Алиса в стране без чудес

Владимир Переплюев

Алиса в стране без чудес

Глава 1

Часть I Лисичка

Первый день

1.

Пёстрая от осенней листвы улица походила на цветущее поле, открывающееся взгляду комбайнёра. Бесконечное количество судеб, историй о детстве, первой любви и невзгодах срезались и исчезали в волшебном ящике по воле человека для которого сложная техника была сравни языческому божеству, сползшему на колени и закипающему под ногой собственного творения.

Так Алиса думала, смотря в окно, делая вид что не замечает, как соседка по парте списывает её контрольную, пока скука буравила голову навязчивой картинкой сумерек идолов.

— Алис, ты какие предметы сдаёшь? — спросила полноватая соседка, не выдерживая тишины контрольной.

— Общие с математикой.

— И что, на мехмат пойдёшь?

— Может, на физический, но, если что, всегда съехать можно на другой факультет, но уже по внутренним.

— Вот у тебя всё круто устроено. Я вот не могу определиться: хочется и на филолога, и на психолога. А у тебя как отрезано.

— Да, семь раз отмерено.

— Но, наверное, ужасно скучно знать, что вся жизнь пройдёт по плану. Без трудностей. Имхо, как-то скучновато.

Алисе не понравилось, как это прозвучало. Её раздражало слово «имхо».

— Имхо, имхо, имхо… а что такого в наличии планов?

Соседка заулыбалась и наклонилась почти вплотную.

— Слушай… А тебе вообще нравится то, что ты делаешь? Или ты просто идёшь по пути наименьшего сопротивления?

Алиса пожала плечом. Она чувствовала, что Алипова собирается над ней угорать, не умея это делать тонко, и решила подыграть. — Наверное, да. Спасибо, хорошая мысль.

Соседка замялась. Она начала крутить в пальцах Алисину запасную ручку.

— Просто я смотрю на тебя и думаю… как так можно? Всё решено, всё предсказуемо. Где творчество? Где риск? Ты не боишься, что однажды проснёшься и поймёшь: жизнь прошла мимо?

Алиса медленно вытащила ручку из соседской культи.

— Боюсь. Каждый день. Ты очень проницательна.

Соседка распрямилась и заговорила громче, выпучивая глаза:

— Понимаешь, мне кажется, ты просто боишься себе признаться, что тоже ничего не знаешь. Что все эти «планы» попросту ширма. Ты просто хорошая девочка, которая делает, что велят. Но внутри-то ты другая, правда? Ты ведь боишься однажды проснуться бездарной?

Алиса наконец повернулась к ней. Посмотрела внимательно — так смотрят на забавную картинку в журнале, чтобы потом перевернуть страницу. Кивнула.

— Правда. Спасибо, что раскусила. Я очень ценю, когда меня понимают так глубоко.

Соседка засияла и понизила голос до заговорщического шёпота:

— Ну брось ты эту броню. Скажи честно: тебе ведь тоже хочется иногда плюнуть на всё? Пойти на филфак, писать стихи? Или на психологию что бы начать понимать людей. У тебя же душа есть, а не одни интегралы.

Алиса наклонила голову набок и тронула губами подобие улыбки.

— Душа? О, это ты верно заметила. Просто она у меня, знаешь ли, тоже по плану работает. С графиком отпусков и выходными по воскресеньям, субботам и пятницам, для совершения революции в чистый понедельник.

Соседка засмеялась чуть снисходительно.

— Ты всё иронизируешь. А я серьёзно. Придёшь ты в институт, а там окромя чистых теорем ещё и мальчики. Не страшно?

Алиса вздохнула почти по-дружески, положила ладонь на парту.

— Страшно. Дикий ужас. Спасибо, что предупредила. Ты настоящий друг и учёный, жду газету с заголовком «В Кыргызстане открыли второй пол».

— Думаешь, ты такая рациональная. А на деле просто боишься ошибиться. Поэтому и выбрала самое прямое и скучное. Чтобы не падать.

Алиса посмотрела на неё с искренним любопытством. Помолчала. Потом достала из пенала линейку, провела пальцем по ребру и сказала, глядя прямо в глаза.

— Какой ужас. Ты права. Боюсь ошибиться. Боюсь упасть. Боюсь, что на психологии меня забулят, а на филологии зачитают до смерти. Ты просто спасла меня сегодня. Честно. Не ожидала от подписчика медузы проповеди, а тут умут кидает обут в омут как спасательный круг. Благодарствую.

