Алиса в стране без чудес

Танец кончился в момент, когда Лера, уже изрядно подрастерявшая координацию, но не растерявшая амбиций, попыталась прильнуть к плечу Максима, а тот увернувшийся от более сотни прошлых попыток до этого, сделал полшага назад и перехватил её за локоть, превращая потенциал в жест вежливой заботы. «Осторожно, тут провод», — сказал он, хотя никакого провода на полу не было. Лера фыркнула. Танец растворился в воздухе.

Алиса плыла. Комната качалась в жёлтом свете лампы, смешанному с клонящимся к закату солнцу.

Разговоры пришли к коллекции деда, заботливо расставленной вокруг собравшихся на всех поверхностях.

— Концепция, безусловно, была отличной, — говорил Максим чуть снисходительно, — Но вот объём работы явно нам не по плечу. Вы, ребята, молодцы, спору нет, энтузиазм — это прекрасно. Но альбомов нереально много. И это, я так понимаю, только вершина айсберга. А под водой ещё сотня историй. И каждую нужно оцифровать, атрибутировать, вписать в контекст. Это эпос. Однако, — Максим откинулся на спинку дивана, — смотря на всё это, мне в голову приходит кое-что. Эту же историю— можно раскрыть и без фотографий. Фотографии, они же как... как довесок к концепции. Понимаешь? Они иллюстрация. А концепция она сама по себе. Она либо работает, либо нет.

Он почесал подбородок.

— Вот смотри. Возьми Ренессанс. Там что? Там каждая картина — это целый мир. Перспектива, светотень, анатомия, аллегории. Ты смотришь на «Тайную вечерю» — и тебе нужно знать, кто такой Иуда, что такое Троица, почему именно тринадцать человек за столом. Это пафос раскрытия. Это сложно. А возьми Малевича. «Чёрный квадрат». Всё. Тот же пафос, тот же эффект, а квадрат — проще. Понимаете, о чём я? Смысл выделываться? — Максим развёл руками. — Смысл городить все эти альбомы, сканы, архивы, когда можно сделать проще, чище, концептуальнее? Квадрат. Метафора дома. Метафора жильцов. И всё. Без фотографий.

Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из бокала.

— Да и поработать с дедом вы всё ещё можете. Бесплатно. И отдельно. Так что ничего вы не теряете. Я от проекта не отказываюсь — я предлагаю его переосмыслить. Сделать легче. Воздушнее. Без вот этого вот музейного груза. И без сложной работы с автором, которого я конечно уважаю.

Алиса слушала, на уровне солнечного сплетения у неё зарождалось чувство непримиримого отказа, на который, ей было в большинстве своём всё равно.

Лера чуть опечалено сидела за столом и рассматривала фотографии в альбоме, вытирая испарину с шеи тонким жёлтым платком в горошек. На её голове снова высился берет. В стороне стояла третья, недопитая бутылка.

— Да жили не богато... — протянула она, водя пальцем по пожелтевшему снимку. — Ты посмотри, такое платье прилично стоило, даже если только ткань. Закупалась, видимо, специально под праздник. Вон, видишь, плов горой с лепёшками, бешбармак, пиалы не банальные. А сидит платье плохо. И фасон у него странный.

Она перевернула страницу. Ещё одна. Ещё.

— На Зингере, наверное, сама сделала, — хмыкнула она, тыкая в фотографию, где женщина с неестественно прямой спиной стояла у стола, ломящегося от угощений.

— Ну а откуда идея такая одеваться вот так? — Лера обвела рукой снимок, будто приглашая всех присутствующих в свидетели. — Они ходили в чём? Боже, а в чём они действительно ходили? В войлоке? Ну допустим. А тут, вот это. Чуждая, абсолютно навязанная концепция. И ты понимаешь вообще, что? — она подняла глаза на Максима, который кивал с видом человека, давно всё понявшего, хотя на самом деле думал о том, не пора ли открыть вторую бутылку. — Это только материальное доказательство ментальной гимнастики. Глобализм растворил культуру. Прекрасную культурную идентичность. Взял и растворил. Как сахар в чае. Был сахар, чпок, и нет сахара. Одна сладость, происхождения которой уже не разобрать.

— Лер, может, тебе хватит уже? — осторожно вставил Тим, покосившись на её бокал.

— Да ты послушай! — Лера отмахнулась от него, как от назойливой мухи. — Вот. Алис. Алиса, подойди. Объясни Максиму и Тому об этом. Вы, ребята, много узнаете. Алиса шарит капец как.

