
Полная версия:
Невеста Мирового Змея
Голова Мимира на подлокотнике медленно моргнула. Больше никто не шевельнулся.
— Он их пожирает, — ответил Один. — Что ещё делает змей с добычей?
Тор кивнул и ушёл. Его сапоги прогремели по лестнице вниз. Когда звук затих, Один долго сидел молча, глядя ему вслед.
— Ты солгал ему, — Фрейя потянулась на скамье, как кошка, и Брисингамен у неё на шее вспыхнул ярче. — В который раз уже, Всеотец?
— Я сказал ему то, что ему нужно знать, — Один перевёл на неё взгляд. — Тор хороший воин. Тор плохой лжец. Если он узнает правду, её узнают все девять миров к следующему пиру.
— А правда в том, что твою сеть порвали, — Фрейя улыбнулась, и в улыбке было больше яда, чем у всех змей мира. — Сеть Ран. У камня. И девушка ушла не туда, куда уходят все. Не к тебе. Не ко мне. К нему.
Хеймдалль отошёл от края крыши и встал перед престолом.
— Я был там девять ночей, — он снял бобровую шапку и повертел в руках. — Смотрел на неё. Ничего особенного. Рыбачка. Злая. Отказалась от серебра при всём посёлке. Отец у неё годи, служит Тору. Я не почуял в доме колдовства.
— Значит, плохо чуял, — Один не повысил голоса, но волки у его ног вдруг подняли головы. — Ран говорит, нити сожгла руна. Резаная, на кости, кровью. Сильная. Старая. Такую не режет деревенский годи.
— Может, режет, — Хеймдалль пожал плечами. — Если сильно захотеть. Отец, который девять зим назад отдал одну дочь, может очень не желать отдавать вторую.
— Ран, — Фрейя протянула имя медленно, со вкусом. — Ты ей веришь, Всеотец? Морская ведьма давно мечтает выйти из твоего договора. Может, она сама порвала свою сеть, а теперь валит на руну.
Один долго молчал. Ворон на его левом плече, Мунин, переступил с лапы на лапу.
— Я хочу видеть, — проговорил он наконец. — Сам. Не глазами воронов, не ушами Хеймдалля. Я хочу видеть, что делает Змей с этой девушкой. Сейчас.
— Хлидскьяльв не смотрит под воду, — напомнил Хеймдалль.
— Хлидскьяльв нет. — Один повернул голову к Фрейе. — А сейд смотрит.
Фрейя медленно перестала улыбаться.
Сейд. Колдовство ванов и женщин, искусство, которым она владела лучше всех в девяти мирах. Сейдом можно увидеть то, что скрыто. Можно заглянуть в чужой сон, в чужое сердце, в чужую постель. Можно разжечь желание или погасить его, подчинить разум, свести с ума. Для мужчины сейд позорен. Тот, кто его творит, становится как женщина: открытым, проницаемым, уязвимым. Так считали асы. Так твердил когда-то и сам Один.
Но Один давно учился сейду у Фрейи. Тайно. По ночам. За плату.
— Это будет дорого стоить, Всеотец, — голос у неё стал мягким, бархатным, опасным. — Смотреть под воду, на самого Змея, в его чертог. Дороже, чем всё, чему я учила тебя раньше.
— Назови цену.
Фрейя поднялась со скамьи. Платье цвета мёда скользнуло по её телу, обрисовывая всё, что под ним было. Кошка у её ног встала и потянулась.
— Девушку, — она подошла к престолу и остановилась так близко, что Один, наверное, чуял её запах: мёд, янтарь и что-то тёплое, звериное. — Когда её вернут. Не к корням. Ко мне. В Фолькванг. Мне любопытно, что за кровь у дочери, ради которой отец режет такие руны.
— Забирай.
— И следующих. — Фрейя наклонилась к нему, опираясь руками о подлокотники престола, по обе стороны от него. — Первую выберу я. Из каждого жребия. Всегда. Не Идунн, не ты. Я.