Она пододвинула к соседке листок с контрольной, который та уже двадцать минут списывала. — Допиши. Я не обижусь.

Соседка взяла ручку, занесла руку контрольной и замялась.

Алиса оставила соседку наедине с её маленькой, неловкой победой в стиле профессора Попова. Та ещё что-то говорила вслед про «вечный поиск», про то, что «главное не бояться чувств», но слова уже не долетали. Они разбивались о стекло, за которое Алиса себя поместила в соседство с октябрём, переживающим болезнь Боткина.

Алиса снова почувствовала пустоту, похожую на комнату, из которой вынесли всю мебель, а обои с цветочками, зайчиками, следами от гвоздей остались.

— А ведь когда-то, — мысль эта пришла откуда-то из-под рёбер, — я любила совсем другое.

Она закрыла глаза и вспоминала жаркое лето, с маревом над арыками, сидит в траве, выше целый лес из одуванчиков. Каждый стебель, как фонарный столб, каждый пушинка, как маленький зонтик или парус, ждущий ветра. В двух ладонях от земли, ползёт жук. Медлительный, важный, в блестящих чёрных доспехах. Алиса ловит его в объектив папиного фотоаппарата. Внутри головы звенит голосок, который должен услышать маленький жучок: стой, не шевелись, сейчас, один кадр. Ей тогда четыре, и она верит, что если сфотографировать жука на одуванчике, то иллюзия вспышки заставит его жить вечно на извивающейся ленте.

Жалкая сентиментальность в голове Алисы переливалась миелофоном, донося до животного начала: никаких плёнок не осталось.

«Потому что был один мальчик».

Алиса вдруг удивилась тому, как отчётливо помнит его. Имя стёрлось, осталась буква, какая-то простая, круглая, вроде «О» или «С». Но всё остальное будто вырезано на внутренней стороне век.

Он всегда ходил в белой рубашке. То в парадной для линейки, то в своей, особенной, в полосочку, мятой, с закатанными рукавами и пятнышком на груди, похожим на пиратскую карту. От него пахло бабушкиными пирожками. Тёплым, сдобным, чуть ванильным духом. Алиса помнила запах спустя годы, стоило кому-то рядом достать свежую выпечку, и мальчик в полосатой рубашке возникал перед глазами не упокоенным призраком.

У него не было четырёх передних зубов, когда он улыбался, на натянутой слюнке между клыками запутывался солнечный зайчик. А ещё он носил фиолетовые круглые очки из толстого пластика. Стекло в правой линзе было немного мутным, он однажды упал с горки. Алиса помнила, как он поправлял эти очки, когда читал ей вслух книжку про «Алису в стране чудес» или «Маленького принца». Читал с выражением, но шепелявя из-за выпавших зубов.

Этот рыцарь в фиолетовых очках и с запахом бабушкиных пирожков, сломал её фотоаппарат.

Она тогда три часа ждала, когда вылезет из земли майский жук, которого она лично закопала ещё личинкой. Жук обязательно должен был появиться на рассвете, когда трава была мокрой от росы. Алиса навела объектив, затаила дыхание. И тянущийся мгновением продолжительный эпизод времени был обесценен мальчиком, который бежал к ней через весь двор с криком «Смотри, что я нашёл!», споткнулся о корень старой берёзы и всем телом налетел на её руки.

Фотоаппарат выскользнул. Ударился о камень.

Она не помнила, что он нашёл. Какую-то книжку сказок про Алису Патрикеевну. Не помнила даже, плакала ли она тогда. Помнила только, как поднимала аппарат с земли, а из объектива сыпались персеиды, представляющие в сущности обыкновенные осколки. Белый мальчик в рубашке стоял и повторял: «Я починю, честно, мой папа всё чинит».

Папа не починил и с дорогим чадом уехал. Соответственно мальчика Алиса больше никогда не видела и не звала смотреть жуков. Она постепенно забыла имя и обиду, но что странно, фиолетовые очки и запах пирожков, извлекаемые из памяти случайными событиями, были куда явственнее щелчка затвора её купленной на карманные мыльницы.

Алиса открыла глаза. Звонок звенел, требовательно выдирая её из лета.

В коридоре было людно, пахло жареным из столовой. Алиса вдохнула химический запах выпечки и вышла на улицу.