Алиса не двинулась с места. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на Леру с чувством: вроде бы и хочешь отдёрнуть, но понимаешь, что человек уже летит в бездну.

— Но сейчас вот послушай меня, — Лера перевела дыхание и выставила указательный палец — Мы творим. Всё это наше творчество. И оно — совсем не в ту сторону. Это игрушка. Игрушка предрассудков, любых предрассудков. Нам нужно...

Она запыхалась. Грудь её вздымалась, берет окончательно сполз на ухо, и теперь она была похожа на французского художника, который только что проиграл в карты последний франк.

— Нам необходимо вернуть в дискурс искусство-центризм, — продолжила она, чуть отдышавшись, и слова теперь текли медленнее, тяжелее, будто каждое из них весило по килограмму. — Отвести его в сторону от политики. Насколько это вообще возможно. Уйти в пустыню. В пустыню от мифического мышления. От мифопоклонства, когда люди пишут идиотскую книгу, беря в основу что-то, без чего она — обычное, безыдейное, безвкусное... — она на секунду запнулась, подбирая слово, — ...говно.

Том чуть заметно отодвинулся от неё.

— Если мы все уйдём в пустыню и успокоимся, — Лера не заметила его манёвра или сделала вид, что не заметила, — то всё восстановится. И появится новое. Люди должны промедитировать. С спокойной и чистой от эмоций душой. Промедитировать культуру. И направить её в вечность. Сидеть над черепками. И лепить дальше. Пока не закончится форма.

Она замолчала. На этот раз пауза была длиннее. В комнате молчали все и только музыка играла, не меняя усыпляющего настроя. Максим, слегка поддатый, смотрел на шею Леры. Том смотрел куда-то в угол, где, возможно, обитало спасение.

— Хотя не слушай Алису, — вдруг сказала Лера, и голос её изменился: стал тише, но острее, как нож, который только что наточили. — Что она, что другие — цепляются, цепляются, цепляются за старое. Утопают в вине. В горе. В жалости. Прости, Алиса, но это так.

Алиса попросила Тима встать, и сама уселась рядом с Лерой теребя её за плечо с просьбами успокоиться, а мама поглядывала на коричневую бутылку, нависающую над альбомами.

— Но какая это жалость? — Лера повернулась к ней, и в её глазах блеснуло что-то — не то слёзы, не то просто отблеск жёлтого света. — Просто сидишь и скорбишь. Не называя. И думаешь, будто от этого что-то... нет. Не надеешься, что что-то будет. Это вообще кошмар.

Она стукнула ладонью по столу и альбомы подпрыгнули, не опрокинув бутылки. Алиса подставила под низ стола ногу, так, чтобы его можно было перевернуть в любой момент.

— Нужно заявлять и… Сидеть и делать. Сидеть и делать.

На альбомы упал Лерин берет, точно красный гриб. Остановить её сейчас мог бы только пожар.

— Нельзя доверять искусство и культуру выживальщикам, — сказала она, и слово «выживальщики» выплыло из её рта, как диковинная рыба, которую никто не звал, но которая приплыла сама. — Они никогда ею не интересовались. Понимаете? Ни-ко-гда. Искусство для них — это что-то между «можно это съесть?» и «сколько это стоит?». Всё. Других категорий нет.

Она обвела комнату взглядом, проверяя, все ли прониклись. Максим кивал с умным видом. Том смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрят на внезапно заговорившую мебель: вроде бы интересно, но немного жутковато. Алиса не двигалась.

— Никто в здравом уме не отправит с ровной душой человека работать нищим, — Лера рубанула ладонью воздух, и берет на столе чуть подпрыгнул. — Никто. Это социальное самоубийство. Это как сказать ребёнку: «Иди, доченька, учись на поэта, будешь жить в подвале и питаться святым духом». Нормальные родители так не говорят. Нормальные родители говорят: «Иди в экономический». Или в юридический. Или в нефтегазовый. Куда угодно, лишь бы не в искусство. И это не их вина. Это система. Система, в которой культура — это придаток. Довесок. Бантик на коробке с настоящей жизнью.

Она перевела дыхание и глотнула вина.

