Алиса в стране без чудес

Она замолчала, в наступившей тишине было слышно потрескивание углей. Максим смотрел на Леру с уважением. Варя что-то быстро чиркала в блокноте. Тим и Алиса, сидевшие по разные стороны от бочки, обменялись взглядами и Тим вдруг заговорил.

— У меня есть предложение. А что, если, — начал он, и в голосе его зазвучал знакомый Алисе азарт, — мы возьмём что-то настоящее? Не просто виды города, с показушной историей, а непосредственно жизнь людей. Например, чей-нибудь личный архив. Фотографии, которые кто-то снимал десятилетиями. Лица, которых уже нет. Дома, которые снесли. Это было бы то самое, о чём говорит Лера. Память.

Алиса смотрела то на Тима, то на пляшущие языки пламени, — и каждым волоском на руках ощущала, что он сейчас повернётся к ней.

— Алиса, — сказал он вкрадчиво, — зарекомендовала себя Порфирию, хорошему фотографу с большим списком наград, гуглите, у него есть куча фотографий жильцов дома, как жилец, отвечаю, фотографирует постоянно, почему бы нам с ним не объединиться, он предоставит фотографии, а мы соберём истории жильцов.

Лера, воодушевлённая вниманием к Тиму, откинулась на импровизированном сиденье из поролона и заговорила.

— Хорошая идея, понимаете, — говорила она, и голос её, отражаясь от бетонных стен, звучал непривычно гулко, почти пророчески, — есть что-то, что объединяет нас всех. Не язык, не границы, не гражданство даже. А какая-то общая, глубинная структура сознания. Код. То, как мы видим мир, чувствуем, страдаем и радуемся.

Лера говорила, слова текли из неё прохладной мутной водой.

«Российская империя и губернии... — она загибала пальцы, унизанные кольцами из серебра и бирюзы, купленными на этнофестивале. —Оседлость… Советское прошлое, подарившее свободу... Коллективная травма... Историческая память... Я думаю необходимо как-то показать это, очень актуальная тема»

Слова падали одно за другим в пересохший колодец. Алиса слушала вполуха. Этого было достаточно, чтобы не упасть в глазах Леры, но недостаточно, чтобы попытаться задушить туман, напускаемый ею.

Лера продолжала говорить о необходимости смотреть, в будущее, не таща за собой груз нерешённых проблем. «Мы — поколение, свободное от предрассудков, должны строить понимание прошлого, интерпретировать… нет-нет, мы должны провести психологический сеанс».

Алиса смотрела на огонь и думала: «эта интересная мысль вполне имеет форму шара с искусственным снегом: потрясёшь и внутри танцуют белые хлопья, шарик хорошо бы смотрелся на полке с Адорно, Камю или Фуко, пока искусственный снег покрывал игрушечную империю с маленькими полями, крышами башен с крестами».

Алиса засыпала в отвлечении мыслей: «Был СССР. А много вышло? Крестьянам в восьмидесятом дали паспорта. В восьмидесятом, когда Алисин отец только родился, где-то в рязанской глубинке человек впервые получил документ, удостоверяющий, что он — человек. Не колхозник, прикреплённый к земле, как гвоздь к доске, а просто человек. И это называется прогрессом? А кровь, пролитая в Гражданскую на финишной прямой Первой мировой? Брат на брата, сын на отца, вся страна превратилась в одну огромную коммунальную кухню, где выясняют отношения с помощью топора. И грязи, тифа и продразвёрстки — кому-то предлагают верить в светлые устремления и общественные формации? Верить диктатуре партноменклатуры, в лидерах которой сидит дед с нейросифилисом и галстуком в горошек, по которому в Европе пидорасы определяли друг друга? Ну уж нет. Какие бы светлые идеи ни лежали на пути общественного гомогенеза, перепрыгивающим классовый антагонизм в гроб бесконечного равенства — спасибо, мимо. Лучше пешком, в другую сторону.»

Алисины мысли путались и снег покрыл игрушечную империю точно барханы.

«У нас всего лишь проект, связанный с искусством. И незачем тащить в проект художника собственные нарративы и требования».

Тим заметил её отвлечённый взгляд. Он всё это время молчал, поигрывая какой-то щепкой время от времени бросал ветви в костёр. И вдруг неожиданно, почти резко, вклинился в плавный поток Лериной речи.