Солнце резало глаза, сквозь жёлтые тополиные листья, на асфальт падали яркие, подвижные тени, похожие при быстром шаге на рогатых жуков. Алиса шла домой, стараясь не наступать на них. Тени уворачивались, перепрыгивали с плитки на плитку, девочке показалось, что на шее у неё висит старый фотоаппарат, а впереди, на одуванчике-зебре, замер рогатый жук, ещё не знающий, что следующий сезон подарит ему глубокий сон без сновидений.

Наваждение длилось не дольше падающего листа. А потом— снова асфальт, сумка на плече и длинная дорога домой, под которой ничего не закопано.

Алиса прошла мимо ларька. Сетка под окошком была когда-то зелёной, а теперь — цвета болотной тины с висящими на ней пожелтевшими и укутанными в целлофан номерами: «Вечерний Бишкек», «Комсомольская правда», ещё какая-то, со скрытым малярным скотчем названием. Изнутри пахло дешёвым табаком, рядом с ларьком спал рыжий пёс по кличке Борька, которого все обходили по широкой дуге. Сегодня Борька, вопреки обыкновению, не спал. Он сидел у порога и смотрел на Алису влажными, немного безумными глазами, будто хотел что-то сказать, но забыл.

Дальше потянулись магазины. Стеклянные двери с автоматическими открывашками, срабатывающими чуть позже чем нужно. Алиса любила на них смотреть: подходишь дверь молчит, делаешь шаг молчит, уже почти врезаешься носом и тут она, наконец, устало, со стоном, отъезжает в сторону, пропуская тебя внутрь «Народного». А по бокам от дверей, как статуи сфинксов, дремали хромоногие мусорки. Ржавые, ленивые, они сложили перед собой харчки и окурки.

Потом — поворот в арку. Дом без окон и дверей. Так Алиса называла его в детстве. На самом деле это был торец пятиэтажки, выходящий во двор, но с этой стороны — ни одного окна, только глухая, покрытая шубой стена, когда-то выкрашенная в цвет увядшей сирени. На стене кто-то оставил граффити: большими чёрными буквами: «ЗДЕСЬ БЫЛ АЗИЗ 2000». С тех пор никто не закрасил и не дописал напрашивающуюся характеристику «ЛОХ» или «ЧМО». Азиз, юный терминатор, наверное, уже вырос, женился. А его имя всё ещё висело на стене, как забытое объявление. Алисе нравилось число две тысячи, её год рождения.

За аркой открывался двор. В котором она жила сколько себя помнила. Всё было в достатке: качели без сидений; железные перекладины, похожие на скелеты доисторических птиц в британском музее; песочница, заросшая травой, манящая кошек и собак рыхловатой поверхностью; и лавочка.

На лавочке сидел дедушка с тросточкой, в старой кепке с надписью из полустёртых букв. Он сидел тихо, смотрел в одну точку, Алисе сначала показалось, что он спит с открытыми глазами. Потом дедушка шевельнулся, опёрся на трость и начал подниматься.

В том, что её подъезд — особенный, Алиса не сомневалась. Не из-за планировки или облупившейся мозаики, дело в людях, которых он хранил в картотечных недрах. Самой ценной карточкой в этом архиве, затертой до блеска на сгибах, был дед с четвёртого этажа. Сама Алиса жила на пятом, и эта разница в один лестничный пролет казалась ей пропастью. Она знала фамилию деда — Порфирий. Знала, что он просыпается в шесть утра и стучит по батарее, глядя во двор, потому что жила ровно над его комнатой и слушала стук, работающий лучше любого будильника.

В мире фотографии он был классикой, на вроде мамонта, чьи кости хранят в музейных запасниках и достают раз в столетие. В интернете висели его черно-белые портреты — жесткие, безжалостно детализированные лица стариков и детей, снятые на пленку Зенита еще в те времена, когда Алисы не было. Его снимки брали Гран-при на немыслимых мероприятиях, типа биеннале в Барселоне или Нью-Йорке. Алиса представляла себе эти выставки: холодный свет галогеновых ламп, паркет, скрипящий под ногами галеристов, и его фотографии в тяжелых рамах. А теперь этот человек жил здесь, среди хромоногих мусорок и «Народного», ходил в вытянутых трениках и старой куртке с логотипом адидас находящемся в состоянии второго полураспада, да и дедушка, что уж тут скрывать, был похож на отдавшего Богу душу, ещё в её детстве.

