Читать книгу Невеста Мирового Змея (Вера Нокс) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Невеста Мирового Змея
Невеста Мирового Змея
Оценить:

3

Полная версия:

Невеста Мирового Змея

Мне вдруг стало тепло, впервые с тех пор, как вода коснулась моих ног. Тепло шло от него ко мне сквозь рубаху и кожу, внутрь, в живот, в грудь, полную моря. Онемевшие пальцы закололо. Испугаться не получилось. Я подумала о ноже и вспомнила, что выронила его. Попробовала что-нибудь сказать, но во рту было море.

Глаз всё смотрел на меня, не мигая, и мне показалось, что в нём, в этом огромном светящемся янтаре, что-то дрогнуло. Будто тот, кто смотрел, удивился.

А потом стало совсем темно.

* * *

Интерлюдия. Ран

В чертоге Ран под северным морем никогда не бывает тихо. Там звенят колокольчики утопленников, которые она вплетает себе в волосы. Там шуршат сети, развешанные вдоль стен из китовых рёбер. Там плачут те, кого море забрало недавно и кто ещё не понял, что больше не нужно плакать.

Ран сидела у своего ткацкого стана и перебирала нити, длинные, влажные, тонкие, как волос утопленницы. Она ткала из них много веков, и каждая нить знала, что творится на её конце. Она была высокой, белой, как пена у скал, и такой же холодной. Волосы у неё были длинные, зеленовато-серые, и в них блестели обручальные кольца, сорванные с пальцев утонувших моряков. Глаза её были цвета воды подо льдом. Эгир, её муж, давно спал в своём углу, пьяный от собственного пива, и храпел так, что дрожали раковины на потолке.

Нить порвалась у неё под пальцами.

Ран замерла. Она подняла порванный конец к глазам. Он был обуглен, чёрен и пах так, как не пахнет ничто в море. Жжёной костью. Рунной кровью. Колдовством, которое резали руками, а не пели губами.

Она встала. Стан качнулся, и тысячи нитей, натянутых на нём, зазвенели. Каждая вела в какую-то часть моря: к рыбацким лодкам, к торговым кораблям, к шхерам, где разбиваются драккары. И одна, древнейшая и самая крепкая, вела к Хвостовому камню. Её Ран натягивала раз в девять зим уже столько веков, что сбилась со счёта.

Сейчас эта нить висела оборванной. За все века такого не случалось ни разу. Девушки бились в сети, кричали, звали матерей и богов, но нить держала всех, и все уходили туда, куда велел Одноглазый.

Ран провела по ней пальцами. Почувствовала под водой у камня пустоту там, где должна была биться пойманная девушка. Различила обрывки сети, которые медленно опускались на дно, гаснущие, мёртвые. И уловила ещё кое-что. Огромное, древнее, свернувшееся кольцом вокруг всего мира. Впервые за много веков оно шевельнулось у самого камня и что-то взяло.

Ран медленно улыбнулась. Улыбка у неё была красивой и страшной, как гребень волны, которая сейчас опрокинет лодку.

— Ну надо же, — её голос прозвучал в пустом чертоге, как звон утопленничьих колокольчиков. — Кто-то наконец обманул Одноглазого.

Эгир всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Ран намотала обрывок нити на палец. Подумала о вороне, который девять ночей сидел на крыше капища в Скальвике. О купце с прозрачными глазами, который каждые девять зим привозил серебро. О Всеотце, который сейчас, наверное, пока не знает, но к утру проведает, потому что от него ничто не укроется дольше одной ночи.

Договор с Одином был старым. Он кормил её и её дочерей, давал ей власть над нитью к Хвостовому камню, серебро и почёт за столом асов на пирах. Но договор этот она заключила не по доброй воле, и с каждой девятой зимой он нравился ей всё меньше.

— Что ты там бормочешь? — Эгир заворочался в своём углу и сел, огромный, седобородый, с медным ковшом в кулаке. Ковш он не выпускал даже во сне. — Опять кто-то утонул?

— Наоборот, — Ран не обернулась. — Кто-то не утонул.

Он долго моргал, соображая. Пиво у Эгира крепкое, и думать после него бывает трудно даже богу.

— Хвостовой камень? — наконец догадался он и поставил ковш на пол. — Девять зим уже прошло? Быстро.

— Для тебя всё быстро. Ты спишь между пирами.

— А ты не спишь вовсе, — проворчал он и почесал бороду. — Ну, порвалась нить. Завяжи. Одноглазый пришлёт гонца, будет злиться, а мне в следующий раз накрывать асам стол. Не хочу, чтобы Тор опять перебил всю посуду.

Ран повернулась к нему. В её волосах тихо звякнули обручальные кольца.

— Её не я упустила, Эгир. Её забрал он.

Эгир замер. Даже пьяный, он понял, о ком она говорит. В море был только один, кого называли просто «он», не боясь, что спутают.

— Змей никогда не брал невест, — голос у старого великана стал трезвым. — Ни разу. Он даже не подплывал к камню. Ты сама говорила.