Хеймдалль у края крыши отвернулся. Голова Мимира на подлокотнике закрыла глаза.
Один смотрел на Фрейю снизу вверх. Её лицо было совсем близко, её губы, её золотые волосы падали ему на грудь.
— Пойдём, — он поднялся с престола. — В Фолькванг.
* * *
Сессрумнир, чертог Фрейи в Фолькванге, просторен и тёпл, и в нём всегда пахнет мёдом, янтарём и цветами, которые не растут больше нигде. Половина павших в битвах уходит к Фрейе, а не к Одину. Они пируют в её залах, и их голоса доносились издалека, приглушённые стенами, как шум далёкого моря.
В её покоях было тихо.
Фрейя зажгла жаровню, и огонь в ней загорелся не красным, а синим. Она бросила в него горсть сушёных трав, и по комнате поплыл дым, сладкий, тяжёлый, от которого начинала кружиться голова. Потом она подошла к Одину и сняла с него плащ.
— Сейд не творят в одежде, — её пальцы расстёгивали его пояс неторопливо, как расплетают косу. — Ты помнишь. Ты должен быть открыт. Весь.
Он помнил. Он позволил ей раздеть себя. Одежда падала на пол: плащ, рубаха, пояс, штаны. Под ними он оказался вовсе не таким старым, каким выглядел на престоле. Худой, жилистый, весь в шрамах, с длинным белым рубцом поперёк груди и девятью тонкими полосами на боку. Девять ночей он висел на Иггдрасиле, пронзённый собственным копьём, чтобы добыть руны. Шрамы остались.
Фрейя провела по ним пальцами. Медленно, от плеча к бедру. Он не шевелился.
Потом она сняла платье. Через голову, одним движением, и бросила его к его одежде. Под платьем на ней не было ничего, кроме Брисингамена. Ожерелье светилось у неё на груди, между двух полных белых грудей с тёмно-розовыми сосками, и в его свете её кожа казалась золотой.
— Сейд — это желание, — она шагнула к нему вплотную. Её грудь коснулась его груди. — Ты знаешь. Всё в сейде начинается с желания. Чтобы увидеть то, чего хочешь, нужно сначала захотеть так, чтобы забыть, кто ты.
Её ладонь легла ему на живот и поползла вниз.
Один закрыл глаз.
— Не закрывай, — прошептала она ему в губы. — Смотри на меня и хоти.
Он открыл. Синий огонь отражался в его зрачке. Фрейя обвила его руками за шею и потянула за собой, вниз, на ковёр из шкур. Они опустились на него, сплетаясь, и дым над огнём закрутился медленным водоворотом, будто его помешивали невидимой ложкой.
Она оседлала его, и её золотые волосы упали им обоим на лица, как занавес. Она начала напевать. Тихо, низко, без слов, на одной ноте, которая то поднималась, то опускалась, в такт её движениям. Это был гальдр, песня сейда, и с каждым вздохом она звучала всё глубже. Один дышал с ней в одном ритме. Его руки лежали на её бёдрах, сжимали их всё сильнее, оставляя на белой коже красные следы. Он не был нежен. Она не хотела, чтобы он был нежен. Она откинула голову, и ожерелье на её груди вспыхнуло так ярко, что тени на стенах шарахнулись.
То, что было дальше, не видел никто. Даже вороны остались за дверью.
* * *
Когда всё кончилось, они лежали на шкурах у почти погасшей жаровни, и дым висел над ними тяжёлым облаком. Фрейя положила голову ему на грудь. Её дыхание было медленным, как у спящей, хотя она не спала. Один смотрел в дым.
И видел.
Сначала только тьму. Синюю, холодную, бесконечную тьму глубокой воды. Потом в тьме проступили белые дуги. Рёбра. Огромные рёбра кита, между ними перламутр, а над арками горели руны. Он узнал их. Он сам когда-то резал такие. Давно. До того, как бросил в море маленького мальчика с жёлтыми глазами.
Потом он увидел их.