Алиса занималась фотографией нервно, запоями, бросая и возвращаясь. У нее был старенький никон с треснутым дисплеем, который она таскала, снимая то, как свет ложится траву. Ей хотелось показать свои снимки Порфирию, так сильно, что сводило скулы. Но стоило ей услышать шаги на лестничной с характерным шарканьем левой ноги, и она мгновенно пряталась за дверь, прижимаясь ухом к дерматину. Так хищник, за котором она наблюдала, превращался в тень, в недосягаемый идеал.

Сегодня случай вытолкнул их лицом к лицу. Он стоял у домофона, держа под мышкой батон нарезного и как-то потерянно глядел на магнитный замок. Казалось, он не мог найти ключ или просто задумался о композиции кадра. Алиса приложила ключ. Дверь сработала с тупой задержкой.

— Спасибо, добрая душа, — сказал он. Голос у него был звучным, как хорошо настроенный инструмент, только чуть подсевшим на нижних регистрах.

Он улыбнулся, и его лицо, изрезанное морщинами, словно карта звездного неба, стало для Алисы совсем не страшным. Она кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Все заготовленные фразы о диафрагме, экспозиции и «я вас знаю» рассыпались в голове. Он прошел, растворившись на четвёртом этаже, а Алиса растворилась на пятом.

Дома пахло борщом и ещё чем-то сладким, наверное, мама решила испечь коржик. Алиса скинула туфли у порога, прошлёпала на кухню.

— Мама, привет.

Мама стояла у плиты, помешивая густую массу в большой кастрюле. Очки у неё чуть запотели от пара, от этого взгляд казался одновременно строгим и смешным.

— Ой, где ты? — пошутила мама, будто не ждала её вовсе.

Алиса улыбнулась. С мамой всегда было легко. Можно было не притворяться.

— Садись, борщ поспевает. Ну что там у вас?

— Да ничего, как всегда. Вроде.

— Вот это «вроде» как раз и будет интересным, — мама выключила газ, сняла крышку и поставила на соседнюю конфорку. — Мне Мамалеры написала.

Мамалеры — учительница физики, Александра Александровна, связанная с её мамой старой дружбой, она мамина подруга по институту, вместе учились на факультете физической культуры. Там какая-то давняя история, травма, и Саша, как звала её иногда мама, перешла в педагогический. Неглупая оказалась, добилась всего сама. А её дочь Лера учится в параллельном классе, с ней Алиса общалась с детства и дружила с момента, когда Лере было пару месяцев, а Алиса была только в проекте зачатия своими мамой и папой при науськивании Мамылеры и её, позже почившего, мужа.

— Ну и что она говорит? — спросила наконец Алиса.

— День пожилого человека помнишь?

— И они хотят нас поставить убираться у пожилых.

Мама удивлённо приподняла брови:

— Ты откуда знаешь?

— Предположение.

— В общем, я поговорила с ней. Тебя поставят убираться… в нашем подъезде. Дедушка один есть на четвёртом, — мама махнула рукой в сторону входной двери. — Там немного протрёшь и можно сразу домой.

— М-мм, — Алиса уже отщипнула кусок лепёшки и жевала, не в силах ответить сразу.

«Ну и замечательно. Тут бы в собственной комнате хоть раз убраться, а тут целую хату драить». — подумала она сначала, как вдруг увидела ценник на подарке, преподнесённым матерью с той незатейливой простотой, коя бывает у человека, искренне ловящего радость от дарения.

— Да ты и не думай. В подмётыши тебе поставят ...

Мама повернулась к плите, начала разливать борщ по тарелкам. Алиса заметила, как она берёт с полки по случайности третью. Застыла на секунду. Обычно они ели вдвоём, папа был в безвременной командировке. Но Алиса столь же скоро взялась за узду мысли: мало ли, может, мама просто ошиблась, она ведь пережила.

Пока мама не произносила имени, Алиса пыталась наворачивать поднесённый борщ. Не выходило. Красная картошка парила, дышала жаром в лицо и никак не поддавалась ни вилке, ни зубам. Оставалось только дуть и ждать.

— Зайцев, — досказала мама.

У Алисы дёрнулась ложка. Борщ плеснул на скатерть серией маленьких капель.

В этот момент в её голове происходило нечто вроде внутренней инвентаризации, она представила, как нежно, словно старый библиотекарь с прозрачными пальцами, достаёт из ящика картотеки тонкую папку с надписью: «То, что могло бы меня взбесить, но я решила иначе».