— И теперь... теперь. — Лера понизила голос, и все невольно подались вперёд, даже Алиса чуть отлипла от косяка. — Задумайтесь. Ведь культурой сегодня могут заниматься серьёзно только леваки. Потому что они уже нищие. Им нечего терять. Они уже там — в подвале, на святом духе, с томиком Маркса под головой. У них стартовые условия — дно. И вот с этого дна они и творят. Потому что снизу падать некуда. А нормальный человек с ипотекой и кредитной машиной — он не может себе позволить роскошь настоящего искусства. Он будет делать то, что продаётся. То, что покупают. То, на что есть спрос. А спрос — это не искусство. Спрос — это рынок.

Она ненадолго замолчала и встала с места, проходя в пространство между столом и книжным шкафом.

— И вот в этом я вижу что-то, — сказала Лера тише, почти шёпотом. — Необходим компромисс…

Алиса смотрела на неё и думала: «Компромисс ещё одна форма самообмана. Сложнее, чем пустыня с черепком и вставшим над ними бедуином. Потому что компромисс это не про «мы все немножко неправы, но давайте попробуем вместе», а «я слишком слаб доказывать обратное», особенно когда в голове звенят дурацкие песни со стихами».

— Ва-а-аря! — голос Леры взрезал комнату. — Наведи камеру! Живо!

Варя ухватившись за камеру дёрнулась. Лера уже стояла посреди комнаты — босая, растрёпанная, с платком в горошек.

— Значит, смотри, — она ткнула пальцем в сторону Вари. — Вот эту кнопку нажимаешь, когда я кивну. Нет, не эту. Красную. Красную, говорю! Ты что, ни разу не снимала? Господи, Варь, ты как в пещере живёшь. Вот эту. И держи ровно. Если затрясётся — убью.

— Лер, может, не надо? — Том попытался вклиниться в этот поток, но был отметён одним движением брови.

— Лер, ну правда, — подала голос Варя, не горевшая желанием становиться оператором-добровольцем. — Может, Алису попросим? Она ж фотограф. У неё рука твёрдая.

— Али-иса! — Лера повернулась к ней, и в этом повороте было что-то от флюгера, который резко сменил направление под порывом ветра. — Алиса, ну давай ты! У тебя же глаз намётан. Ты снимешь так, как никто не снимет. Ты же видишь то, чего другие не видят.

Алиса бесформенно сидела, изображая усталость. Не хотелось быть частью этого внезапного, нелепого, пьяного перформанса, который Лера, придумала только что и теперь пыталась натянуть на реальность. Она прикрыла глаза и обмякла, чуть сползла по спинке.

— Ну и ладно, — фыркнула Лера. — Варя, дуй сюда. Не дрейфь. Поехали.

Том, который всё это время стоял у выключателя, заморгал лампочкой от красного абажура. Выключил. Включил. Красный свет пытался убежать от такта музыки. Комната погрузилась в полумрак, расцвеченный пульсирующим алым и тонкими лучами от колонок — синими, зелёными, фиолетовыми, которые обволокли тело Леры.

Лера стояла посреди комнаты с закрытыми глазами. Платок свисал с её запястья, касаясь пола. Лицо было отрешённым, почти иконописным, без следа пьяного задора. Она начала танцевать.

Сначала едва уловимо. Словно пробуя воздух на вкус кончиками пальцев. Платок взлетал и опадал. Бёдра качнулись, раз, другой, в ритуальном движении пустынной культуры, постепенно прибавляя амплитуду. Руки взлетали к потолку, пытались пробить его и дотянуться до неба. Ноги чертили по полу сложные фигуры, деградирующие до точки смерча.

И, наконец, сальто. Лера взвилась в воздух, перевернулась, и подол её юбки мелькнул синей молнией.

Алиса, с полной осознанностью, ударила стол ногой во время Лериного приземления.

Бутылка, поставленная Лерой рядом с альбомами, покачнулась, описав в воздухе короткую, безупречную в своей трагичности дугу.

Чёрная, в красном свете, свете жидкость выплеснулась на альбом.

Лера, до этого грациозная и невесомая, вскрикнула и рухнула на бок, запутавшись в собственных ногах. Ахнула Варя, прижав ладони ко рту. Замер Максим. Замер Том.

Тим сорвался с места. Его рука метнулась вперёд, схватила альбом с багровым разворотом, он бросился в ванную. Хлопнула дверь. Зашумела вода. Лера нервно смеялась.

— И что же теперь? — спросила Лера, и голос её, ещё минуту назад звонкий и уверенный, прозвучал почти жалобно.

Никто не ответил.

