Алиса в стране без чудес

Алиса понимала. С одной стороны — это было цинично. С другой — чертовски умно. С третьей — именно то, что ей сейчас было нужно.

— И ты предлагаешь мне это сделать, — сказала она медленно, не то спрашивая, не то утверждая. — Восстановить фотографии. Собрать материал. Стать героиней, которая спасла дедов архив от уничтожения.

— Именно, — кивнул он. — И это ещё не всё. Посмотри на это под другим углом. Зайцев сейчас — главный козёл отпущения. Все думают, что это он всё испортил. Школа, дед, родители — все. Ты же была там. Ты знаешь, что на самом деле произошло. И ты можешь...

— Искупить его вину? — закончила она за него, и внутри у неё что-то дрогнуло. — Взять на себя восстановление альбома, помочь деду — и заодно показать всем, что Зайцев не такое уж чудовище? Что он раскаивается? Что он хочет всё исправить?

— Ну, — Тим усмехнулся, и усмешка эта вышла какой-то слишком лёгкой, слишком скользкой, — Зайцев тут вообще ни при чём. Это же Лера его подставила. Я просто подумал: вот ты, Алиса, чувствуешь себя виноватой — не перед дедом даже, а перед Лерой и Зайцевым. И вот тебе способ всё исправить. Красиво, правда? Ты восстанавливаешь архив, дед смягчается, Зайцев получает частичную реабилитацию, проект получает материал. Все в выигрыше.

Алиса остановилась. Она стояла посреди тротуара, глядя на Тима, не понимая, что ей чувствовать.

— Ты... — начала она и осеклась. — Ты понимаешь, — произнесла она тихо, почти шёпотом, — какой ты добрый?

— Я добрый? — спросил он невинно, и глаза его, ясные, светлые, смотрели на неё с почти детским простодушием.

— Очень добрый, — сказала она. — Я иногда просто не понимаю, как можно быть таким как ты.

— Я думаю, что ты понимаешь, — ответил он, и улыбка его стала чуть менее уверенной.

Алиса молчала. Внутри неё боролись два чувства. Одно — чистое, холодное бешенство от того, что её, как шахматного слона, передвинули на клетку другого цвета. Второе — странное, тёмное восхищение. Потому что он был прав, это действительно был выход. Потому что, согласившись на его план, она действительно могла всё исправить — и перед дедом, и перед Зайцевым, заставив последнего проглотить обиду с показушным самопожертвованием во имя Леры.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ровно, почти бесцветно. — Я согласна.

— Хорошо, — кивнул Тим, и улыбка его снова стала прежней — уверенной, лёгкой, чуть насмешливой. — Я в этом и не сомневался, ведь, это на самом деле была твоя идея с проектом, и я нахожу её очень важной, а Максим нам всё портил, возможно ради Леры, но не важно. И… ну, сложно сейчас об этом говорить, слова затеряются в потоке, потом, потом тебе скажу.

Они пошли дальше. Алиса смотрела под ноги, на лужи, в которых отражалось небо, и думала о том, что только что заключила сделку с дьяволом. Адски обаятельным, чертовски умным дьяволом, который носит водолазку и улыбается так, что хочется ему верить.

Добравшись до подъезда, они поднялись на четвёртый этаж, и Алиса чувствовала, как с каждым шагом внутри неё нарастает глухое, тянущее беспокойство. Это было похоже на то, как в детстве она шла к зубному — ещё ничего не случилось, но сам запах коридора, свет лампы над дверью уже вызывали тошнотворное предчувствие здоровенных клещей и бура. Тим шагал рядом, собранный, сосредоточенный, и только один раз, у самой двери, бросил на неё короткий, ободряющий взгляд — мол, держись, прорвёмся.