— Говорила. А сегодня подплыл.

— И что теперь?

— Теперь? — Ран снова посмотрела на оборванную нить и улыбнулась так, что Эгир невольно отодвинулся. — Теперь, муж мой, впервые за много веков стало интересно.

Он хотел что-то возразить, но передумал. Подобрал свой ковш, улёгся обратно и отвернулся к стене. С женой, которая так улыбается, Эгир не спорил никогда.

Она вернулась к стану и села. Порванную нить привязывать не стала.

— Ну, сын Локи, — она коснулась пальцами пустоты там, где кончалась нить. — Поглядим, что ты с ней сделаешь.

Глава 4. Чертог Отлива

Первым вернулся звук. Где-то рядом капала вода, медленно, ровно, и каждая капля падала в другую воду с тихим звоном, как падает монета в чашу. Потом вернулся холод, но другой, не морской: озноб мокрой ткани на горячей коже. Потом мне стало плохо.

Я перевернулась на бок, и меня вырвало морем. Вода шла из меня горлом и носом, солёная, горькая, бесконечная, и я давилась ею, кашляла, плевалась, а она всё шла и шла, пока внутри не стало пусто и не заболели рёбра. Я лежала, уткнувшись лбом во что-то мягкое и мокрое, и хватала ртом воздух. Он был тёплым, влажным и пах солью, водорослями и чем-то пряным, незнакомым, похожим на запах нагретого камня после грозы.

Я дышала. Не морем, а воздухом.

Я открыла глаза.

Подо мной были шкуры, тюленьи, мягкие, серые с тёмными пятнами, мокрые от того, что из меня вылилось. Шкуры лежали на широком возвышении из гладкого белого камня. Нет, не камня. Это была кость. Огромная, отполированная до блеска, с узором из прожилок, похожим на годовые кольца в срезе дерева. Китовая кость. Такая большая, что из неё вырезали целое ложе.

Я подняла голову.

Зал был высоким, выше любого дома, который я видела, выше капища, выше ярлова пиршественного зала, куда меня однажды водил отец. Его стены поднимались вверх изогнутыми белыми дугами, и я не сразу поняла, что это рёбра. Кита, или чего-то большего, чем кит. Между рёбрами переливалось перламутром что-то гладкое, раковины или их осколки, вмазанные в стены так плотно, что не было видно швов. Пол был выложен ими же, белыми, розовыми, серыми, и блестел, как мокрая галька.

А за рёбрами было море.

Оно стояло стеной. Тёмно-синее, почти чёрное вдали и прозрачно-зелёное вблизи, оно поднималось до самого свода и не проливалось ни каплей. В нём проплывали рыбы, серебряные, медленные, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Колыхались водоросли. Вдалеке прошла какая-то тень, большая, плавная, и исчезла. Над каждой аркой между рёбрами светилась руна. Я узнала некоторые: «вода», «граница», «держать». Они горели тусклым зеленоватым светом, и я поняла, что это они не пускают море внутрь.

Свет шёл не только от рун. По стенам стояли чаши из больших раковин, и в каждой плавало что-то светящееся, медленно пульсируя: медузы, голубые, розовые, белые. От них по залу бродили мягкие дрожащие тени.

Я сидела на китовой кости в мокрой свадебной рубахе посреди подводного зала и не могла понять, умерла я или нет.

— Ты не умерла.

Голос шёл из темноты в дальнем конце зала. Низкий, неторопливый, чуть шершавый, будто им давно не пользовались. Я вздрогнула так, что шкуры поехали подо мной.

Там стояло кресло, тоже из кости, высокое, с резной спинкой, и в нём кто-то сидел. Свет медуз туда почти не доставал. Я видела только очертания: широкие плечи, длинные руки на подлокотниках, наклон головы. И глаза. Два жёлтых огонька в темноте, с узкими чёрными прорезями посередине.

Я знала эти глаза. Я видела их с берега, огромные, как дом. Теперь они были величиной с человеческие, но это были те же глаза.

— Ты, — у меня сел голос, и пришлось начать снова. — Ты Змей.

— Так меня зовут люди.

Он поднялся.

Он оказался огромным. Не как Бьярни, которого в Скальвике считали великаном, а выше на голову, если не больше, и шире в плечах. Он вышел из тени, медленно, босиком, по перламутровому полу, и свет медуз лёг на него.

Он был похож на человека. Почти. Высокий, тяжёлый, весь из длинных мускулов, которые ходили под кожей при каждом шаге, как волны под гладкой водой. На нём не было рубахи, только штаны из чёрной кожи, низко сидевшие на бёдрах. Кожа у него была светлее моей, с лёгким зеленоватым отсветом, как у утопленника, только живая. Волосы чёрные, длинные, до середины спины, распущенные, и в них переливался тот же зелёный отлив, что я видела на чешуе под водой. Лицо резкое, скуластое, с прямым носом и тяжёлым подбородком. Красивое, если бы не глаза. Хотя нет. Красивое и с глазами.