Алиса мгновенно пошла в ванную быстрыми и решительными шагами, чувствуя, как сердце колотится в горле, перекрывая дыхание. Она приоткрыла дверь в ванную, и увидела, как Тим склонился над альбомом, поливая вынутые из фотографии водой.

Взглянув и не признав Алисиных глаз в щелке двери, он вздрогнул, а когда понял кто на него смотрит, посмотрел на неё заговорщически:

— Не получается оттереть.

— Не важно, — ответила она тихо.

Но когда она выходила из ванной обратно в коридор, её накрыло, потому что сейчас ей предстояло выйти ко всем со словами «ах, что же произошло, не получилось». Она пыталась придумать что-то проще: покачать головой, просто сказать «не оттирается», но каждая из этих фраз была фальшивой. Первая поднимала внутри ужасную тревогу с чёрной тоской, от которой хотелось лечь на пол и не вставать. Вторая панику, из-за которой остальные полезли бы пялиться в альбом, разглядывать, искать следы, задавать вопросы, на которые у неё не было ответов.

Ей помог Тим. Он вышел из ванной, держа в руках мокрый, перепачканный альбом, и, не глядя ни на кого, тихо, но твёрдо указал на дверь:

— Уходите. Разберёмся позже.

Первыми вышли Том и Максим, переглядываясь и пожимая плечами, Максим пообещал проводить Леру до дома.

Варя уже натягивала кофту, лицо её было бледным, встревоженным, устремлённым к чёрной фигурке Алисы, заслонявшей своим телом камеру, из-которой она вынимала карту памяти, постояв так немного, она собрала оборудование и передала его Вара, а та, растворилась в суете стука сумки о перила лестницы.

Алиса стояла посреди опустевшей комнаты и вдруг, словно прозрев, повторяла про себя: «Я подставила Леру. Я подставила Леру. Я подставила Леру». И от этих слов внутри неё поднималось мутное, тёмное, почти неузнаваемое чувство, зажигающее во тьме слабые огоньки удовлетворения. Словно она сделала что-то единственно возможное в амплуа петрушки встретившего смерть и воскресшего.

Она наводила порядок с Тимом. Собирали бутылки, вытирали разлитое вино. Тим пытался с ней заговорить, она видела, как он открывает рот в попытке подбора слов, но её атаковал приступ смеха, схожего с Лериным. Лицо её свело, губы разъехались в улыбке. Плечи её тряслись.

Она сжала ключи в руках выходя из квартиры. За спиной послышались шаги, Тим приближался.

— Алиса, — позвал он тихо, почти умоляюще.

Он подошёл ближе, она чувствовала его тепло спиной, слышала его дыхание, и чувствовала попытку обнять. Осторожно, неуверенно, словно боялся, что она рассыплется от прикосновения.

Она растворилась в темноте проёма собственной квартиры. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Тим остался на лестничной клетке один. Алиса, прижавшись спиной к холодной двери с внутренней стороны, сползла вниз. В ладони она всё ещё сжимала ключи — и карту памяти, тёплую, почти живую. Она закрыла глаза. И сопение спящей матери обняло её крепче, чем только что обнимал Тим.

День пятый

1.

Школьный день был на удивление спокойным, уроки шли своим чередом, учителя не дёргали, одноклассники не цепляли, и Алиса уже почти позволила себе расслабиться, как вдруг увидела в окне маленького, сухой, похожий на старого ворона, в тёмном пальто, деда. Позади него, неестественно прямой и бледный, переминался с ноги на ногу Зайцев. Вид у него был затравленный, но одновременно решительный, словно он уже знал, что сейчас произойдёт, и внутренне к этому приготовился. Охранник преграждал деду путь, а тот, размахивая клюкой, требовал немедленно пропустить его к завучу, для показной казни. Представитель школы, в лице усталого дяденьки, поначалу держала оборону, но дед был непоколебим: он достал какие-то бумаги, удостоверение, надавил на живот охранника и вскоре, организовавшаяся по первому звонку, процессия — Порфирий, Зайцев и Александра Александровна, вызванная с урока, переместилась в методический кабинет.

Алису не вызвали. После урока, она стояла у методического кабинета и подслушивала отрывки длинного монолога деда, заглушаемого рёвом начальных классов.