— Слушай, Лер, — сказал он, и в голосе его зазвучали подтрунивающие нотки, — а кем ты себя, собственно, мнишь? Вот сейчас, в эту минуту? Ты говоришь от лица народа — «мы», «нас», «наше сознание». Но ты не народ. Ты современная интеллигенция. Образованная, начитанная, с собственным мнением. И ты это мнение выдаёшь за народное. Более того, ты говоришь, что нужно и важно показать в проекте фотографа, которого ты ещё даже не видела и не можешь знать его наполнения, при этом ставя норму моральной догматики, знаешь ли... не очень хорошо звучит. Попахивает менторством просвещённой барышни, спускающейся в цех к рабочим, чтобы объяснить им, как они на самом деле живут и что думают.

Лера вспыхнула. Даже в свете костра виднелось, как краска заливает её щёки. Она открыла рот, чтобы возразить, но Тим уже переключился — легко, играючи, как опытный фехтовальщик, — и увёл спор в другое русло.

— Давай посмотрим на искусство глазами фотографа и напишем событие, которое запечатлённое фотографией, — предложил он, и щепка в его пальцах описала в воздухе плавный полукруг. —Можно сделать что-то вроде проекта «История одного дома» с героями его фотографий. Найти этих людей или их детей, внуков, — расспросить, записать истории. Раскрыть судьбы персонажей и жизнь. Понимаешь, о чём я? Это не просто красивые пассажи, а документ.

Лера, всё ещё заведённая, но уже заинтересованная, медленно кивнула. Тим, почувствовав, что аудитория снова его, продолжил — теперь уже тише, доверительнее:

— Таким образом мы раскроем тематику поколений людей, живущих в одном доме. Протянем ниточку к тем ситуациям, в которых они оказались. Почему наши родители такие? Почему мы такие?

Он сделал паузу и, бросив быстрый взгляд на Алису — та всё ещё смотрела в огонь, но слушала теперь внимательно, — добавил:

— Было бы глупо делать это с одной семьёй. Одна семья — это не показательно. Это может нести какой-то политический мотив, личную заинтересованность, субъективность. А вот целый дом — это уже чуть более серьёзно. Подъезд. Несколько десятков квартир. Большой массив данных, который будет более чётко отражать действительность. И фотограф этот, по счастливому стечению обстоятельств, снимал именно так — не себя, не свою семью, а соседей. Весь подъезд. Десятилетиями. Это огромный масштаб, такого точно ещё не было в Кыргызстане.

Алиса подняла голову. Их взгляды встретились, Тим едва заметно подмигнул ей.

— Плюс, — добавил он уже совсем другим тоном, с лёгкой ухмылкой, — во время сбора основного материала дедушки не будет дома. Что позволит нам немного... за ранее отпраздновать день рождения, нашей любимой, весёлой, обаятельной Леры. В тесном кругу. В атмосфере. С огоньком.

Все засмеялись — напряжение, вызванное его спором с Лерой, лопнуло, хотя по ней было видно, что осадок остался, но день рождения компанией без мамы, освободил её от дум.

Заговорили разом, наперебой: о дате, о подарках, о том, кто что принесёт. Лера, уже забывшая свою обиду, улыбалась и отмахивалась — мол, да ладно вам, не надо ничего, — но было видно, что ей приятно. Максим предлагал притащить колонки. Том, до этого молчавший, вдруг оживился и начал обсуждать с Лерой плейлист.

Вскоре ребята начали расходиться. В прощальном объятии сплелись руки с растрёпанными волосами, все на мгновение стали одним Левиафаном, через секунду рассыпавшимся на отдельных людей бредущих на свет уличных фонарей, так-как костёр в бочке накрыли железной крышкой, и он задохнулся, высосав последний кислород, оставив после себя запах гари и сизый дымок, стелющийся по бетонными сводами.

К Алисе прибился Тим, он возник рядом бесшумным мотыльком, вырезанным из темноты, и пошёл с ней плечом к плечу. Том, маячивший впереди, оборачиваясь и ожидая брата, но Тим коротко бросил: «Иди домой, я догоню», — и тот послушно растворился во мраке, оставив их вдвоём.

Они вышли во двор. Здесь было чуть светлее, облака разошлись, и бледная луна заливала остов, испещрённый дикими травами, призрачным, мертвенным сиянием. Алиса подняла глаза к небу.

— Ну, — нарушил молчание Тим, и голос его в этой кромешной тишине прозвучал интимно, — и что ты думаешь? Про мою речь. Проект, архив, «было — стало». Я же видел: ты слушала. Только молчала. Почему?

Алиса помедлила, протирая лицо от жара, пытаясь сбить его словно маску в уличном спектакле.

