Алиса в стране без чудес

А дальше?

Дальше зияла пустота. Она пыталась заглянуть за этот горизонт, напрягала воображение, но картинка рассыпалась, становилась плоской и ненастоящей, как декорация в американском школьном спектакле. Какие бы каски она мысленно ни надевала на свою будущую голову, какие бы халаты ни примеряла, какие бы бланки для расчётов ни подсовывала себе в руки — всё это было не содержательно. Пусто. Театрально. Она представляла себя то инженером, то лаборантом, то кем-то ещё, но все эти образы были словно украдены Уэсом Андерсоном из чужих жизней с мёртвой музейной красотой.

Она терпеть не могла Уэса Андерсона.

В его фильмах всё было выверено до миллиметра: каждый предмет лежал на своём месте, каждый кадр был безупречен. Но именно в этой безупречности Алисе чудилась какая-то глубокая, неисправимая фальшь. Люди там двигались как заводные куклы, события происходили не потому, что должны были, а потому, что так легло в композицию. И её собственное будущее сейчас выглядело точно так же: идеально выстроенная мизансцена, в которой, в прочем, как и в любом фильме, не хватало жизни.

Она остановилась у перекрёстка, глядя, как солнечный зайчик мечется по луже, не в силах вырваться за её пределы. И вдруг ей пришло в голову, что, возможно, она просто боится. Боится признаться себе, что не хочет ничего из того, что можно уместить в бланки и расчёты. Что ей нужно что-то другое — чему пока нет названия, что нельзя потрогать руками, но что, возможно, уже существует где-то между Юпитером и Марсом. Например, в том, как свет падает на землю монстр перерисовывающий натальную карту. Или в том, как фотография, проступающая в темноте, вдруг обретает смысл, которой в неё не закладывали.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и зашагала дальше. До дома оставалось два квартала, в кармане юбки, лежал чужой ключ.

2.

Алиса случайно встретила Варю, та стояла в стороне от переливающейся смехом компании. Она ёжилась под порывами ветра, обхватив себя руками за плечи, и взгляд её был рассеянным, обращённым куда-то внутрь себя.

Алиса, не раздумывая, помахала — широко, стараясь привлечь внимание. Варя встрепенулась, узнала её, и подошла маленькой горной овечкой.

Для Вари Алиса была кем-то вроде старшей сестры. Она знала Алису практически всю свою жизнь, а это для тихой, замкнутой девочки с вечно испуганными глазами было равносильно абсолютному доверию. Алиса была константой.

— Привет, — Алиса подошла ближе и, наклонившись, заглянула Варе в лицо с девчоночьим интересом, который всегда появлялся у неё в присутствии этой маленькой молчуньи. — Ты чего одна? И где твоя шумная свита?

Варя беззащитно пожала плечами, Алисе на мгновение стало совестно.

— Да так... Они там обсуждают фильмы по комиксам, а мне не очень интересно, — пробормотала Варя, косясь в сторону Леры, которая заразительно смеялась. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Зайцев, у Алисы внутри всё неприятно дёрнулось.

— Понятно, — протянула она, беря Варю под руку с нарочитой, почти сестринской нежностью. — Ну, тогда давай пройдёмся? Мне как раз нужно кое-куда зайти, составишь компанию?

Глаза Вари благодарно блеснули. Она кивнула, и они вдвоём, отделившись от школьной суеты, медленно побрели в сторону старых дворов, где асфальт сменялся потрескавшейся плиткой, а шум машин стихал, уступая место тихому перешёптыванию оголяющихся ветвей.

Алиса умела быть тёплой. С Варей это получалось у неё как-то само собой — возможно, потому что та была маленьким, хрупким сосудиком, в который тепло нужно было вливать осторожно, по капле, чтобы не расплескать. Она улыбалась, шутила, рассказывала какие-то забавные пустяки из школьной жизни, приправленные изрядным количеством выдумок, и Варя постепенно оттаивала, её плечи перестали быть напряжёнными, а в голосе появились живые, звонкие нотки. Она смеялась над шутками Алисы, сначала робко, потом всё более открыто.