Порфирий говорил громко, почти кричал, и слова его, злые, летели в Зайцева: «Обманщик!», «Влез в чужую квартиру!», «Я тебя, щенка, к себе пустил, а ты что устроил?! Альбом мои испортил, я его десятилетиями собирал! Да ты хоть понимаешь, что ты натворил?!» Зайцев молчал. Алиса почти чувствовала, как внутри неё самой всё сжимается в тугой, болезненный узел. Александра Александровна пыталась вставить слово, смягчить ситуацию, но дед не слушал никого, требуя понести ответственность, чтобы школа, родители, все узнали, что произошло.

И в момент, когда дед уже перешёл на личности и начал упоминать Алису, Зайцев сказал.

— Это я, — сказал он тихо, но отчётливо, и в наступившей тишине его голос прозвучал как выстрел. —Я испортил альбом. Алиса здесь ни при чём.

Алиса замерла. Он врал так, что на душе Алисы стало невероятно спокойно, даже с пониманием того, что Зайцев больше никогда не захочет её видеть.

— Зачем? Зачем, скажи мне, ты это сделал? Я не пойму, по что?

— Случайно…

Порфирий опешил и на мгновение замолчал, а потом снова взорвался в компании Александры Александровны. Зайцева ругали, стыдили, грозили вызовом отца в школу. Но он молчал.

Завуч, воспользовавшись паузой, пока дед переводил дыхание, наконец решила закруглять ситуацию. Она заверяла, что никто не останется безнаказанным, но и самосуд устраивать никто не позволит, пока Алиса за дверью прикладывала руку к улыбающемуся рту. Завуч выпроводила деда за дверь, когда Алиса была уже в противоположном от выхода, конце коридора, Порфирий рассерженно тряс головой и приговаривая что-то о неблагодарной молодёжи. Зайцев отдал ему ключ, дед, выхватив его, сунул в карман пальто и скрылся за дверью.

Алиса отправилась на урок, но едва она переступила порог класса, как на неё набросились одноклассники. Слухи уже просочились. «Слышала? Зайцев деда обманул! Хату вынес! Альбом испортил, всю квартиру разгромил!» — шептались на задних партах, и взгляды, косые, любопытные, жадные до чужой драмы, обращались к Алисе, как к главному свидетелю.

— Это же твой брат, да? — спрашивали её. —Ну расскажи! Что там стряслось? Правда, что он всё вынес? Правда, что дед его чуть не убил?

— Не знаю. Меня там не было. Я ничего не видела.

«Он взял на себя вину, ради девочки в синенькой юбочке, которой он не нужен.»

2.

Голодные зелёные хищники смотрели на Алису. В их неподвижности было больше угрозы, чем в ином движении тигра. Даже когда она концентрировала зрение на задачах, то кожей чувствовала их присутствие. Казалось, что в любой момент они могут выдохнуть весь кислород разом, высосать его из воздуха до последней молекулы, обрекая её на медленное, вязкое удушье. И если бы не пресловутый Зайцев, что сидит рядом с ней и томно вздыхает, то баланс исторгаемого из организма углекислого газа был бы нарушен. Но он дышал. Мерно. Тяжело. С присвистом.

Зайцев в отличие от Алисы, пытавшейся расщепить бесконечную последовательность резисторов, решал обыкновенные задачи на закон Ома. Те, что дают в начале учебника: простые цепи, два резистора, три провода. Но Зайцев не понимал. Он застыл над тетрадью, грыз колпачок ручки и шевелил губами в бубнении, пытаясь вызвать из небытия формулу, которая упорно не желала являться.

Алиса смотрела на него немного свысока.

«Как он может не помнить закон Ома? Это же элементарно: сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению. А правила Кирхгофа — с такими лаконичными формулировками, с такой изящной математической симметрией, что их впору вышивать крестиком на подушках, их вообще забыть нельзя. Это как забыть алфавит».

Но Зайцев забыл. Он тупо смотрел на схему и вздыхал. Грудь его поднималась и опускалась, в этом движении было много механики завещанной заводными игрушками, пружинка Зайцева, до этого громко выбивавшая тарелками в его руках громоподобные звуки, ослабевала.

«Вот бы он не сделал никакой глупости.»

Александра Александровна оставила их ненадолго одних. Она вышла в коридор и говорила по телефону, её голос, приглушённый стеной и бесконечными листьями, долетал до комнаты обрывками: «Максим Максимович... да, я понимаю... конечно-конечно...»

Алиса навострила уши.

«Максим Максимович. Ну неужели, тот к которому клеилвась Лера? Хотя — да нет, контактов не было никаких».