— Речь была неплохая, — сказала она наконец, и слова прозвучали медленно, словно она вытягивала их из себя по одному. — Куда лучше идеи, которая не несёт в себе ничего полезного.

Тим хмыкнул. Она не видела, но почувствовала его оценивающую улыбку.

— А что, по-твоему, было бы полезным? — спросил он без вызова.

— Выехать в Россию, — ответила она, ожидая всплеска реакции Тима. Была тишина, глубокая и тёмная. — Из этого места. Насовсем.

Тим чуть замедлился. Она чувствовала его изучающий взгляд, пока глаза провожали пыльные дорожки, упирающиеся в забор.

— Не нравится тут? — спросил он осторожно, и она услышала в его голосе узнавание. — Ты ведь всю жизнь здесь прожила. Здесь твои улицы, люди, воздух, самый грязный на планете, есть чем гордиться. Здесь всё знакомое, всё понятное. Что не так?

Она наконец повернулась к нему. В лунном свете лицо её казалось почти прозрачным, а глаза тёмными провалами, в которых отражалось беззвёздное небо.

— В Россию тянет, — сказала она просто, и это прозвучало как исповедь. — Понимаешь? Тянет. Как гравитация, чёрт бы её побрал. Притяжение просто есть и всё.

— Почему? — спросил он почти шёпотом, и в этом «почему» ей почудилось что-то очень личное, очень важное. Словно он спрашивал себя.

Она опустила глаза. Под ногами хрустнуло битое стекло — кто-то когда-то разбил здесь бутылку, и осколки так и лежали, никому не важные.

— Сложный вопрос, Тим, — сказала она. — Очень сложный. Знаешь, мама и папа уже здесь родились. Мамина мама вообще родилась в поезде, представляешь? В душном, трясущемся вагоне, где-то между чем-то и Фрунзе. Её везли сюда, в эти степи с бетонными коробками. Она не выбрала эту землю. И мама не выбирала. И я не выбирала. Мы все здесь по исторической необходимости. И я не могу сказать, что это место мне родное. Язык не поворачивается. Понимаешь?

Тим молчал. Только смотрел на неё. В глазах его, Алисе почудилось что-то похожее на понимание.

— Мигрировать, — произнёс он медленно, пробуя слово на вкус, — да, было бы хорошо. Поколение мигрантов СНГ, не репатриантов, возвращается на историческую родину. Звучит почти как заголовок. Как повесть, которую кто-то должен написать.

— Грустная повесть, — отрезала она. —Россия, из которой выехали мои предки, её больше нет. Она растворилась. Осталась только на старых фотографиях, книгах, песнях, мотивов которых знают единицы. А по Шпенглеру — ты читал Шпенглера?

— Нет, — признался он.

— И не читай, — усмехнулась она невесело. — Тошно станет. Он говорит, что от культур остаётся только цивилизация, но ведь русская даже до первого этапа не дошла, сгинула. Бесконечно наполняемый чужими культурами фон и пустота внутри. Оболочка без души. Механизм без сердца. Вот это и есть нынешняя Россия. Мы едем туда, Тим. Ты и я. Ты ведь поступаешь в Россию?

— Да, — ответил он твёрдо, без колебаний. — Это точно.

— Ну вот, — она развела руками в беспомощном детском жесте. — Мы с тобой странные мигранты. Нас будут называть казахами, киргизами, таджиками. Кем угодно, но не русскими. Мы придём туда вместе с другими, с настоящими иностранцами. Только им есть что принести с собой: язык, еду, запахи, мотивы песен в культурном суррогате. А нам с тобой даже этого не принести. У нас с тобой нет ничего своего. Мы — пустые оболочки с европейской моралью из Средней Азии. Мы не можем обогатить страну, из которой когда-то вышли наши предки. Её обогатят другие неким подобием культурного марксизма. А мы окажемся в бесконечно чужом, но бесконечно родном месте. И будем стоять там и смотреть по сторонам, как потерянные. Понимаешь?

Она замолчала. Голос её сорвался на последнем слове.

Тим долго молчал. Потом шагнул осторожно, словно боялся спугнуть и заговорил.

— Остаётся довольствоваться землёй, — сказал он.

— Землёй?

