, — Алиса выдержала паузу ровно настолько, чтобы Алипова успела нахмуриться, но не успела перебить. — Смотри. Люди в среднем, если не жрут говно, то хотя бы смотрят на него. Изучают. Обсуждают. Говорят: «Ну, знаешь, это говно, конечно, но в нём потенциально есть изумруд». Аристократы же даже не смотрят в его сторону. У них это на генетическом уровне. Детерминированность.

— Какая детерминированность? — заморгала Алипова.

— Генетическая. Это когда тебе не нужно объяснять, что дерьмо — это дерьмо. Ты просто проходишь мимо. Не потому что ты сноб. А потому что твой прапрадед носивший монокль и стрелявшийся на дуэлях, с куколдом Пушкиным, уже всё решил. Его опыт записан в твоей ДНК. Вот ты смотришь на Версус — и твоя ДНК говорит: «Голубушка, не марай глазки». И ты не мараешь.

Алипова сначала порозовела, потом пошла красными пятнами, и вот уже её щёки пылали, как два сигнальных фонаря.

— Иди на хуй.

Алиса улыбнулась от уха до уха.

— А ты встань, — ответила она нежно.

Соседка сделала последний заход.

— А вот Лиза с клауд-репом. Ну ведь талантливая. Умная лирика. Без того, что ты не любишь. Просто девочка и пианино. Ты же такое любишь? Ну? Признайся.

Алиса задумалась над образом. Что-то она слышала от Леры про Лизу, но уже смутно. Лера тогда взахлёб рассказывала про какую-то тусовку, про чью-то квартиру, про то, как Лиза читала и все толи плакали, толи хохотали. Алиса тогда смотрела на фотографию этой самой Лизы в телефоне и думала: природа иногда шутит злые шутки.

«Квадратная голова, как у робота из «Ну, погоди», посаженная на худую шею. Глаза умные, не спорю. Но массивный подбородок, вырубленный топором из цельного куска мрамора, перевешивал всё».

— Умная ли лирика? Под вопросом. — сказала она наконец, растягивая слова. — А талант на внешку лучше променять. Особенно в её случае.

Алипова ахнула всем своим круглым лицом и замолчала вплоть до конца урока.

— Ты... ты... ты мне троллила! — она задохнулась от возмущения, когда они шли по коридору. — Ах ты сучка! Я тут перед ней душу раскрываю, книги ей, поэзию ей, а она! Ты всё это время надо мной издевалась!

И она легонько ударила Алису по плечу, чтобы обозначить: я сержусь, но я всё ещё тебя люблю.

4.

После занятий Александра Александровна дождалась Алису в холе, что бы проводить к себе домой для дополнительных занятий. Алиса согласилась, и они вместе вышли из школы. Лера, маячившая у ворот, при виде матери мгновенно ретировалась из группы подружек сославшись на некую встречу.

Дом Александры Александровны встретил Алису зелёным пленом. Кашпо атаковали окна, свисали с подоконников, карабкались по специальным подставкам, тянулись усиками к потолку. Хлорофитумы, традесканции, вьющиеся лианы, названий которых Алиса не знала, — сплетались в единую завесу, не оставлявшую глазу ни единого цвета в комнате, за исключением зелёного. Комната для занятий тонула в растительном полумраке, и воздух в ней был влажный и слегка пряный от ароматической палочки, тлеющей в углу на блюдце, струился тонкий, молочный дымок.

Олимпиадные задачи по кинематике оказались не такими уж сложными. Белочка кидает орешки — с какой скоростью летят? Стрела, летящая под углом к горизонту — пренебречь сопротивлением воздуха, построить траекторию. Алиса решала быстро, почти машинально, чувствуя, как мозг, разогретый задачами, начинает работать яснее и чётче. А дальше всё скользнуло на тему жидкостей — вода между стёклами, разделёнными с одной стороны клином, изгибалась в гиперболе, и эта плавная, математически выверенная кривая вдруг показалась Алисе красивой настолько, что её не нужно никому доказывать.

После активной работы они уселись за обеденный стол и пили чай. Глиняные кружки, заварник с отбитым носиком, вазочка с сушками. Алиса, рассматривала фотографии на стенах, их было много, какие-то выцветшие, с зубчатыми краями, явно из семейного архива. Второй муж Александры Александровны был очень похож на Леру: те же светлые глаза, упрямая складка у губ. И брат Леры — на нескольких снимках, от младенчества до фуражки, а потом его словно перестали фотографировать, в нём черты отца отсутствовали вовсе.

Обычно Алиса не совала нос в чужие дела. Но сегодня чай был слишком горячим и располагал к откровенности.

— Тёть Саша, — начала она осторожно, кивнув на одну из фотографий, где первый муж физички ещё был рядом с ней, — а вы... ну, вам не одиноко? Просто у вас взгляд такой усталый…

Александра подняла глаза от чашки, и Алиса на мгновение испугалась, что перешла границу. Но та лишь спокойно кивнула, не отводя глаз от чашки.