Он стоял на одном колене. Огромный, черноволосый, с чешуёй на висках. Он стоял перед девушкой, которая сидела на полу у костяного кресла в синем южном платье, и её лицо было мокрым от слёз. Он протягивал к ней руку. Медленно. И она не отстранялась. И он коснулся её волос, золотой косы, туда, где под прядями пряталось что-то, что светилось слабым белым светом.
И руны над арками вспыхнули.
Один дёрнулся, будто его ударили. Дым над жаровней рассеялся, видение пропало. Фрейя подняла голову с его груди.
— Ты видел, — это был не вопрос.
— Он поклялся, — прохрипел Один. — Ей. Хвостом и кольцом, Фрейя.
Она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. Брисингамен у неё на шее тускло светился. В её глазах было что-то, чего он не видел очень давно. Не насмешка. Не жадность. Страх.
— Чем? — её голос дрогнул. — Что он ей обещал?
— Найти, куда уносили невест.
Фрейя медленно села. Её волосы упали ей на спину золотым водопадом. Она смотрела на синий пепел в жаровне.
— Он никогда никому не клялся, — прошептала она. — За все века. Ни тебе, когда ты взял с него клятву держать хвост, он ведь тогда был ребёнком и не понимал, что говорит. Ни отцу. Ни Ран. Никому. А этой рыбачке… за одну ночь…
— Значит, её надо вернуть, — Один поднялся с пола. Он стоял голый посреди её покоя, худой, жилистый, весь в шрамах, и вдруг снова стал похож на старика. — Быстро. Пока он не начал искать. Пока не нашёл.
— И как ты её вернёшь? — Фрейя подняла на него глаза. — Она в его чертоге. Под водой. Ни один ас туда не войдёт. Даже Тор.
— Он выпустит её. — Один нагнулся за плащом. — Рано или поздно. Люди не живут под водой. Она захочет на берег, к отцу, к своим. Он не сможет её удержать. Он ничего не берёт силой. Никогда не брал. Я сам его так воспитал, бросив в море, — в его голосе прозвучало что-то похожее на горькую усмешку. — И когда она выйдет на берег, мы будем ждать.
Он накинул плащ и пошёл к двери. У порога обернулся.
— Твоя цена остаётся в силе, — его единственный глаз блеснул в полумраке. — Девушка твоя. Когда вернём. Но верни её до того, как он её полюбит.
Фрейя рассмеялась. Смех у неё был красивый, низкий, и в нём снова звучала насмешка, но Один видел, как дрожат её пальцы на Брисингамене.
— Змеи не любят, Всеотец, — она откинулась на шкуры, раскинув руки. — Змеи обвиваются. И не отпускают.
Один ничего не ответил. Он вышел, и дверь за ним закрылась.
Фрейя долго лежала на шкурах, глядя в потолок. Потом протянула руку к жаровне, взяла щепоть синего пепла и растёрла её между пальцами. Пепел пах мёдом, янтарём и морской солью.
— Рыбачка, — прошептала она. — Посмотрим, что в тебе такого.
Глава 7. Гостья, не жертва
Под водой нет дней. Это я поняла на второе утро, если это было утро. Медузы в чашах разгорались и тускнели сами по себе, без всякого порядка, а бледный свет, который сочился сверху сквозь толщу моря, то появлялся, то исчезал, и я не могла понять, солнце это или луна. Я спала, если хотелось спать, и ела, если он приносил еду. Время растеклось, как масло по воде.
На третье утро я взяла нож и процарапала на кости у изголовья ложа три черты.
— Что это? — спросил он, стоя в проходе, и смотрел на мои царапины так, будто я вырезала руну.
— Дни. Я считаю, сколько я здесь.
— Зачем тебе это?
— Затем, что наверху считают, — я сдула костяную пыль с лезвия. — Отец, Сольвейг. Бьярни, наверное, тоже. Они думают, что я умерла три дня назад. Если я не буду считать, я забуду, что они там есть.
Он подошёл и провёл пальцем по трём царапинам. Медленно, одну за другой.
— Я тоже считал, — признался он. — Когда был маленьким. Царапал камни на дне. Потом камней стало слишком много.