Но под теплотой, в глубине Алисы уже пророс от пальцев ног до кончиков волос, другой интерес. Аккуратно прощупывая почву, она начала заводить разговор в нужное русло.

— А Лера, я смотрю, у нас теперь за главную? — спросила она как бы невзначай, разглядывая витрину закрытого киоска. — С ней весело, наверно?

— Да, она классная, — оживилась Варя, и в её голосе послышалось что-то похожее на обожание. — Она всё время что-то придумывает. И все к ней тянутся. Даже мальчики.

— Мальчики? — Алиса приподняла бровь, стараясь, чтобы это прозвучало беззаботно. — Какие именно мальчики? Максим, что ли?

— Ну, Максим, это само собой, они с Лерой очень хорошо дружат, — Варя доверчиво клюнула на наживку, и Алиса внутренне напряглась, чувствуя, что сейчас будет самое важное. — А ещё Зайцев.

— Зайцев? — переспросила она, и это прозвучало почти равнодушно. —А он-то что, тоже в нашей компании будет?

— Ну да, — Варя, казалось, была рада поделиться информацией, не подозревая, что каждое её слово падает на благодатную, жадную почву. — Он с Лерой... ну, они вроде как вместе. Ходят везде вдвоём. Я не знаю, может, встречаются. Лера про него много говорит, она говорит, что он талантливый очень, только странный немного. Она его понимает, говорит, что у него душа тонкая, а все остальные просто не замечают.

Алиса слушала и чувствовала поднимающийся в горле ком. Встречаются. Лера и Зайцев. Какое ей, собственно, дело? Зачем она вообще вытягивает из бедной Вари эти подробности, разве нет чего-то поинтереснее? От осознания собственной мелочности ей стало противно до скрежета зубовного. Но тёмное и цепкое не позволяло остановиться. Она продолжала подыгрывать рассказу Вари, до момента где можно избрать новую тему разговора.

— Слушай, — Варя оторвалась от телефона и уставилась в потолок, будто там, на побелке, был написан ответ на все вопросы мироздания. — А тебе не кажется, что вся эта линия с Иешуа и прокуратором — она вообще самая сильная в «Мастере и Маргарите»?

Алиса кивнула, хотя читала по диагонали, так как часть с Иешуа была ужасно занудной.

— Конечно, — сказала она, отпивая чай. — Это вообще, можно сказать, сердце романа. Без неё бы всё рассыпалось.

— Вот и я о чём! — Варя оживилась, поджала под себя ногу и подалась вперёд, как заговорщица. — Особенно момент, когда они вдвоём остаются. Ну, Иешуа и прокуратор. Ночью. На балконе. И этот их разговор… Помнишь?

Алиса на секунду зависла. Балкон? Ночью? В её смутных представлениях Иешуа и Понтий Пилат в основном ходили по каким-то пыльным площадям, и никаких балконов там точно не было. Но Варя говорила с такой убеждённостью, что Алиса решила: возможно, она просто пропустила эту сцену.

— Ну да, — осторожно сказала она. — Балкон. Классика.

— Вот! — Варя подняла указательный палец. — И там Пилат ему говорит: «Ты понимаешь, что я могу тебя отпустить? Прямо сейчас. Вот ключ от камеры. Вот плащ, чтобы никто не узнал. Беги». А Иешуа сидит такой, босой, ноги поджал, и молчит. А потом берёт этот ключ, вертит в руках и говорит: «А зачем мне бежать, если истина уже здесь?»

Алиса замедлилась. Что-то в этом сюжете было не так. Какая-то деталь царапала, но Варя продолжала с таким апломбом, что сомнения отступили.