Способность эта возникла не сразу — она росла грибом, питающимся обидами и рефлексией, пока однажды не превратился в нечто, похожее на старую ламповую вычислительную машину размером с человеческий рост, жужжащую где-то на границе между мозжечком и проживающей в раю совестью. Алиса нажимала воображаемую клавишу и происшествие заворачивалось в полупрозрачную бумагу с тихим шелестом. Знание не исчезало, а просто переставало жечь изнутри выпитой залпом кислотой, и становилось чем-то вроде экспоната в музее чужих неловкостей: можно пройти мимо, вернуться, потрогать пальцем, но оно больше не имеет к тебе отношения.

И сейчас, когда мама сказала слово поиска, огонь внутри памяти вспыхивает, отбрасывая на стены черепной коробки тени прошлых обид и гаснет, оставляя после себя тепло вокруг тени.

«Зайцев. Точно. Помяни чёрта, а он и глаз выколет. Мальчик- зайчик в полосатой рубашке, который раскокал её фотоаппарат. Вот он… пролез, гадёныш, прямо в кухню, в мамин разговор, в тарелку с борщом.»

— Ясненько, — выдавила Алиса и вздохнула, стараясь не думать. Совсем. Ни о жуках, ни об одуванчиках, ни о том, как поднимала с земли битые стёклышки.

Мама насторожилась. Посмотрела на дочь поверх очков — теперь уже не шутливо, а внимательно. — Ты чего? Не рада ему.

— Аппарат расфигачил, — сказала Алиса в свою тарелку.

— Да ну тебя. Когда?

— Ой, да не «да ну».

Мама помолчала. Поставила третью тарелку обратно на полку.

— Он ведь твой брат.

— Ну, да…

— Ладно, — мама вздохнула, но без раздражения, скорее с тем особым материнским «ну что с тобой делать».

Их трапеза наконец-то началась. Борщ остыл до терпимого. Алиса ела молча, слушая, как за окном зажигаются фонари.

2.

Жёлтая лампа следила за россыпью пределов интегрирования и бегущими цифрами. Пример за примером, Алиса методично выводила в тетрадке графики функций при помощи бумажных трафаретов. Алгебра на пару с физикой оставалась единственными предметами, вызывающими интерес в школьной программе.

Но номера кончались.

А это значило, что пора браться за биологию, где предстояло читать очередной параграф про земноводных и отбиваться от занудных вопросов прямым цитированием текста. То же самое с химией. С нелюбимым английским. А литература далеко-далеко отошла со своим Буниным ещё в детство, когда она хотела связать себя маленькой девочкой с эмиграцией.

Она прикрыла глаза. Лампа просвечивала сквозь веки. Позвонки хрустнули, пока она откинулась на спинку. Ей виделись болезненные глаза Бунина, с синими кругами, он смотрит с привычным ему негодованием, уже готовый сказать, как некрасиво она обратила интеграл и разбросала огромную ветвь на несколько малых, фи, подлость достойная низкого, циничного, вредного слуги советского людоедства.

Она шлёпнула по кнопке выключателя и погрузилась в мягкий, голубоватый свет, льющийся через тюль. Нахлынувший влажный ветер шлёпнул окно о стену и раздувал занавеску. Алиса почувствовала себя на корабле. Мысленно дорисовывалась влюблённая пара, а под скрипящим, под её методичным раскачиванием на стуле, паркетом, лежал Порфирий, и ему было всё равно.

Она откинулась ещё, но слишком сильно и чуть не упала. А всё из-за того, что на улице кто-то врубил громкую колонку, поражающей басами тонкие натуры в старых стеклопакетах.

Алиса поправила пряди залезшие в глаза и посмотрела в окно. Это были ребята и, кажется, с ними была Лера.

Алиса закрыла окно. Улеглась на кровать, снова размышляя.

«Может, Бунин и прав, ровно как доставучая одноклассница, и я слишком много делаю по шаблону? Хотя… можно пару ласковых сказать про Алипову и про писанину Бунина. Столько новелл о несчастной любви, и социальной догматики в надстройке. Да кому столько нужно?»

Она представила зализанного Бунина в смокинге, скривилась.

«Будь книга о нём в руках, то захлопнула бы с оглушительным хлопком, так что обложка бы порвалась, а портрет проявил ускоренный эффект диффузии с соседней страницей, похоронившей его лик под снобским описанием прожитого».