Он ушёл, ничего больше не сказав, и вернулся с блюдом. Лососина, мидии, лепёшки, мёд. То же, что вчера и позавчера. Я ела и разглядывала его. Он сидел на полу напротив, скрестив ноги, и следил, как я ем. Так повторялось каждый раз.
— Ты сам когда-нибудь ешь? — не выдержала я.
— Конечно, ем.
— И чем же ты питаешься?
— Китами, — сообщил он так буднично, что я поперхнулась. — Иногда акул. Тело ест. Этот облик, — он коснулся своей груди, — ест редко. Ему хватает того, что ест тело.
— Ты ешь китов. Целиком.
— Обычно да, — согласился он и вдруг чуть наклонил голову. — Тебя это пугает больше, чем если бы я ел девушек?
Я отложила лепёшку.
— Нет. Меня пугает, что я сижу здесь третий день и ничего не делаю.
* * *
Разговор, которого я боялась и ждала, случился в тот же день, у горячего источника.
Он устроился у порога, как обещал, а я на плоских камнях у самой воды, обхватив колени, и смотрела на пар. Платье я не снимала. Мне просто нравилось там: тепло, пахнет серой, и сквозь пар не видно водяных стен.
— Я хочу домой.
Он промолчал. Я обернулась. Он сидел в дверном проёме, привалившись спиной к косяку, и его лицо было непроницаемым.
— Слышишь? Я хочу на берег. К отцу. Сказать ему, что жива, и спросить про руну. Он знал, понимаешь? Он знал про сеть, про то, что можно дышать водой, про всё. Он знал, что Ранвейг не сожрали. И молчал девять зим.
— Сейчас нельзя, — его голос был ровным.
— Это почему же?
— Потому что тот, кто поставил сеть у моего камня, знает, что она порвалась. — Он смотрел не на меня, а на пар над водой. — Знает, что ты ушла не туда. Он будет ждать тебя на берегу. Там, где я не смогу тебя защитить.
— Кто «он»?
— Пока не знаю.
— Может, Ран? — предположила я.
— Ран ставит сети, но не придумывает, куда девать улов. — Он помолчал. — Кто-то сильнее. Кто-то, кто может приказать морской хозяйке и кому она не смеет отказать. Пока я не знаю, кто это, ты останешься здесь.
Я встала. Камни под ногами были горячими.
— Ты сказал «останешься»?
— Здесь безопасно, — упрямо повторил он.
— Здесь ты, — возразила я и подошла к нему вплотную. Он сидел, а я стояла, и впервые смотрела на него сверху вниз. — Здесь твои стены, через которые нельзя пройти, и твоё море, которое меня раздавит, если ты не держишь меня за руку. Ты велишь мне сидеть тут, и я подчинюсь, потому что у меня нет выбора. Ты знаешь, как это называется?
Он поднял на меня глаза.
— Это называется плен, — я не дала ему ответить. — Ты держишь меня, как держали тебя. Как Один. Бросил в море и сказал: держи свой хвост. И ты держишь. Сколько веков? Ты не помнишь. А теперь ты делаешь со мной то же самое.
Я пожалела об этих словах сразу, как только их сказала. Его лицо не изменилось, но чешуя на висках потемнела, медленно, будто на неё легла тень, и зрачки сжались. Он смотрел на меня долго, не моргая, и в этом взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось отступить.
Я не отступила.
Он поднялся. Медленно, плавно, всем своим огромным телом, и теперь снова смотрел на меня сверху вниз. Так близко, что я ощущала прохладу, идущую от его кожи.
— Я не Один, — его голос был тихим и очень спокойным. — Я не беру силой. Никогда.
— Тогда отпусти меня.
— Хорошо, я отпущу.
Я моргнула.
— Ты отпустишь?
— Скажи, когда, и я отведу тебя на берег, — он не отводил глаз. — В отлив. К тому месту, которое назовёшь. Я не стану держать тебя здесь, если ты этого не хочешь. Но я хочу, чтобы ты знала: на берегу тебя будут ждать. И я не смогу пойти за тобой дальше, чем слышен прибой.