— И прокуратор, — подхватила Алиса, решив, что лучшая защита — это нападение, — он же в этот момент понимает, что проиграл. Не Иешуа проиграл, а он сам. Потому что ключ — это не свобода, а проверка. И Иешуа эту проверку проходит. Он же специально не берёт плащ.

— Именно! — Варя чуть не подпрыгнула. — Он говорит: «Оставь себе свой плащ, прокуратор. Мне не холодно. Меня греет вера». А у Пилата в этот момент, помнишь, мигрень начинается? Прямо адская. Он за голову хватается, а Иешуа к нему подходит и вот так, — Варя вытянула руку, изображая жест, — касается его виска. И говорит: «Проходит?» А Пилат смотрит на него ошалело и шепчет: «Проходит…»

Алиса уже не слушала. Она была на балконе и видела лунный свет на мраморном полу, босые ноги Иешуа, его спокойное лицо, пальцы, сжимающие ключ — старый, кованый и потёртый. Видела Понтия Пилата в развевающемся плаще, с каплями пота на лбу, с этой его вечной мигренью, которая отступала только от одного прикосновения.

— А потом, — продолжила она, чувствуя, как её несёт, — они сидят вдвоём до рассвета. И Пилат спрашивает: «Что есть истина?» А Иешуа отвечает: «То, что ты сейчас чувствуешь. Вот это. Тепло моей руки. И больше ничего». И Пилат плачет. Впервые за двадцать лет службы. Плачет, как мальчишка.

Варя замерла с открытым ртом. В её глазах читалось восхищение пополам с ужасом.

— Да-да-да! — зашептала она. — И утром, когда стражники приходят за Иешуа, Пилат стоит у окна и делает вид, что смотрит на город. А на самом деле он просто не может повернуться. Потому что если повернётся — то не выдержит. Прикажет всех отпустить. И Иешуа это понимает. Поэтому уходит молча. Даже не прощается. Только кладёт ключ на подоконник. И всё.

Они замолчали.

— Слушай, — сказала она изменившимся голосом. — Алис.

Они посмотрели друг на друга. Варя прикусила губу. Алиса почувствовала, как уголки рта предательски ползут вверх. Ещё секунда — и Варя фыркнула, прижав ладонь ко рту, будто пыталась удержать смех внутри. Не получилось. Смех вырвался, за ним — второй, третий, и вот они уже хохотали в голос, сгибаясь пополам.

— Ладно, — улыбнулась она и легонько подтолкнула Варю плечом. — Пойдём лучше по дворам. Мне нужно кое-куда заскочить, а ты мне поможешь.

Они свернули в лабиринт старых дворов, где время текло медленнее, а дома помнили ещё те времена, когда небо было ближе. Алиса шла и мысленно прокручивала в голове план, который созрел у неё за последние несколько минут. Ключи, что лежали сейчас в кармане, нужно было срочно дублировать, а оригинал, словно ничего и не было подложить обратно Зайцеву. Чтобы никто ничего не заподозрил. И сделать это нужно было быстро.

— Слушай, Варь, — сказала она, замедляя шаг. — Тут за углом, в старом грузовом контейнере, дед-сапожник сидит. Знаешь, такой смешной, вечно ворчит, но дело своё знает. Он ещё ключи дублирует. Мне как раз нужно. Зайдём?

Варя послушно кивнула, и они направились к ржавому контейнеру, притулившемуся на углу двора, словно забытый кем-то огромный спичечный коробок. Над его дверью висела покосившаяся вывеска «Ремонт обуви. Изготовление ключей», а изнутри доносился мерный стук молотка. Алиса толкнула дверь, звякнул колокольчик, возвещая об их прибытии. Из полумрака на них глянуло морщинистое лицо.

— Саламатсызбы байке, — сказала Алиса, уже вынимая из кармана связку. — Мне нужно сделать дубликат. Срочно.

Она сжала ключи в ладони, и ей вдруг почудилось, что она стоит не в каморке сапожника, пропахшей кожей и металлической стружкой, а на какой-то невидимой развилке, на которой непонятно куда идти и стало быть всё равно где ты окажешься.