«Третья тарелка».

«Папа. Папа».

Папа не был ни в какой командировке. И это она давно поняла, но скрывала от мамы.

«Как она только держится? Всё время притворяется. Она же, мама, до шестнадцатилетния притворялась что не курит. Пряталась за подругами, как школьница. Курила в тайне. А я сама бы никогда не подумала, если бы не увидела собственными глазами. Столько лет пряталась и скрывалась, а сама говорила, что это плохо. Да, лицемерие. Но какая разница? Цель-то благая — чтобы дочь была здоровой.

А отец… что это с ним случилось? Какой такой солнечный удар от точечного источника света на него обрушился, что он настолько просветлел и ушёл?

Чёртов Бунин со своей трагедиями, где герои могут любить и постареть на двадцать пять лет, а называть это «солнечным ударом». Уродливая новелла, где череда вспышек точечного источника света выбивает землю из-под ног для одних, а других окрыляет, была обычной жизнью».

Алиса свернулась клубком. Она смотрела на свои руки, обхватившие коленки, — как две чашки.

«Здынь-дзынь».

И звук от чашек превращался в свирель звонка над дверью.

«Чтобы к нам кто-то… ну какой «кто-то»? Конечно же, папа. Не Бунин. Не господин из Сан-Франциско. И не чудак, постаревший на четверть века за одну ночь. Обычный папа.

Чтобы тарелка — до краёв. Как семейная чаша».

Она лежала на кровати в позе эмбриона со страниц учебника биологии — её судьба, взвешенная и рассчитанная, была совершенно вне сил её детских желаний. Сердце билось. Она засыпала. А кто-то снаружи решал на каком месяце отправить её при помощи лифта вакуумной тяги экспрессом в рай, так и не дав проинтегрировать бесконечное уравнение вселенной.

Второй день

Великий фотограф проснулся и отбивал палкой по батарее. Алиса живо представила: одной рукой он хватает гантель-бутылку, другой опирается на палочку, стоит у окна и разглядывает площадку с разбросанными по ней лужицами, с вальсирующими в них перистыми облаками. Она представляла всё так отчётливо потому, что однажды в детстве случайно рассмотрела его квартиру сидя на плечах отца. Дверь была открыта, в тот день дочка Порфирия забирала вещи. В руках у неё свёрток с ребёнком и старый чемодан. Выглядела она так, будто собирается сбежать тайком. А дед спал на кровати, под которой пылились гантели. На табурете стояла бутылка.

Алиса помнила, что в той квартире было очень светло. Много рамок с картинами под стеклом, они прямо слепили глаза радужными бликами, словно в комнате всё время шёл слепой дождь. Другие фрагменты памяти о деде были столь однообразны, что воспоминаниями их было назвать тяжело. Оставалось только подмечать: несмотря на хромоту, он был здоровым — авоськи с ящиками клубники в квартиру только так и тягал.

Воскресный день мягко обнимал одеяло, которым мама накрыла её ночью. Она немного понежилась в тепле: ветер дул сквозь не заделанные к зиме щели, и воздух в комнате стоял прохладный и приятный. Нехотя она встала. Мама ещё спала в соседней комнате на своей половине двуспальной кровати, укутанная в цветастый плед.

Алиса быстро поела борща. В холодильнике звенели бутылки полусладкого нераспечатанного и глядя на это Алиса легко выдохнула. Посмотрела на одинокую горбушку и решила сходить в магазин. Натянула свитер с джинсами, накинула на плечи джинсовку.

Во дворе было хорошо. Бабушки выглядывали с балконов точно вешенки с глазастых сосен. Сидя на холодной лавке, под шум листы она сняла лужицу, в ней отражается кусочек здания с листьями.

«Нелепость». — подумала она, как бы смеясь над желанием снимать такую банальность, как геометрические формы и смехотворность перифразы отражения с оригиналом в отсутствии поляризации.

Быстро купив две свежеиспечённые тандырские лепёшки, она расположилась на скамейке подле магазина. Вокруг собрались наглые голуби, топорщащие выкупанные в бензине пёрышки на шейках и грудках, их красные лапки семенили по окуркам, а пухленькие тельца, сравнимые с батонами, сталкивались под мягкое урканье.

— Ну нет, ребята, сами давайте, — сказала Алиса завидев их оранжевые глазки.

Птицы не спешили. Один особенно нахальный уселся рядом и уставился огромным глазом.