— Да. Не страной. Не культурой. Не нацией. Не великой идеей или исторической миссией. Просто землёй, которая под ногами здесь и сейчас, с пылью, бетоном, чахлыми деревьями и ржавыми заборами. Она ведь тоже наша, Алиса. Даже если мы её не выбирали. Даже если она выбрала нас по чьей-то дурацкой ошибке. Планета единственное что у нас есть, так почему бы не назваться господами земного шара и не лететь в расширяющееся вселенной на солнце, готовящемся раздуться и поглотить планеты земных групп, прежде чем эволюционировать в белого карлика.

Алиса подняла на него глаза. В лунном свете его лицо было ещё красивее.

— Может, ты и прав, — сказала она тихо. — Может, и прав. Только от этого не легче.

— А никто не обещал, что будет легче, — ответил он, и губы его тронула тень улыбки, какой-то слишком взрослой и усталой. — Жизнь вообще не про «легче» или «правильно». Она про «как-нибудь». Так что, почему бы не погулять по хорошим дорогам, даже если они пусты?

День четвёртый

1.

После школы Алиса зашла в магазин. С весны из него не выветрился запах жжёной арчи. Неизменная семья продавцов обслуживала несколько покупателей одновременно, Алису и бабушку, медлительно выбирающую с чем сегодня она собирается запивать лепёшки. Алиса засматривалась на полки с конфетами на развес, хотелось коровку или сумасшедшую пчёлку с яблочным вкусом в придачу к пяти буханкам серого хлеба. Алиса заметила, что за ней через окно наблюдает Лера. Она пританцовывала на месте, явно предвкушая вечер, и вытащив подходящую Алису из дверного, радостно замахала завитыми хвостиками.

— Ну наконец-то! Мы уж думали, ты там навечно спряталась за бабкой!

— Я тоже рада тебя видеть, — усмехнулась Алиса. — Ты сегодня прямо с обложки. Прямо Дуняша, спустившаяся с обрыва.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Лера, но было видно, что комплимент ей приятен. Она довольно натянула красный берет на уши и, прихлопнув его ладонью для верности, скомандовала: — Пошли, пошли, чего стоим!

— Синенькая юбочка, ленточка в косе... — затянула Алиса.

Голос у неё был не то чтобы певческий.

Лера шла рядом, уставившись в телефон, но поддерживая неуверенным продолжением.

— Кто не знает Любочку? Любу знают все...

Их голоса сплелись, а когда куплет был допет повисла неловкая пауза.

— Слушай, — Алиса покосилась на Леру, засовывая руки в карманы, — а Зайцев придёт?

Лера ответила не сразу. Она поправила лямку рюкзака, посмотрела куда-то в сторону и только потом сказала:

— Не может. Семейные дела. — без спотыканий или запинок отчеканила Лера.

Алиса прекрасно знала, что Лера не стала сообщать Зайцеву о их плане по празднованию.

— Ну, семейные так семейные, — сказала она вслух, а про себя подумала: «Какие у него семейные дела? Отец? Или просто не хочешь, чтобы он приходил? Или...» — но не додумала, потому что Лера уже переключилась на другую тему с скоростью переключения канала во время рекламы

— Макс обещал принести вино, — Лера подмигнула и сделала жест, будто опрокидывает невидимую рюмку. — Так что будет весело. Может, даже сегодня великая Алиса таки вскроет ухажёра, как бутылку шампанского.

Алиса чуть покраснела. Это произошло предательски, кровь прилила к щекам раньше, чем мозг успел дать команду «не реагируй на провокацию». Уши загорелись отдельно, независимо от щёк, и в этот момент Алиса ненавидела свою физиологию.

— Да нет... — пробормотала она, понимая, что чем больше отрицаешь, тем более это очевиднее. — Как... Я вообще не...

— Либе либе, — пропела Лера, и её рука описала в воздухе какое-то круговое движение — не то сердце, не то знак бесконечности, в духе «сама знаешь». — Аморе, аморе. Либе либе. Любовь.

Круговое движение всё продолжалось. Оно затягивало в себя: Лерина рука, её улыбка с ямочкой, дурацкое «либе либе», вечерний двор, песня про Любочку, которая всё ещё звенела в черепной коробке, и Тим с ящиком клубники и нежное обозначение её, как он до этого никогда не делал.

— Аморе, — повторила Лера уже тише, почти шёпотом, и её рука наконец остановилась. — Не дрейфь, подруга. Всё будет.

У дверей дедовой квартиры Алиса, незаметно для Леры, передала ключи Тиму, а сама отклонилась переодеться в, подходящее, как ей самой казалось, выпускное платье безумно чёрного цвета, держащегося на тоненьких лямках, расшитое на уровне груди блестящим бисером.