Из каморки сапожника они вышли, щурясь от внезапно яркого света. В ладони Алисы приятно оттягивал карман новенький, только что выточенный дубликат, ещё тёплый от станка. Оригинал она аккуратно переложила в другое отделение, мысленно прикидывая, когда и как сможет вернуть его Зайцеву. Но мысли эти были мимолётными, словно мошкара над вечерней лужей, — сейчас её занимало другое.

В соседнем магазине они купили по мороженому и сидели на низком бетонном ограждении, Варя с довольным видом уплетала пломбир, слизывая белые капли с пальцев, и была абсолютно счастлива просто от того, что сидит здесь.

Идиллию разрушил Том. Он нарисовался словно из ниоткуда — вывернул из-за угла с руками в карманах и раскачивающейся на плече барсеткой, и направился прямо к ним. Алиса нахмурилась, он был без брата, с которым они раньше ходили неразлучной парой.

— Привет, девчонки, — протянул он, останавливаясь напротив. Улыбка у него была какая-то неестественная, приклеенная, словно он репетировал её перед зеркалом. — Алиса, можно тебя на минутку?

Алиса переглянулась с Варей. Та пожала плечами — мол, сама решай. И Алиса решила.

— Не, — отрезала она холодно, даже не поворачивая головы в его сторону. — Мы заняты.

— Э, я вообще-то серьёзно...

— Она тоже серьёзно, — подхватила Варя, неожиданно осмелев от присутствия Алисы, и это прозвучало так неожиданно дерзко, что Алиса чуть не поперхнулась мороженым. — Иди куда шёл.

Том постоял ещё секунду, переводя взгляд с одной на другую, потом хмыкнул, дёрнул плечом и, так ничего и не сказав, удалился обратно за угол, откуда пришёл. Вид у него был донельзя глупый.

— Вот же прилипчивый тип, — фыркнула Алиса, провожая его взглядом. — И что ему надо?

Варя вдруг замялась. Она опустила глаза и принялась ковырять ложечкой подтаявшие остатки мороженого. Было видно, что она хочет что-то сказать, но не решается — слова застревали в горле, не желая покидать его без боя.

— Ну? — подтолкнула её Алиса. — Говори уже. Что ты такое знаешь?

— Я слышала... — начала Варя тихо, всё ещё не поднимая глаз. — В раздевалке, пару дней назад. Том спорил с парнями. Они думали, что никого нет, а я.. я просто сидела за дверью на скамейке, они меня не видели. В общем, Том поспорил, что он... ну... сможет за неделю с тобой подружиться. И сделать своей девушкой.

Алиса медленно опустила стаканчик с мороженым. На лице её отразилась такая сложная гамма чувств от брезгливого изумления до искреннего веселья. Варя подняла глаза и неуверенно улыбнулась.

— Девушкой? — переспросила Алиса, и вдруг расхохоталась звонко, запрокинув голову. — Меня? За неделю? Да он хотя бы имя моё выучил для начала? Или так и будет называть «эй, кызда»?

Варя захихикала, а где-то глубоко внутри Алисы шевельнулось усталое любопытство.

«Значит, вот как это работает. На неё заключают пари. Ставки, сроки, условия. Что дальше? Похищение у школьной столовой?»

— Ладно, — отсмеявшись, она поднялась и отряхнула юбку. — Пусть попотеет. Бедный мальчик. Неделя у него. А потом что? Проиграет и пойдёт искать другую дурочку?

— Наверное, — кивнула Варя, всё ещё улыбаясь. — Но ты же не дурочка.

— Вот именно, — Алиса вдруг посмотрела на Варю серьёзно, почти строго. — И ты не дурочка. Запомни это. А теперь. Мне пора домой. Но давай как-нибудь ещё погуляем? Позвони мне на неделе, договоримся.