Я смотрела на него, не зная, что сказать. Я ждала спора, шипения, того, что он запрёт меня в своих рёбрах навсегда. Только не «хорошо».
— Почему дальше прибоя нельзя?
— Потому что я кольцо, Ингрид, — в его голосе прозвучала усталость. — Я держу мир. Этот облик способен выйти из моря, но далеко от тела уйти не в силах. Чем дальше от воды, тем я слабее. Там, где волн уже не слышно, меня нет.
Я долго молчала. Пар от источника оседал у меня на лице мелкими каплями.
— Тогда давай договоримся, — решилась я наконец.
* * *
Мы договаривались долго. Сидя на горячих камнях у источника, друг напротив друга, как торгуются на ярмарке. Это было странно и почему-то смешно.
— Я не пленница, — я загнула палец. — Я гостья.
— Ты гостья, — согласился он.
— Я могу уйти, когда захочу. Ты отведёшь меня на берег, если я попрошу.
— Отведу. В отлив. И если ты дашь мне сначала сказать, что я об этом думаю.
— Ты можешь говорить что угодно. Я не обязана слушать.
Он чуть наклонил голову. Я уже знала этот жест: так он делал, когда обдумывал что-то, что ему не нравилось, но с чем он не мог спорить.
— Ладно, договорились, — уступил он.
— Ты не смотришь, как я моюсь. Ни в отражениях, ни сквозь воду, ни никак иначе.
— Не смотрю.
— И не нюхаешь меня.
Он замер.
— Ты сделал это в первую ночь, — напомнила я. — И потом, когда мы плыли. Ты всё время втягиваешь воздух, когда я рядом.
— Я так узнаю, что ты чувствуешь, — объяснил он невозмутимо. — Страх пахнет кислым. Злость горьким. Сейчас ты пахнешь горячим камнем и немного смущением.
Я покраснела. Он, конечно, это учуял.
— Вот именно поэтому, — огрызнулась я. — Не нюхай.
Он долго смотрел на меня.
— Этого я обещать не могу, — признался он наконец. — Я не умею не чуять. Так же, как ты не умеешь не видеть с открытыми глазами. Но я могу не говорить тебе, что учуял.
Я хотела возмутиться. Потом поняла, что это самый честный ответ, который я когда-либо слышала от мужчины. Бьярни бы соврал. Отец бы промолчал.
— Ладно, — я разжала кулак. — Твоя очередь.
— Моя очередь?
— Ты ничего не хочешь от меня?
Он долго думал. Я видела, как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по рукам, лежащим на коленях. Медленно, внимательно, как в первую ночь.
— Не лги мне, — попросил он. — Никогда. Я тебе не лгу, и ты не лги. Можешь молчать, не отвечать вовсе. Но если уж ответила, то правду.
— Это всё?
— Это всё.
— Идёт, по рукам, — я протянула ему руку. Так в Скальвике закрепляют сделку: рука в руку, при свидетелях. У нас свидетелем был только пар.
Он посмотрел на мою руку, будто не понимал, что с ней делать. Потом взял её. Его ладонь была прохладной и сухой, и он сжал мои пальцы осторожно, как сжимают птенца.
— Это уговор, — объявила я.
— Значит, уговор, — эхом откликнулся он и не отпустил руку.
Мы сидели так, держась за руки над горячей водой, и я вдруг поняла, что он не знает, когда отпускать. Никто никогда не жал ему руку и не договаривался с ним.
Я сама высвободила пальцы. Медленно. Он смотрел, как они выскальзывают из его ладони.
* * *
После уговора я спросила, как он слышит берег.
Он долго молчал, будто не знал, как объяснить. Потом протянул мне руку ладонью вверх.
— Дай, — попросил он. — Я покажу.
Я положила свою руку в его. Он сжал её, легко, и закрыл глаза.