Тусовка началась, не дожидаясь её прихода. Горела колонка, переливающаяся разными цветами и из неё полились ритмичные басы, заставляющее стены дрожать. Максим и Том уже откупорили вино и разлили его по пластиковым стаканчикам.

Лера тем временем установила камеру на штатив и, прищурившись, начала прикидывать место для съёмок. Она двигалась по зале в полумраке зашторенных окон с бутылкой в руке, Алиса невольно залюбовалась ею.

— Здесь свет падает хорошо, — бормотала Лера себе под нос, — а здесь — тень густая... Надо контровой поставить... Максим, подвинься, ты мне весь кадр загородил своей головой! У тебя голова, конечно, выдающаяся, но не настолько же!

— Это ты ещё моего папашу не видела, — парировал Максим, и все заржали.

Алиса с Тимом устроились на полу с видом скульпторов-монументалистов, вынимали мякиш из хлеба. Булка за булкой, мягкая, податливая субстанция собиралась в большую миску, а потом, под руководством Вари они принялись прессовать её в форму. На первый взгляд получившийся бюст был средним лицом пожилого человека, но при наложении дополнительных вкладок появлялись черты: высокий лоб, хитрый прищур, козлиная бородка.

— Слушай, — сказала Алиса, отступая на шаг и оценивая результат, — это же вылитый...

— Ленин, — закончила за неё Лера и вдруг захихикала почти по-детски. — Похож конечно, только из хлеба. Вождь мирового пролетариата, восставший из булок.

Бюст из мякиша вращался на импровизированном пьедестале, падал, поднимался, трансформировался с каждым кадром, Варя, пристроившаяся рядом с вождём, старательно поправляла фигурку после нового щелчка, стараясь получить животрепещущую картину трансформации в безликую чернильницу.

— Чуть левее, — командовала Алиса. — Теперь руку картонную добавляем. Пусть указывает путь в светлое будущее.

Когда первая бутылка вина была допита, компания на веселе шатаясь разогретой походкой. Протяжённые и около культурные диалоги плыли из комнаты в комнату, как сигаретный дым: густые, витиеватые, полные умных слов, которые на трезвую голову никто бы не рискнул произнести вслух. Алиса слышала их отголоски — обрывки фраз про «дискурс», «пост-иронию», «метамодерн», — но не вслушивалась, потому что Лера увела её в соседнюю комнату.

Лера прикрыла дверь, оставив щёлку, в которую сочился жёлтый свет из коридора, и привалилась спиной к шкафу. Берет она уже потеряла, волосы растрепались, но глаза смотрели трезво и цепко, она пила ровно столько, чтобы стать собой, не переставая себя контролировать.

— Короче, — сказала она без предисловий, — план у меня был такой. Пододвинуть тебя к Тиму.

Алиса моргнула. Один раз. Потом второй. Слова не долетали, требовалось время, чтобы их рассортировать.

— Ну, я вижу, — Лера пожала плечами, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, вроде прогноза погоды. — Все видят, как ты на него смотришь. Да и он сам, по сути, не против. Я же не слепая. Ты смотришь на него, как на чудо. Но играть в бутылочку при Варе? — Лера покачала головой. — Она ж мелкая. Ей четырнадцать, ладно, пол стакана выпила и лицо скуксила. Но целоваться, как-то... непедагогично. А вот в правду или желание — уже куда терпимее. И будет получше. Попроще. Без этого вот цирка с крутящейся бутылкой и всеобщим ржанием, каким я задумывала изначально.

Она сделала паузу перед самым важным словом в предложении.

— Я это всё, собственно, к чему. Ты мне скажи: тебе заказывать танец с Тимом или нет?

Алиса похлопала глазами. Это было единственное, на что она сейчас была способна: хлопать глазами, дурацкой сломанной куклой, оставляющей внутри себя хриплое «мама, мамочка».

— Нет, — выдохнула она. — Нет, конечно нет. Не делай так. Не при всех. Не хочу такого.

Слова вырвались раньше, чем мозг успел их утвердить. Они были правильными и трусливыми.

— Ну, как скажешь, — Лера пожала плечами и выскользнула обратно в комнату, оставив за собой только шлейф духов перевешанных с спиртовой вытяжкой и лёгкое разочарование, которое, впрочем, могло Алисе просто померещиться.

Алиса стояла и думала.