Варя сияла. Она смотрела на Алису снизу-вверх, и в этом взгляде было столько благодарности и тихого обожания, что Алисе на мгновение стало совестно. Они попрощались, и каждая пошла в свою сторону.

Солнце клонилось к закату, и лужи на асфальте окрасились в розовато-золотистые тона. Алиса шагала домой, и ключи в её кармане мерно позвякивали в такт шагам, отсчитывая время до важного, пока ещё скрытого за горизонтом события.

Дома её встретил полумрак прихожей и запах куриного бульона. Мама снова готовила. Из кухни доносилось ритмичное постукивание ножа о разделочную доску и негромкое бормотание, мама обсуждала с кем-то по телефону рецепт.

Алиса сбросила кеды и уже хотела пройти в комнату, как вдруг споткнулась о большой пакет, стоявший у двери. Из него, словно живые, вывалились снаряды для художественной гимнастики — обруч, скакалка, мяч, лента. Они рассыпались по полу переливаясь в тусклом свете лампочки глянцевыми боками. Эти снаряды никогда не покрывались пылью, сколько бы ни лежали без дела. Алиса, вздохнув, собрала их и аккуратно повесила на дверную ручку.

«Когда-то она занималась гимнастикой. Когда-то — в прошлой, почти забытой жизни».

— Алиса? — донеслось из кухни.

— Я, мам.

Она вошла. На плите томился куриный суп с паутинкой. Мама стояла над кастрюлей и осторожно, почти любовно переливала в тарелку бульон с кружочками моркови, вырезанными в форме ромашек.

Алиса села за стол, машинально взяла ложку и принялась водить ею по поверхности супа в своей тарелке. Жёлтые жировые кружки, переливающиеся перламутром, разбегались от ложки, но она терпеливо, с медитативной настойчивостью собирала их в одну большую, дрожащую лужицу. Кружок к кружку. Капля к капле.

— Ты какая-то тихая сегодня, — заметила мама, не оборачиваясь. — В школе всё нормально?

— Нормально, — ответила Алиса, и ключи в кармане юбки тихо звякнули, напоминая о себе.

— Просто думаю.

— О чём?

Алиса посмотрела на морковную ромашку и вдруг подумала, что жизнь, наверное, тоже похожа на этот суп. В нём плавают какие-то кружочки, какие-то ниточки, что-то оседает на дно, что-то всплывает на поверхность.

— О разном, — сказала она и, поднеся ложку ко рту, осторожно подула на горячее.

Мама, помешивая суп, вдруг заговорила тем особенным, будничным тоном.

— Кстати, Алис, я же тебе не сказала. Сегодня Саша звонила. Предложила дополнительные занятия у неё дома, после уроков. Будете с Сашей вместе заниматься. Я подумала и согласилась — тебе ведь это полезно будет. Лера, она сказала, тоже не против. Иногда будете вдвоём приходить, иногда по одному. Ничего?

Алиса на секунду замерла с ложкой на полпути ко рту.

«Саша. Зайцев. За одним столом. Физика. Полезно.»

Слова эти, такие простые и невинные по отдельности, складывались в ментальный СПИД. Но мама смотрела на неё спокойно, даже не подозревая, какой вихрь пронёсся сейчас в голове дочери, и Алиса, справившись с собой, лишь пожала плечами.

— Хорошо, мам. Я согласна. Это правда полезно, олимпиада на носу, сама знаешь.

Мама удовлетворённо кивнула и снова повернулась к плите. Алиса доела суп, тщательно собирая последние вермишелинки, потом поднялась из-за стола. Она подошла к матери со спины и глядя в окно, где догорал сереневый вечер, обхватила её за плечи, прижалась щекой к макушке, вдыхая смесь кухни с шампунем и поцеловала в тёплые, чуть влажные от пара волосы.

— Спасибо за суп. Очень вкусно.

Мама накрыла её ладони своими и чуть сжала. Потом Алиса выпрямилась и ушла в свою комнату.

Тихо и сумрачно. Она зажгла настольную лампу и села за стол, но учебник не открыла. Вместо этого Алиса откинулась на спинку стула и запрокинула голову назад, до лёгкого, приятного головокружения. Над ней распростёрся натяжной потолок, глубокий и фиолетовый, как вечернее небо перед грозой. В его лакированной поверхности, чуть размытое расстоянием, отражалось её собственное лицо. Она смотрела на себя сверху вниз или снизу-вверх? — и не могла понять, кто на кого смотрит: она на своё отражение или отражение на неё.

Где-то в глубине фиолетового зеркала, застыла девочка с чужим братом-фотографом, который скоро будет сидеть рядом с ней и решать задачи по физике.

— Ну и что теперь? — тихо спросила она у своего отражения. Отражение молчало, чуть заметно колыхнувшись — может, от сквозняка, а может, от её собственного дыхания. — Ладно. Посмотрим.

Она выпрямилась, тряхнула головой и, решительно отодвинув в сторону покоившийся учебник по литературе, достала из ящика стола задачник по физике.

«Если уж Зайцев будет сидеть рядом, то пусть видит, что я готова ко всему. Даже к тому, к чему, возможно, совсем не готова.»

Чуть потупив Алиса отодвинула задачник в сторону, формулы не лезли в голову, расползались чёрными тараканами. Вместо этого она достала из нижнего ящика стола старую шахматную доску — подарок деда, покрытый лаком, местами потрескавшимся, как дно пересохшего озера. Расставила фигуры, но играть самой с собой было скучно. Тогда она взяла чёрного коня и принялась двигать его от края к краю, закручивая траекторию, словно водоворот.

Фигурка скатывалась по чёрно-белым клеткам давя противников, бесконечно, монотонно, и в этом движении было что-то завораживающее. Алиса вообще-то больше любила шашки — за их честную простоту, любая пешка, добравшаяся до края, становится дамкой и получает право ходить, как угодно.

«Жизнь с реальным tábula rása, а не игра в левую справедливость».

Но сегодня думы её — тягучие, вязкие, как расплавленная карамель, — увели в шахматы. В мир, где у каждой фигуры своя роль, свои ограничения, своя судьба.

«Тяжёлые фигуры ладья или ферзь слишком прямолинейны. Они рассекают доску, как нож масло, проходят сквозь поле боя сметая всё на своём пути. Но именно поэтому они и уязвимы: их легко вычислить, легко подставить, легко загнать в ловушку. Они моментально вылетают с доски, стоит лишь зазеваться. Алиса не чувствовала себя ладьёй. Слишком много шума, слишком мало гибкости.

Тогда кто же я? Лёгкая фигура — это точно. Но конь или слон? Вот конь — он хитёр. Он переходит с белого на чёрное, меняет цвет с каждым ходом, перепрыгивает через любые преграды, через чужие головы, через спины врагов и союзников. Он непредсказуем. Сегодня он здесь, а завтра — там, и никто не знает, откуда ждать удара. Я не конь, не лошадь, не лошарик.

Я — слон. Всегда идущий наискосок. Всегда на одном цвете. Белопольный слон ходит только по белым клеткам, чёрнопольный — только по чёрным, и они никогда не пересекаются, никогда не встречаются. Вот и я — словно обречена двигаться по одному семейству диагоналей, вынуждена видеть и думать мир только с одного угла зрения, не в силах сменить траекторию».

Это было похоже на приговор, и Алиса, поморщившись, отодвинула фигурку в сторону.

Рассуждать коварными метафорами у неё не получалось. Ведьмы не поддавались.