Сначала ничего не было. Только пар, тепло и его прохладные пальцы. Потом в ушах зашумело. Не так, как шумит в ушах от крови. Так шумит море, когда прижимаешь к уху большую раковину. Шум становился громче, ближе, распадался на голоса, бессчётные, далёкие, тихие, перебивающие друг друга. Скрип вёсел. Плеск сетей. Крики чаек. Ругань рыбаков на языке, которого я не знала. Плач ребёнка. Смех. Песня.
— Это весь берег, — его голос звучал рядом и одновременно издалека. — Весь Мидгард, там, где он касается воды. Я слышу его всегда. Каждый вдох. Сейчас я дам тебе только твой.
Голоса стали стихать, один за другим, как гаснут огни в посёлке, когда все ложатся спать. Остался только один кусочек берега. Я узнала его сразу, по звуку: галька под ногами, ветер в лодочных сараях, хлопанье паруса на мачте у причала. Скальвик.
Кто-то шёл по гальке. Лёгкие шаги, неуверенные. Остановились у самой воды.
— Ингрид Торвальдсдоттир, — голос был тихим, дрожащим, и я узнала его прежде, чем он договорил. Сольвейг. — Ингрид Торвальдсдоттир. Ингрид Торвальдсдоттир.
Она повторяла моё имя. Стоя у моря. Вслух. Как обещала.
— Я знаю, что ещё не Ночь Отлива, — её голос сорвался. — Я знаю. Но я не могу ждать девять зим. Я буду приходить каждый вечер. Мать ругается. Ярл запретил называть твоё имя. Тордис твердит, что я дура. А я буду приходить.
Я не заметила, что плачу, пока он не сжал мою руку крепче.
Потом были другие шаги. Тяжёлые. Мужские. Сольвейг охнула и убежала. Тот, кто пришёл, долго стоял молча. Потом с силой швырнул что-то в воду, камень или палку, и я услышала его дыхание, хриплое, злое.
— Я тебя найду, тварь, — это был Бьярни. — Слышишь? Я принёс жертву Тору, своего лучшего барана. Тор придёт за тобой. А если не придёт, приду я.
Я выдернула руку. Голоса пропали разом, будто захлопнулась дверь. Остался пар, тепло и шум источника.
Он открыл глаза и посмотрел на меня.
— Он хочет меня убить, — заметил он спокойно. — Твой Бьярни.
— Он не мой.
— Он думает, что твой.
Я вытерла лицо рукавом. Мне было неловко за слёзы и за Бьярни, и почему-то стыдно перед ним, хотя я не знала за что.
— Сольвейг приходит каждый вечер, — прошептала я. — Она сказала.
— Каждый, — подтвердил он. — Я слышал её вчера и позавчера. Не знал, кто это. Теперь знаю.
— Почему ты мне не сказал?
— Ты не спрашивала, — он помолчал. — И я не знал, что тебе это нужно. Теперь знаю и это.
* * *
Ближе к ночи, если это иправда была ночь, он решил меня накормить.
Я поняла это, когда вошла в комнату с источником и увидела его на корточках у самой воды. Перед ним на плоском камне лежала горка мидий, живых, плотно закрытых, а рядом стоял медный котёл с разбитого корабля. Он глядел на котёл, как на врага, с которым непонятно, как сражаться.
— Что ты делаешь?
— Ты ешь холодное третий день, — пояснил он, не обернувшись. — Люди едят горячее. Я видел с берега. Вы кладёте еду в огонь.
— В огонь не кладут. Варят в котле, а котёл ставят на огонь.
— Здесь нет огня.
— Я заметила, — фыркнула я.
Он перевёл взгляд с котла на источник. Горячий, бурлящий, исходящий паром.
— Вода горячая, — протянул он медленно, будто сам себе объяснял.
И прежде чем я успела что-то сказать, он сгрёб все мидии в посудину, зачерпнул источника и поставил котёл прямо в бурлящую воду. Котёл забулькал, накренился и чуть не утонул. Он подхватил его, обжёгся, зашипел, громче всякой меди, и выпустил. Котёл ушёл на дно источника.