«А почему нет? Почему? Вот так, просто: три буквы, одно слово, а за ним пропасть не случившегося. Почему сказала нет? Потому что страшно? Потому что стыдно? Потому что где-то внутри сидит та самая аристократическая брезгливость, которая даже не смотрит в сторону счастья, если счастье предлагают при свидетелях? Дура, дура, дура.»

В комнате уже шёл кон правды или действия.

Круг сидел на полу, на разбросанных подушках. Посередине, как алтарь, стояла пустая бутылка из-под вина, служившая инструментом судьбы и первопричиной последующего обстоятельного хаоса. Очерёдность двигалась медленно, как ленивая карусель: вот Максим выбрал правду и теперь с умным видом рассказывал что-то про свой первый проект, пока Лера заглядывала ему в рот, Варя выбрала действие и под общий хохот изображала пингвина, несущего в лапах яйцо.

Потом очередь дошла до Тома.

— Действие, — сказал он.

— Поцелуй с Алисой! — выпалила она, и её глаза загорелись невинно-садистским огнём в глазах, смотрящих на жука с оторванными лапками.

Алиса медленно повернулась к Тому. Он сидел на подушке, большой, нескладный, и смотрел на Алису, поражённую коварством подруги.

Алиса, откланиваясь, попыталась подать ему руку, мол, давай сделаем это быстро, по-товарищески, никто не пострадает, кроме гордости. Но Том не оценил. Он потянулся к её щеке, а она, вовремя отвернувшись, прижала ладонь ко рту и изобразила рвотные позывы.

Комната взорвалась хохотом. Алиса выдохнула и, пользуясь моментом, перенаправила вопрос Максиму. Ей было уже откровенно всё равно на игру. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на хихикающую в кулачок Леру.

Лера сидела напротив, наконец, спустя четыре стакана, алкоголь взял верх. Она переводила взгляд то на окно, за которым ещё не стемнело, то на Алису. То на окно. То на Алису. И по этой траектории Алиса поняла: что-то будет. Что-то, чего она не заказывала, но что Лера всё-таки решила исполнить по собственному желанию.

Заиграла песня. Группа «АлисА».

«Ну конечно, кто бы сомневался, что в плей-листе Леры, составленном специально под вечер, найдётся место для этого».

Лера похихикивала, поглядывая на подругу поверх пластиковых стенок.

Алиса демонстративно закатила глаза так, что зрачки чуть не увидели испещрённый трещинками мозг.

— В чём дело? — спросила Варя, которая всё ещё не понимала, почему её блестящий план с поцелуем провалился, а теперь ещё и какие-то непонятные переглядки.

— Да непонятно, — Алиса вздохнула. — То ли зигу кидать, то ли креститься начинать.

Варя ничего не поняла и открыла рот, чтобы спросить, но передумала и просто махнула рукой.

Песня сменилась. Теперь звучала Людмила Гурченко и Лера, которая, ждала этого момента, театрально отыгрывала. Она фокусировала внимание на строчке «что мешают спать», растягивая гласные, прижимала ладонь к груди, и в этом жесте с придыханием, было столько интимности, что Алиса засмущалась. Ассоциации лезли в голову тёплыми октябрьскими мухами. Ей казалось, что Лера поёт только для одного человека в их компании, Максима, и от этого становилось противно.

Неожиданно со стороны Тима она увидела протянутую руку. Это произошло так быстро, что Алиса не заметила, когда он встал с колен. Его ладонь была раскрыта.

— Потанцуем?

Алиса встала. Ноги работали, через ватную прослойку. И вот она уже стоит напротив Тима, его рука осторожно висит около её талии с зазор в несколько сантиметров.

Песня снова сменилась, та же Гурченко, но «Московские окна». Толстые пальцы басиста задёргали струны в глубине записи. Комната поплыла. Алиса старалась не отдавить ноги Тиму, но безуспешно. Она не умела и не любила танцевать — всегда чувствовала себя негнущейся, но из-за подвешенности к Тиму, она не чувствовала на себе чужих взглядов, словно они были заключены в прозрачный шар, где весь остальной мир, как бы вытеснялся со своими глупостями, ёрничеством и мелким предательством во славу смеха.

Промежуток между его рукой и её талией сокращался и готов был достигнуть предела, а тем временем уже встала и Лера. Она привлекла Максима к танцу, взяла его за руку властно и закружила по комнате. Лера танцевала куда лучше Алисы: она выкручивала, наворачивала, падала в какие-то немыслимые пируэты, будто гравитация делала для неё исключение. Том постеснялся танцевать с Варей. Он вообще застеснялся всего на свете, а после её удара по руке вовсе забился в угол.