Дед открыл не сразу. За дверью долго шаркали, гремели замком, потом она отворилась неохотно, — и на пороге возник хозяин, с глазами, похожими на две выцветшие пуговицы. Он оглядел их пристальным, недоверчивым взглядом, и ничего не сказав, посторонился, пропуская внутрь незваных гостей. Тим, прежде чем войти, демонстративно оставил входную дверь открытой, пристроив башмак, чтобы не захлопнулась, — и Алиса поняла: «Он не доверяет. Дед не доверяет им, а Тим не доверяет деду, а что если он… да нет, не может быть».

Сам хозяин в гостиную не вышел. Он удалился в соседнюю комнату с налитым кровью абажуром, — и говорил с замашками оракула.

— Ну, — раздался его голос, глухой, надтреснутый, но всё ещё крепкий, — и чего пришли? Мириться? Извиняться? Или новые ключи выпрашивать?

Алиса открыла было рот, но Тим опередил её, голос его звучал ровно, почтительно, без тени заискивания:

— Мы пришли предложить помощь. Я знаю, что случилось с альбомом. И Алиса знает. Мы не будем оправдываться и не будем никого выгораживать. Но мы хотим восстановить то, что было испорчено.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, как вода в проявочном бачке. Потом дед хмыкнул — коротко, зло, — и заговорил снова:

— Помощь. Проект. Другие люди. Красиво говоришь, парень. Гладко. Я тоже когда-то красиво говорил. И что вышло? Я доверился этому... Зайцеву. Думал: вот парень, любит фотографию, понимает, чувствует. Я ему ключ дал от дома и всего что у меня было. А он что? Испортил альбом, который я так тщательно собирал. Понимаете вы это?

— Мы понимаем, — тихо сказала Алиса, и собственный голос показался ей чужим, тонким, ломким. — Правда, понимаем.

— Не такие, — передразнил дед, и в голосе его прозвучала усталая, выстраданная горечь. — Все вы «не такие», пока до дела не дойдёт. А потом — раз, и нет ничего. И альбома нет. И доверия нет. И меня, старика, скоро не будет. А наследие моё...

Он замолчал. Алиса слышала, как он тяжело, со свистом дышит около красного абажура, и представляла его сидящим на старом стуле, среди коробок с плёнками и выцветших фотографий.

— Может, — произнёс он наконец, и голос его изменился, стал тише, глубже, почти задумчивым, — может, моё наследие спасёт кто-то другой. Не похожий на меня. Не тот, кто всю жизнь смотрел в объектив, боясь повернуть его на себя. Не тот, кто прятался от собственной семьи за чужими лицами. Может, нужен кто-то... кто умеет не только смотреть, но и видеть. Кто не побоится исправить чужие ошибки. Кто не предаст.

Алису мысленно вывернуло наизнанку. Он говорил о себе, но каждое его слово должно было падать прямо в неё. «Кто прятался от собственной семьи за чужими лицами». «Кто не побоится исправить чужие ошибки». «Кто не предаст». Она стояла и чувствовала, как внутри неё рвётся душа, что-то хочет вырваться наружу и закричать.

— Мы не предадим, — сказала она, и голос её, к её собственному удивлению, прозвучал твёрдо. — Обещаю.

Снова тишина. Потом шаркающие шаги, и дед появился в дверях красной комнаты. В руках он держал конверт с фотографиями. Он протянул его Алисе без единого слова, — и она приняла его, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Вот, — сказал он сухо. — Оцените фронт работы. Посмотрите, что можно сделать. Если справитесь — отдам остальное. Если нет, то уходите и больше не возвращайтесь.

Алиса прижала собрание фотографий к груди и посмотрела на Тима. Тот едва заметно кивнул Порфирию. Они пообещали, что сделают всё возможное. Дед закрыл за ними дверь, всё так же молча.

Они поднялись на один лестничный пролёт и зашли в квартиру Алисы. Мамы не было дома. Они листали фотографии, смотря на затемнённые вином снимки. Смотрели долго. Молча. А потом Алиса подняла глаза на Тима. Он посмотрел на неё. И они, не сговариваясь, сказали: «мрак».