Когда он повернулся, чтобы обойти раковину с медузами, я увидела его спину. Вдоль позвоночника, от затылка до пояса, тянулась полоса чешуи, тёмной, мелкой, плотно пригнанной, как кольчуга. Она блестела, когда он двигался. Чешуя была и на висках, тонкой полоской у самых волос, и на запястьях, будто браслеты.

Он остановился в нескольких шагах от ложа и посмотрел на меня.

Я поняла, как выгляжу, только когда увидела, куда он смотрит. Свадебная рубаха была мокрой насквозь. Тонкий лён, через который просвечивал огонь в доме Тордис, теперь облепил меня, как вторая кожа, и не скрывал ничего. Ни грудь, ни соски, сжавшиеся от холода, ни живот, ни тёмный треугольник между бёдер. Я была перед ним всё равно что голой.

Он смотрел спокойно. Не жадно, как пялился бы мужчина в Скальвике. Не стыдливо, как отвёл бы глаза Бьярни. Он смотрел так, будто изучал меня, медленно, внимательно, сверху вниз и снова вверх, и от этого взгляда у меня по коже пошли мурашки, которые не имели никакого отношения к холоду.

Я подтянула колени к груди и обхватила их руками.

— Ты замёрзла, — заметил он ровным голосом.

— Я невеста. Нам положено мёрзнуть, — огрызнулась я.

Он не ответил. Подошёл к креслу, снял с его спинки что-то тёмное, тяжёлое и вернулся. Это был плащ, подбитый мехом, огромный, как парус. Он протянул его мне, держа на вытянутой руке, и не подошёл ближе, чем было нужно, чтобы я могла дотянуться.

Я не взяла.

— Где мой нож?

Он чуть наклонил голову, по-змеиному, и чешуя у него на виске блеснула.

— Справа от тебя.

Я посмотрела. Нож лежал на шкурах рядом со мной, у самого края ложа. Мой разделочный нож, с потёртой рукоятью из оленьего рога, с зазубриной у острия, которую я так и не сточила. Мокрый, но целый. Я же выронила его под водой, я точно помнила.

— Ты его подобрал, — я не спрашивала.

— Он лежал на дне у камня. Ты его искала.

— Я его не искала. Я тонула, — возразила я.

— Ты тянула к нему руку, когда я тебя поднял, — пояснил он, всё ещё держа плащ на весу. — Ты очень хотела его вернуть.

Я схватила нож. Рукоять легла в ладонь привычно, и от этого стало немного легче. Я встала на ложе на колени, выставив лезвие перед собой. Мокрая рубаха липла к ногам.

— Не подходи ко мне.

Он и не подходил. Замер на месте, с плащом в руке, и смотрел то на нож, то на моё лицо.

— Ты хочешь меня убить, — это прозвучало не как вопрос.

— Хочу. Больше всего на свете.

— За что? — спросил он.

У меня перехватило дыхание. Он спрашивал, за что. Девять зим, жребий, ленты, камень, вода до горла, а он стоял передо мной, огромный, полуголый, с чешуёй на висках, и не понимал.

— Девять зим назад, — голос у меня дрожал и срывался. — Девять зим назад ты забрал мою сестру. Её звали Ранвейг. Ей было двадцать два. Она стояла у этого же камня, в такой же рубахе, и вода дошла ей до горла, и она запрокинула голову, и больше её никто не видел. А до неё ты забрал ещё девушку, и ещё, и ещё, столько, что никто уже не помнит. Каждые девять зим. Ты спрашиваешь почему?

Его глаза сузились. Чешуйки на запястьях потемнели, будто на них упала тень.

— Я не знаю никакой Ранвейг.

— Лжёшь! — выкрикнула я.

— Я не лгу, — его голос стал тише и твёрже. — Никогда. Это единственное, чего я не делаю.

Я засмеялась. Смех вышел страшный, лающий, со слезами.

— Змей, который не лжёт. Ты Змей Мидгарда. Сын Локи. Сын того, кто солгал всем девяти мирам. И ты будешь говорить мне, что не лжёшь?

Он молчал. Долго. Потом медленно опустил плащ на пол и шагнул ко мне.

Я ударила.

Я не целилась. Тело само знало, куда бить: так режут горло тюленю, снизу вверх, под челюсть, быстро, чтобы не мучился. Лезвие вошло ему в шею сбоку, туда, где под кожей бьётся жила, легко, до самой рукояти. Я ощутила, как оно прорезает мясо, как из раны хлынуло мне на руку, на запястье, на рубаху.

Он не остановил меня.

Вот что я поняла потом, гораздо позже, лёжа без сна в его чертоге. Он видел удар. Он был быстрее меня, сильнее меня, он мог перехватить мою руку, сломать её, отшвырнуть меня через весь зал. Он не сделал ничего. Он стоял и позволил мне всадить нож себе в горло.

Кровь у него была тёмной. Почти чёрной, с зелёным отблеском в свете медуз. И холодной, как морская вода. