Алиса в стране без чудес

«Петрушка так Петрушка. Не самая плохая роль в балагане».

Не успела Алиса отложить телефон, как он снова завибрировал — на этот раз настойчиво, требовательно, словно требуя немедленного внимания. Экран вспыхнул уведомлением за уведомлением. Том. Он атаковал личку чередой коротких, рубленых сообщений, каждое из которых прилетало быстрее, чем она успевала прочитать предыдущее.

«Привет» «Как дела?» «Чё делаешь?» «Слушай» «А ты придёшь?» «Я просто спросил» «Ну чё ты молчишь?» «Алиса» «Ау» «Ты же онлайн» «Я вижу» «Ок»

Алиса смотрела на этот словесный поток, в груди у неё медленно закипала смесь досады, неловкости и противная искорка любопытства. Она вспомнила слова Вари: «Том поспорил, что за неделю сделает тебя своей девушкой». Внезапная, лихорадочная настойчивость.

Жар в груди усилился. Он был липким и болезненным. Алиса смахивала сообщения с экрана, оставляя их висеть непрочитанными.

«Пусть помучается и увидит две серые галочки. Это жестоко, но, положа руку на сердце, не более жестоко, чем делать…»

Однако мысли её сейчас занимал вовсе не Том. Гораздо больше Алису интересовала другая фигура из «весёлых картинок» — Гурвинек-Максим. Что она вообще знала о нём? Только то, что он вечно крутится рядом с Лерой, наставляет, балагурит, организует встречи-посиделки, какие-то дурацкие групповые чаты с не менее дурацкими названиями. Он казался фигурой без прошлого. Но Алиса чуяла: за этим балагурством что-то кроется.

Интернет был щедр. Фотографии с мероприятий без названия. Отметки на мёртвых страницах. Размытые снимки в чьих-то сторис. Алиса перебирала эти цифровые осколки, пытаясь сложить из них целостную картину.

И постепенно её фон прояснялся.

Максим Максимович оказался фигурой куда более заметной. Давно окончивший техничсекий-университет, никогда не работал по специальности, крутился в около культурных тусовках, пахнущих не то меценатством, не то муниципальным пиаром. Молодёжные фестивали, городские конкурсы, форумы инициативной молодёжи, он подавал гранты один за другим, осваивая молодёжь. На фотографиях он выглядел именно так, как должен выглядеть человек его положения: неброский костюм, улыбка, рукопожатие — крепкое.

И глядя на эти фотографии, Алиса увидела будущее Максима. Вот он, Гурвинек, большеголовый весельчак с выпадающими из орбит глазами, пока ещё молодой, смешной, свой в доску. Но пройдёт десять лет, и он начнёт лысеть, полнеть, врастать в бесконечную череду грантов и отчётов. И станет не менее нелепым, чем его папаша, над которым он часто посмеивается. Не смешно нелепым, а грустно, над кем усмехаются в кулак, когда он отворачивается.

Алиса откинулась на стуле и вдруг поймала себя на мысли, что ей немного жаль Максима. Не сейчас — сейчас он был просто смешным парнем с дурацким ником. А того, будущего Максима, который ещё не знает, кем ему предстоит стать. Или знает, но не подаёт виду. Кто их разберёт, этих Гурвинеков.

Телефон снова пиликнул — очередное сообщение от Тома. Она, не глядя, смахнула его в сторону.

«Хватит сегодня чужих амбиций».

День третий

1.

Утром Алиса сидела за столом, поджав ноги по-турецки, и изучала устройство фотоаппарата. Диафрагма. Выдержка. Светочувствительность. Композиция кадра, правило третей, золотое сечение. Термины пересыпались из гиперссылок пустынными барханами.

Через час теории ей стало тесно в четырёх стенах, её распирало от энтузиазма понажимать премудрых кнопок старого фотоаппарата, выстраивающих интересную кинематическую схему до необходимого действия. Она поднялась, пересекла лестничную клетку и оглянувшись вставила ключ в замочную скважину квартиры Порфирия. Замок поддался с тихим, почти покорным щелчком.

В квартире деда было тихо. Ватная тишина в безжизненном помещении давила на слух. Воздух стоял спёртый, неподвижный, пахнущий пылью, старыми книгами, сладкими барбарисками и некоторой подкисшей вонью, что Алиса не сразу смогла опознать. Она прошла вглубь, и запах усилился. Источник нашёлся быстро: холодильник Бирюса, который второпях дед забыл закрыть. Внутри, за не плотно закрытой дверцей, успело образоваться целое болото из тонущих в сером льду продуктов. Запах был тошнотворный, липкий, он оседал на языке и не желал выветриваться, несмотря на приоткрытую Алисой форточку в кухне. Зажав нос рукавом, она быстро захлопнула дверцу обратно. Пусть пока так. С этим она ничего поделать не могла.

Она встала на место у окна, где, по её предположениям, дед каждое утро делал зарядку. На подоконнике, стояла батарея бутылок с водой. Что-то тянуло её дальше. Смутное, ещё не оформившееся в слова желание, указало ей на шкаф с вырезанными ветками. Чувство не подвило, на полках спрятанными за дверцами, теснились сотни разноцветных альбомов. Она села на пол и принялась осматривать альбом в коленкоровом переплёте, с тиснёным годом на обложке — почти её ровесник. Алиса открыла его и принялась листать. Страницы были заполнены фотографиями. Чёрно-белые, цветные, выцветшие от времени— дед, фотографировал много и с ненасытной, почти маниакальной жадностью. Но по мере того, как она переворачивала страницу за страницей, её начинало охватывать тревожное чувство. Альбом постепенно перешёл к одному типу постановки, камера у кона, дерево, идущая из дома Алиса.

Она пролистала далее каждый альбом и снова везде обнаруживала себя.

Алиса держала многолетний труд деда, чувствуя, как пальцы леденеют. Страница за страницей — она росла, не подозревая, что на неё смотрит объектив.

Резкий звук разорвал тишину. Кто-то пытался открыть входную дверь.

Алиса замерла. Сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что в глазах потемнело. Ключ в замке. Чужой ключ. Чья-то рука дёргала дверную ручку, пока Алиса сидела на полу, не в силах пошевелиться, и слушала, как металл скребётся о металл — неуверенно, сбивчиво, словно тот, кто стоял по ту сторону, тоже нервничал.

От неожиданности её собственная рука дёрнулась, и задела стоящий на полу стакан с мутной, бордовой водой. Стакан опрокинулся на раскрытый альбом. Тёмная жидкость растеклась по страницам, впитываясь в бумагу, заливая её спину, размывая контур, превращая фотографии в грязные, бесформенные пятна.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — зашептала Алиса, хватая альбом и пытаясь стряхнуть с него влагу.

Она действовала лихорадочно, но старалась производить как можно меньше шума. Стянула с себя кофту, оставшись в одной футболке, и принялась промокать страницы тканью — осторожно, боясь медлить. Сердце колотилось в горле. Руки дрожали. Она слышала, как по ту сторону двери кто-то ворочает ключом — снова и снова, безуспешно, с нарастающим раздражением. Замок не поддавался.

Алиса только поняла, что это Зайцев.

Она замерла, прижимая к груди испорченный альбом, и слушала. Шаги за дверью стихали, раздавались снова, пока окончательно не удалились. Кажется, он ушёл. Или сделал вид, что ушёл. Алиса не знала. Она сидела на полу комнаты, среди чужих альбомов, с мокрыми руками думала о том, что дед, оказывается, смотрел на неё всё это время, пока она боялась к нему подойти.

Как только звук шагов за дверью стих, растворившись в гулкой тишине подъезда, Алиса сорвалась с места. Она влетела в ванную комнату, едва не поскользнувшись на кафеле, и, включив воду на полный напор, принялась лихорадочно оттирать фотографии. Пальцы её дрожали, дыхание сбивалось.

При свете красной лампы она тёрла и тёрла, но бумага не хотела отдавать впитавшуюся влагу, она покрывалась чёрной, отталкивающего оттенка корочкой, словно старая рана. Вода разносила пигмент, заполняя разворот грязными разводами. Алиса в отчаянии отбросила кофту и уставилась на уродливый результат своих трудов.

Мысли её заметались, как вспугнутые птицы.

«Что делать? Дед поймёт мгновенно, что в его архиве, в его лично выстроенном мире кто-то рылся. А Зайцев — Зайцев может понять, что я подменила ключ, если он...»

В её голове взвыла сирена, оглушительная, как при воздушной тревоге. Она вернула альбом на место, вытерла кофтой капельки краски с пола и бросила её под ванную. Ключ от её квартиры лежал сейчас в кармане Зайцева, — это единственное, что имело значение.

«Если он догадается применить его к двери, если просто из любопытства, из случайного порыва вставит его в замочную скважину то всё рухнет. Обман вскроется, и последствия будут не просто неприятными, они будут фатальными. Дед увидит, задаст вопросы, сопоставит факты, и всё — каждая мелочь, каждая невинная случайность — сложится против в уничтожающую картину».

Алиса неслась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку цепляясь за перила, каждый шаг отдавался в висках пульсирующим притоком крови. Истерика подступала, и Алиса уже не пыталась её сдерживать — она лишь надеялась, что успеет прежде, чем Зайцев вставит ключ в замок.

На площадке между этажами она замерла.

У двери её квартиры, стоял Зайцев. В протянутой к двери руке он держал связку ключей, которые в тусклом свете подъездной лампочки кружились в бесноватом танце бликов. Зайцев не пытался открыть дверь — он просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и, кажется, только собирался постучать. На голове у него сидела большая, плотно прилегающая к ушам гарнитура.

— Зайцев! — окликнула его Алиса, но собственный голос показался ей лишком громким в тишине. — Зайцев!

Он не повернулся.

Алиса набрала в грудь побольше воздуха — получилось судорожно, с всхлипом, — и заставила себя собраться. Она подошла к нему, чувствуя, как дрожат колени, и одёрнула за плечо.

Зайцев вздрогнул, стаскивая наушники, его глаза округлились. На лице Алисы, должно быть, отражалась такая невообразимая смесь эмоций что он на мгновение окаменел, забыв про всё на свете.

— Алиса? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало искреннее, непритворное беспокойство. — У тебя всё нормально? Ты какая-то... бледная. Случилось что-то?

— Да, — выпалила она, и тут же поправилась: — Всё нормально. Просто я тебя не ожидала увидеть сегодня. Вот и всё. Неожиданно.

Он смотрел на неё всё с тем же недоумением, но потом его взгляд скользнул вниз, на собственную руку, в которой он всё ещё вертел связкой ключей.

Алиса, заметив этот жест, внутренне сжалась, но внешне расправила плечи и решительно оттеснила его от двери, встав между ним и замком.

— Сейчас, сейчас, — забормотала она, притворно всовывая свой ключ в скважину и дёргая ручку. — Ты знаешь, эти старые двери, они все такие... Вечно заедают. То ли рассохлись, то ли ещё что. Времени нет починить, сам понимаешь. Но зачем чинить, если знаешь секрет? Вот смотри: надо просто надавить вверх, вот так, и одновременно повернуть, и — оп! — открывается. Видишь? Никаких заморочек.

Она болтала, заполняя пространство словами, чтобы он не заметил, как дрожат её пальцы. Наконец замок поддался, дверь распахнулась, и Алиса, всё ещё с лихорадочно блестящими глазами, нехотя отступила в сторону, пропуская гостя в прихожую.

— Проходи, — сказала она, и это прозвучало почти как приговор.

Из кухни, привлечённая шумом, выглянула мама. Она стояла в проёме и лицо её озарилось искренней, безмерной радостью, какой Алиса у неё давно не видела.

— Ой! Сашенька! — всплеснула она руками, и ложка описала в воздухе полукруг, едва не задев косяк. — А мы тебя сегодня и не ждали! Вот так сюрприз! Ну проходи, проходи, чего встал на пороге! Я как раз завтрак готовлю, сейчас чайник поставлю. Ты голодный, наверное? С уроками поможешь Алисе? Она у меня сегодня что-то сама не своя — может, хоть ты её в чувство приведёшь своей фотографией!

Алиса закрыла дверь, закрыла глаза. Выдохнула. Открыла. Зайцев разувался в прихожей, а мама щебетала что-то про пирожки с вишней, оставшиеся с воскресенья.

— Зайцев, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — руки помой.

Он кивнул и скрылся за дверью, а Алиса, не теряя ни секунды, метнулась к сиротливо лежащей связке ключей. Пальцы её действовали быстро, она заменила ключ, что лежал у неё в кармане и жёг бедро, словно раскалённый гвоздь, забитый чёртом. Металл звякнул, кольцо сомкнулось, и Алиса выдохнула по-настоящему глубоко. Связка вернулась на тумбочку, будто ничего и не было.

На кухне Зайцев, уже успевший освоиться, уплетал зефир, что принёс в воскресенье в качестве гостинца.

«Весь пакет, до последней подушечки, он прикончил сам».

— Ничего себе гость, — фыркнула Алиса, усаживаясь, напротив. — Принёс, сам съел. Честно — уважаю.

Зайцев смущённо пожал плечами.

— Слушай, а Лера... — начала он вполголоса, наклонившись чуть ближе. — Чем она вообще занимается? Ну, помимо школы? Она в команде, вроде, за главную. Наверняка что-то интересное есть ещё.

Алиса покривилась от неловкости и бросила на Звайцева предупреждающий взгляд. Мол, не при маме.

Но мама уже обернулась от плиты и, поставив чайник на стол, радостно вклинилась в разговор:

— А что за группа? Лера? Вы о чём, молодёжь? Колись давайте!

Зайцев ухватился за телефон.

— Да мы тут собираемся иногда, компанией, — забормотал он, листая мессенджер. — Вот, у нас группа есть, «Весёлые картинки».

Мама заглянула в телефон и прыснула со смеху, а Алиса мысленно закатила глаза.

Но мама уже переключилась на другую волну, и Алиса была ей за это безмерно благодарна. Потому что если бы не мамина инициативность с сыплющимися один за другим вопросами — «Что сегодня делали?», «Какие предметы были?», «А ты что сдавать собираешься, Саш?», «А куда поступать думаешь?» — Алиса давно бы завалилась. Она чувствовала это почти физически: стоит маме выйти из комнаты хоть на минуту, и она провалится лицом в стол.

Поэтому она сидела и молча радовалась, что мама трещит без умолку, не давая Зайцеву обратиться к ней напрямую. А он, надо отдать ему должное, держался достойно. Говорил о театральных студиях, в которые когда-то ходил, о кино, которое смотрел запоем, о чёрно-белых фильмах с субтитрами и без, о режиссёрах, чьи имена Алиса слышала впервые, но на всякий случай кивала с умным видом.

Наконец мама, взглянув на часы, засобиралась — ей нужно было на работу, и Зайцев, кажется, воспринял это как сигнал к отступлению. Они вышли в коридор, и Алиса, накинув новую кофту, вышла проводить его на лестничную клетку.

В подъезде было тихо, лампа мерно гудела под потолком, заливая площадку. Зайцев мялся, переступая с ноги на ногу.

— Слушай, — начала она, понизив голос, — ну, насчёт Леры... Ты спрашивал, чем она занимается. Это, в общем... она просила никому не рассказывать. Серьёзно. Я обещала.

Зайцев уставился на него с откровенным недоумением. Он-то официально состоял в отношениях.

— Алиса, — сказала он медленно, взвешивая каждое слово, — я вообще-то теперь с ней. В одной лодке, как ты выражаешься. Мне можно знать. Или ты думаешь, я побегу разбалтывать всем подряд?

Он потупился. На щеках его проступил румянец, и Алиса вдруг заметила, что уши у него горят — совсем как у неё самой в моменты сильного смущения.

— Танцами, — выдохнула он наконец, и слово это прозвучало так, словно она выдавала государственную тайну. — Она танцами занимается. Практическим стриптизом, не помню, как называется. Но ей кажется, что это... ну, что это не круто. Что все будут смеяться. Поэтому она и просила не рассказывать.

— Понятно, — сказал Зайцев, и уголки его губ дрогнули в улыбке под действием накатывающих лавиной слов. — Секрет Полишинеля. Ладно, я никому не скажу. Танцы — это... нормально, кстати. Я когда-то гимнастикой занимался. Так что я тебя понимаю. Её то есть. Понимаю, —он задумался и немного робко, добавил — И ещё, не пойми меня неправильно, ты мне скажи если увидишь, что к ней Максим клеится, не нравится он мне, всё время рядом маячит, не здорово это совсем.

— Как скажешь.

Зайцев, кажется, испытал огромное облегчение. Он выдохнул, расправил плечи и вдруг, словно вспомнив что-то, добавил уже совсем другим тоном:

— А я, кстати, хотел сегодня позаниматься фотографией. Но что-то с дверью случилось — ключ вроде подходит, а замок не открывается. Может, дед перепутал связки, дал не те ключи? Надо будет у него спросить.

Алиса мгновенно перебрала в голове картину оставленной квартиры: альбом в шкафу, мокрая кофта, стакан, бордовые разводы, смотря как Зайцев не мог открыть дверь правильным ключом.

— А ты попробуй приподнять дверь, — сказала она вслух, и голос её прозвучал лениво. — За ручку. Вверх, а потом поворачивай. У нас тут все старые двери такие. Я тебе как специалист по старым дверям говорю.

Он посмотрел на неё с сомнением, но кивнул.

— Ладно. Попробую. Спасибо за совет.

— Обращайся, — Алиса привалилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Я вообще кладезь полезных советов. Особенно по части всего, что заедает и не открывается.

Замок щёлкнул и тяжёлая деревянная створка медленно, с протяжным скрипом отворилась, впуская Зайцева в нутро дедовой квартиры.

Он не стал долго копаться. Не принялся, как она боялась, обходить комнаты, заглядывать в шкафы, перебирать альбомы. Вместо этого он прошёл прямо в спальню. На столе, прикрытый от пыли куском плотной ткани, лежал фотоаппарат. Рядом, в картонной коробке из-под печенья, были сложены плёнки.

Зайцев взял аппарат в руки бережно, почти благоговейно. Взвесил. Проверил объектив. Потом выудил из коробки пару плёнок, сунул их в карман куртки и, окинув комнату прощальным взглядом направился к выходу.

Деревянная гробница захлопнулась с недовольным стоном. Щёлкнул замок. Зайцев, придерживая фотоаппарат под мышкой, поднял глаза и посмотрел на Алису, что всё ещё стояла у перил, откровенно разглядывая его.

— Ну что? — спросила она, стараясь придать голосу безразличный оттенок. — Взял, что хотел?

— Взял. Спасибо тебе. За дверь, то есть. За совет.

— Да не за что, — пожала плечами Алиса и вдруг, повинуясь порыву, добавила: — Ты это... если снимать что-то будешь, покажи потом. Мне интересно.

Зайцев на мгновение замер, не веря своим ушам. Потом кивнул — быстро, смущённо, как тогда, в кухне, когда мама хвалила его увлечение.

— Обязательно, — сказал он и, развернувшись, начал спускаться по лестнице, прижимая к груди фотоаппарат — так, словно это было дышащее существо, доверенное ему на временное хранение.

— Я тут подумал. Может, вместе? Ну, пофотографировать. Вдвоём. А то я один всё время.

Она хотела отказаться. Уже приготовила фразу, но встретилась с ним взглядом.

Он стоял перед ней нескладный, с облупленным «Зенитом» в руках, и ждал без всякой надежды. Алисе казалось он хочет её в чём-то уличить.

«Не может быть, что бы человек был таким искренним, у него какой-то план.»

— Ладно, — услышала Алиса свой голос. — Давай попробуем.

Они вышли на улицу, Зайцев, смущающийся мальчик, исчез, на его месте возник хищный наблюдатель. Он шёл по улице и по преимуществу снимал людей, подходил к незнакомцам бесцеремонно и спрашивал: «Можно вас снять?» Настраивал аппарат, приседал, отходил на шаг, снова приближался, а потом вдруг говорил что-то — короткое, неожиданное, — что вызывало у людей неподдельную эмоцию: смех, удивление, иногда злость. И в этот самый момент он щёлкал.

— Попробуй, — сказал он, протягивая ей камеру. — Просто подойди к кому-нибудь. Скажи что-нибудь. Что угодно. Главное — чтобы человек раскрылся. Понимаешь?

Алиса взяла аппарат неохотно. Она сделала пару шагов в сторону женщины с коляской, но та, заметив её приближение, ускорила шаг и отошла в сторону. Алиса развернулась, заметила старика на скамейке, но пока она настраивала фокус, старик поднялся и ушёл. Выжидать, рассказывать что-то, вступать в контакт, на это у неё не было ни желания, ни терпения. Она быстро отщёлкалась: первое, что попалось под руку, — голуби, лужа, чьи-то ноги в кроссовках. И вернула аппарат.

Зайцев призадумался над отснятым и промолчал. Алиса поняла: он разочарован.

Они перешли на съёмку города. Ларьки, деревья, старые дворики с сохнущими на турниках коврами. Алиса снимала пожухлую траву с косыми тенями. Для неё это было занятно, но Зайцеву, кажется, красоты было мало. Она чувствовала, как у него начинают сдавать нервы. Он сдерживался — из вежливости, из нежелания конфликта, — но желваки на скулах уже ходили ходуном.

— Алиса, — сказал он наконец. — если ты собираешься этим заниматься серьёзно, тебе необходимо работать с пространством. С геометрией кадра. А дальше — со смыслами. Фотография — это не просто «красиво». Это высказывание. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — отрезала она резче, чем собиралась, — что вот это всё — тени, геометрию, пространство — я снимать умею. Мне это не интересно. Я занимаюсь только тем, что мне интересно.

Он остановился. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — совсем взрослым, и, поняв издёвку оскалился.

— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты мнишь себя великой. А по сути снимаешь ужасную банальность. Траву с тенями. Это красиво, да. Но это пусто.

Алиса вспыхнула. Щёки залило жаром, ладони сжались в кулаки, и прежде чем она успела подумать, слова уже сорвались с языка:

— А твои фотографии? Те, что ты деду показываешь? Чем они лучше, в них тоже нет конфликта. Композиция — да. А смысла нет. Что первая, что последняя, все с одинаково примитивными эмоциями. В них нет глубины. Ни текстуальной, ни эмоциональной. Просто хорошо сделанные картинки. Открытки.

Он дёрнулся, словно от пощёчины, желваки заходили сильнее. И вдруг — спокойно, почти вскользь — заметил:

— Ну, хотя бы в этом я ближе к цели. К тому, чтобы научиться. А ты даже не пытаешься.

— Если бы ты не разгрохал мой аппарат, — выплюнула она, —я бы, может, и пыталась. Я бы работала. А всё своё чванство и навязывание засунь себе в жопу.