«Может быть жизнь человека вообще не сравнивается с шахматной фигурой, хотя и её направляет чья-то рука, движимая собственными амбициями. И если думать примитивно, тогда кто же он? Может заря?. Жизнь одного человека похожа на заряд в электромагнитном поле, в пространстве, наполненном другими зарядами. Одни отталкивают, другие притягивают, третьи вообще не замечают твоего существования, но всё равно искажают силовые линии вокруг тебя. И результирующий вектор — стрелка, которая образуется из суммы всех этих отталкиваний и притяжений, — и есть человеческий путь. Не траектория, а равнодействующая множества многих, в том числе и внутренних величин. Можно рассчитать её по формуле, как на физике. Можно даже предсказать — если знать все исходные данные. Вот только исходных данных всегда не хватает».

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и потянулась к стопке учебников. Пальцы наугад выхватили одну из книг — потрёпанный томик в мягкой обложке. Она открыла на случайной странице и пробежала глазами верхнюю строчку. «Максим».

Максим Горький. Алексей Максимович Пешков. Алиса скривилась так, словно выжила на язык лимон. Она не любила его. Даже ненавидела устоявшейся ненавистью, не имевшей ни малейшего отношения к его творчеству. Буревестник революции, основоположник соцреализма, певец босяков — всё это было тут ни при чём. Корни её неприязни уходили глубоко в детство, в какую-то мутную, полузабытую историю, связанную с дедом и томиком «Матери», который тот швырнул в стену. Но это было давно и неважно. Важно было другое: Горького нужно было сдавать.

И потому без души она выписывала в толстую разлинованную тетрадь образы: Данко с его вырванным сердцем, освещающим путь во тьме. Ларра, обречённый на вечное одиночество за свою гордыню — пародия на сверхчеловека, жалкая и страшная одновременно. Пародия на Толстого в «На дне» — велеречивый странник Лука с его утешительной ложью. И через запятую, словно пункты в канцелярском отчёте, — темы: смысл жизни, любовь, свобода. Слова, которые под пером Горького становились лозунгами, а под пером Алисы — просто строчками в тетради, которые нужно запомнить, чтобы потом, на экзамене, без запинки выдать и забыть.

Телефон завибрировал, прервав её механическую работу. Экран вспыхнул уведомлением из весёлых картинок. Алиса нахмурилась и открыла чат. Внутри кипела жизнь — десятки непрочитанных сообщений, стикеры и бесконечные тройные скобочки.

Ниже Лера прикрепила картинку — коллаж из старых советских открыток с персонажами детских журналов, а рядом, словно подписи к музейным экспонатам, — имена членов их компании. Максим был представлен большеголовым Гурвинеком —чешским мальчиком-марионеткой с выпадающими из орбит глазами и вечно открытым в немом крике ртом. Тим и Том — Карандашом и Самоделкиным, двумя неразлучными волшебниками из «Весёлых картинок», и это было до того в точку, что Алиса фыркнула. Варя — какого-то чёрта — Чебурашка. Маленькая, потерянная, вечно не в своей тарелке. Лера, по своему бывшему местопребыванию в журнале, — Мурзилка, рыжий и вездесущий. А Алиса...

Алиса — Петрушка. Балаганный шут, кривляка, балабол с колпаком на голове. Она смотрела на эту картинку и не знала, обижаться ей или смеяться.

«С одной стороны — что за чушь? С другой — может, они и правы? Я и есть Петрушка, образ русского разгильдяйства и алкоголизма».

Телефон разрывался. Сообщения сыпались одно за другим перебивая друг друга, договариваясь, споря, смеясь. Назначали время и место встречи. Лера писала капслоком, Максим вставлял свои дурацкие шутки, Варя робко уточняла детали, и даже Тим с Томом, кажется, отметились парой сообщений, хотя отличить их друг от друга в чате было невозможно.

Алиса долго смотрела на экран. Мигающий курсор в строке ввода словно подмигивал ей, приглашая присоединиться. И она — Петрушка, слон, заряд в чужом поле— набрала короткое: «Хорошо. Я приду. Супер». И, помедлив секунду, добавила смеющийся смайлик.