— Да, одиноко конечно, один, другой, не смогли оставить работу на работе, ну, или сделали это слишком поздно. Такое бывает. Люди иногда не справляются с собой, а расплачиваются за это близкие. Доказательная наука тут бессильна. Боюсь, что и я такая.

Александра усмехнулась и перевела взгляд на фотографию, где брат Леры, совсем ещё мальчишка, держал в руках грамоту за победу в олимпиаде.

— Сын жив, нормально всё. Работает. Навещает редко, но это понятно — у него своя жизнь, свои заботы. Мы с ним... не то чтобы близки сейчас… Где-то посередине. Как тела в невесомости — вроде есть притяжение, а вроде и не чувствуется.

Алиса перевела взгляд на другую фотографию: Александра Александровна совсем ещё молодая, смеющаяся, похожая на Леру.

«Ну надо же, какая честная».

Алиса пожалела о том, что мысленно назвала Александру честной. Потому что та вдруг посмотрела на неё внимательней и заговорила уже другим тоном. Более мягким, осторожным. Каким она сама говорят с Варей, когда хочет выудить информацию, не подавая вида.

— Кстати, о детях, — сказала она, помешивая чай, — ты ведь теперь с Зайцевым и Лерой в одной группе? Как у вас там дела? Она ничего не рассказывает дома, ты же её знаешь. А мне интересно, чем она живёт. Вы ведь, наверное, много времени вместе проводите?

Алиса напряглась. Александра, видимо, почувствовала её замешательство и сменила курс.

— Впрочем, ладно, — она махнула рукой и вдруг добавила, понизив голос до почти интимного шёпота: — Я вообще-то не совсем одинокая. И думаю, как бы рассказать об этом дочери. Но это так, к слову. Не бери в голову.

Она осеклась и посмотрела на Алису, словно только сейчас заметила, что перед ней сидит девочка, а не подруга за вечерним чаем. Уголки её губ дрогнули в смущённой улыбке, и она поспешно подлила себе ещё чаю, закрывая тему.

— Ну что, продолжим с задачами? У нас ещё оптика не разобрана.

Алиса кивнула, всё ещё переваривая услышанное, и чуть позже ещё на сорок минут уткнулась в задачи.

5.

Члены «Весёлых картинок» должны были встретиться на привычном месте — заброшенном многоэтажном здании, скрывающемся в центре города. Маленькие, упрямые деревца пробивались сквозь бетонные тропы, расшатанные временем, тонкие веточки карагачей тянулись к свету резными листьями, среди мёртвого железа и осыпающейся штукатурки.

Внутри просторного помещения с выходами, закрытыми плёнкой, расположился их самодельный штаб. Телеги, прикрытые мебельным поролоном и тканью, служили сиденьями и были просижены до дыр, но держали тепло и казались почти уютными. В жерле одной из бочек, приспособленной под импровизированный очаг, разгорались сухие ветки и пламя лизало их вместе с рыжими краями, отбрасывая в потолок дрожащий свет. Было тепло и светло, как в первобытной пещере.

Ребята сидели вокруг бочки и обсуждали концепцию Вариного будущего проекта — стопмоушен-анимации, задуманной ещё в начале осени. Идея была амбициозной: снять жизнь города в покадровой съёмке. Варя залилась краской и спрятала лицо в воротнике свитера, но Алиса заметила, как уголки её губ подрагивают от сдерживаемой улыбки.

Потом Максим включил проектор, и на бетонной стене ожили кадры. Он отснял серию городских зарисовок, утопленных в оранжевых, закатных красках. Панельные дома, троллейбусы, голуби на карнизе, бабушки на скамейках с разноцветными платочками на плечах или в белоснежной чалме—было снято с нежностью и вниманием к деталям. Лера, сидевшая ближе всех к проектору и внимательно следившая за сменой изображений, вдруг нахмурилась.

— Стоп, —Максим послушно поставил видео на паузу. — Вот смотрите. В этих кадрах отсутствует одна важная составляющая. Та, которой провинциальному городу катастрофически недостаёт — но без которой он будет выглядеть как открытка, а не как живое место.

Все притихли. Алиса, сидевшая поодаль до этого рассеянно ковырявшая палочкой угли в бочке, подняла более высоко. Лера обвела взглядом собравшихся и, выдержав мхатовскую паузу закончила:

— Смысла. В них нет смысла. Вернее, он есть, но он какой-то... ну, открыточный и не наш, такое может зайти российскому зрителю, но как же мы могли забыть про колорит. Мы снимаем красиво, но о чём мы снимаем? Что мы хотим показать этими кадрами? Город — это не просто дома и бабушки. Город — это история. Память. Это то, что мы теряем и чего не замечаем. Вот чего не хватает.