Зайцев молчал, глядя куда-то в сторону, на старый тополь, роняющий жёлтые листья. Потом перевёл взгляд на неё и сказал:

— Знаешь, пенять на прошлое такая себе стратегия. Человек может проработать свои травмы. Может понять, что с ним случилось, и двигаться дальше. А ты, Алиса, этого не сделала в положенный срок. Ты держишься за обиду, и она мешает тебе добиться высоких результатов. Не я. Не дед. Не обстоятельства. Ты сама.

Алиса замерла.

— Ну и что ты от меня хочешь? — спросила она, голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, сделав его жёстче. — Ты хочешь обвинять меня? Ты пришёл пилить меня за собственный проступок, который считаешь детской глупостью? Ты не извинился. Тебе похуй или ты намеренно не хочешь признавать своей вины за то, что разбил и ни разу не написал, не позвонил после этого? Стараешься в родственники прописаться, ни с того ни с сего? Что тебе вообще нужно от моей семьи?

Он выдохнул. Долго, протяжно, словно собираясь с силами перед прыжком в холодную воду.

— Я пытаюсь сказать, что нам нужно держаться вместе. Сейчас особенно. Я сожалею о прошлом. О том, что не ценил, не извинился тогда же, сразу. Я понимаю, что не могу вернуть столько лет. Но можно начать заново. Разве нет?

— Какой же ты такой тупой. — сказала Алиса, и эхо её голоса заметалось между панельными стенами, вспугивая голубей с карниза. — Я уже другая. Я изменилась. И меняться дальше я не способна, слышишь? У тебя была своя жизнь, у меня — своя. Ты разобрался в себе, вырос, талантливый, нашёл свой путь — поздравляю. Искренне, от души. Но у меня свои заботы, таланты, мечты, планы. Свои способности и свои возможности. Приходить со своим мнением о съёмке, понимать посыл и игнорировать его, есть высшая степень идиотизма. Спасибо, что волнуешься за мой уровень, но со своим творчеством я разберусь сама, как бы ты не хотел его видеть иным.

Она замолчала, тяжело дыша. Зайцев стоял напротив, и на лице его странная, тихая печаль, словно он смотрел на неё из точки, где всё уже давно решено и понято.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Разберёшься — значит, разберёшься. Я не буду навязываться.

За сценой наблюдал Том. Он стоял в тени старой арки, ведущей во внутренний двор. Алиса заметила его краем глаза и от этого её раздражение вспыхнуло с новой силой, на молчаливого свидетеля.

Зайцев не заметил Тома. Он всё ещё стоял напротив, не делая попытки уйти.

— Я просто хочу помочь тебе с техникой, — сказал он. — Только и всего. Ты можешь злиться на меня сколько угодно, видеть в моих действиях способ отбелиться. Но я вижу, как ты снимаешь. Тебе не хватает ремесла.

Алиса молчала, кусая губу. Ей хотелось снова огрызнуться, но силы ушли в пустоту двора.

— Возможно, — сказала она наконец, — у меня с тобой ничего не получится.

Он кивнул понимающе, отчего у Алисы вдруг защипало в глазах.

Том всё ещё стоял под аркой, провожая их взглядом. Она чувствовала этот взгляд затылком, но не оборачивалась.

Они вернулись в квартиру деда. Ванная комната наполнилась запахом реагентов. Когда дверь, погребённая под толстыми тканями, закрылась и Зайцев включил красное освещение, мир залился инфернальным светом. Алиса забилась в угол, стараясь не мешать, и наблюдала. Запоминала: проявитель, стоп-ванна, закрепитель. В основном она запоминала баночки с нужным содержимым, что Зайцев брал не глядя, будто был с ними давно знаком. Проявка оказалась ужасно долгим занятием и до ужаса однотипным. Плёнку нужно было крутить в бачке — мерно, ритмично, без остановок, — и от этого монотонного движения начинало клонить в сон. Поддоны с полок смотрели отчуждённо, пустые и тёмные, словно глазницы черепов. А кудри Зайцева, подсвеченные алым фонарём, придавали ему колдовской вид.