Находиться с Зайцевым рядом было не приятно и в какой-то степени совестно. Прошло всего пара часов с того момента, как честь Зайцева была унижена, а он всё ещё молчал в её присутствии. Ничего ей не говорил. Только вздыхал часто, и гасил нарастающий в груди гнев одёргиванием головы.

Лера к нему приходила, переминаясь с ноги на ногу, спрашивала, как у него дела, бесконечно возвращалась, не находила места.

Решение задачи пришло к Алисе крадучись. Бесконечная последовательность резисторов, ещё минуту назад бывшая хаосом, вдруг выстроилась в строчку. Сопротивления складывались, токи текли с лаконичными молитвами физиков прошлого, пазл наконец-то сложился.

Она дописала последнюю строчку и отодвинула тетрадь.

Александра Александровна склонилась над столом. Шаль похожая на бурые водоросли, заколыхалась. Она пробежала глазами по строчкам. Раз. Другой. Поджала губы.

— Всё верно, — сказала она наконец и уже в следующую секунду она повернулась к Зайцеву, и её лицо, только что бывшее спокойной гладью пруда, пошло рябью предвкушения.

— Ну-с, молодой человек. А вы что скажете?

Зайцев вздрогнул. Колпачок ручки, изгрызенный до состояния мочала, выпал изо рта и покатился по столу, оставляя мокрый след.

— Я... э-э... сила тока... прямо пропорциональна... э-э...

Он барахтался в ледяной воде формул, хватался за обломки определений, которые тут же уплывали, Александра Александровна наступала ледоколом, — и каждое её «а почему?», «а откуда?», «а если подумать?» загоняло его всё глубже, пока над поверхностью не остались одни только расширенные от ужаса глаза.

— Я, наверное, пойду, — сказала Алиса, поднимаясь.

Александра Александровна обернулась. Бордовая шаль качнулась, и кисти её звякнули.

— Уже?

— Устала. Лучше сейчас домой. — Слова выходили ровные, заранее заготовленные, как карточки с ответами на экзамене.

Зайцев бросил на неё взгляд, в котором смешались: благодарность с ужасом и ненавистью. Но Алиса уже не смотрела на него. Она собирала тетради, складывала ручки, и каждое движение было быстрым, точным, лишённым той медлительности, с какой обычно покидают место казни.

Её отпустили из зелёного ада в прокуренный подъезд.

За синими дверями подъезда её уже поджидал Тим.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, в его позе было одновременно небрежное и напряжённое состояние. Одна нога согнута в колене, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена — и только пальцы выбивали по предплечью нервный, сбивчивый ритм.

С момента в квартире прошло уже несколько дней, и Алиса не ответила ни на одно его сообщение. Не потому что не хотела. А потому что не знала как. Потому что каждое неотправленное слово набухало внутри влажной ватой, и от этого становилось только тяжелее. И вот теперь он стоял здесь, ждал, судя по всему, уже с полчаса, если не больше, и это наводило на не очень добрые мысли.

«Что он тут делает? Почему не позвонил? Может, что-то случилось? Может, с Лерой? Может, с Порфирием? Может, с проектом, который Максим переосмыслил до состояния невесомости?»

Но его расположенность говорила об обратном. Плечи расслаблены. Глаза спокойные. И улыбка тронула его губы в ту самую секунду, когда он её увидел.

— Алиса!

— Привет, — сказала она без особого энтузиазма. — Ты чего здесь?

— Тебя жду, — просто ответил он, отлипая от столба и пристраиваясь рядом. — Есть разговор.

Они пошли рядом. Тим молчал первые несколько шагов ожидая правильного момента.

— Я тут подумал, — начал он наконец, — о деде. О его архиве. О том, что случилось вчера. Альбом испорчен. Репутация Зайцева тоже. Дед зол. Вся эта история она, знаешь ли, не просто неприятность. Это возможность.

— Возможность? — переспросила Алиса, и в голосе её прозвучала тень прежней колючести. — Для кого?

— Для тебя, — ответил он спокойно, не замечая её тона. — Смотри. Дед сейчас в ярости. Он считает, что его наследие уничтожено. Его труд всей жизни, его фотографии, его альбомы, всё это оказалось под угрозой из-за глупой вечеринки. Но что, если кто-то близкий, кто-то, кому он доверяет, — возьмётся за восстановление? Не просто вернёт всё как было, а сделает лучше. Оцифрует архив. Соберёт истории людей, запечатлённых на этих снимках. Организует проект, о котором мы говорили на заводе, помнишь?