Я посмотрела на него. Он не отрывал глаз от пузырей над тем местом, где утонула медь. Чешуя на его запястьях встопорщилась.
И я засмеялась.
Я не смеялась так с тех пор, как ушла Ранвейг. Девять зим. Я смеялась, держась за живот, сползая по стене на пол, и слёзы текли у меня по щекам, и я не могла остановиться. Он сидел на корточках у источника и смотрел на меня с таким оскорблённым лицом, что от этого становилось ещё смешнее.
— Ты Змей Мидгарда, — я задыхалась. — Ты обвиваешь весь мир. Ты ешь китов целиком. И ты не можешь сварить мидии.
— Я никогда их не варил, — возразил он с таким достоинством, что я снова зашлась смехом.
Потом я вытерла слёзы, засучила рукава и полезла в источник. Вода была обжигающей, но котёл лежал неглубоко, на камнях. Я нашарила его, вытащила, вылила. Мидии внутри уже раскрылись, розовые, горячие, пахнущие морем.
— Вот, — я поставила котёл на камень рядом с ним. — Готово. Это ты их сварил.
Он посмотрел на котёл. Потом на меня. Потом взял одну мидию, осторожно, двумя пальцами, и протянул мне.
Я взяла её прямо с его пальцев. Губами. Сама не знаю, почему. Мне просто не хотелось тянуть руку.
Он замер. Мои губы коснулись его пальцев, совсем чуть-чуть, и я почувствовала, как он вздрогнул всем телом, точно Бьярни, когда я ответила на поцелуй. Только сильнее. Мидия была горячей и сладкой. Его пальцы были прохладными.
Я прожевала, проглотила и отвела глаза.
— Вкусно получилось, — пробормотала я.
Он молчал. Я слышала его дыхание: медленное, глубокое, будто он изо всех сил старался дышать ровно. Я знала, что он учуял. Знала, что он знает, что я чувствую. И знала, что он не скажет. Мы договорились.
* * *
Мы ели мидии, сидя у источника. Он брал их из котла и ел прямо со створками, и те хрустели у него на зубах, как сухари. Я выковыривала мясо пальцами.
— Тот мужчина, — начал он вдруг. — Которым ты пахла.
Я перестала жевать.
— Его зовут Бьярни.
— Бьярни, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Вкус ему не понравился. — Кто он тебе?
— Это тебя не касается.
— Ты обещала не лгать.
— Я не лгу. Я не отвечаю. Это разрешено, ты сам сказал.
Он раскусил очередную мидию. Раковина хрустнула громче, чем нужно.
— Он трогал тебя, — продолжил он, глядя в котёл. — Целовал. Хотел увести.
— Откуда ты знаешь?
— Я слушаю, что говорят над водой. Он говорил с тобой в лодочном сарае, у самого берега. Звал бежать к данам.
Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Он слышал. Всё. Сарай, лодку, парус, мои слова о том, что я хочу плюнуть Змею в морду.
— Ты подслушивал.
— Я слушал. Я всегда слушаю. Девять ночей ты была у воды, и я слушал. — Он поднял на меня глаза. — Ты хотела плюнуть мне в морду.
— Да, хотела.
— Ещё хочешь?
Я долго смотрела на него. На его лицо, на чешую на висках, на жёлтые глаза, в которых отражался свет медуз.
— Не знаю, — ответила я честно.
Он кивнул, будто это был хороший ответ. Потом спросил, совсем тихо:
— Он хорошо целует?
Я чуть не подавилась.
— Ты не имеешь права спрашивать.
— Про право я не спрашивал. Я спросил, хорошо ли он целует.
— Лучше, чем ты варишь мидии, — огрызнулась я.
Он не улыбнулся. Он смотрел на меня так серьёзно, что мне стало не по себе.
— Я не знаю, как это, — признался он.
— Не знаешь чего?
— Целовать. — Он отставил котёл. — Я видел, как это делают люди. С берега. Много раз. Я знаю, как это выглядит. Но я не знаю, как это.

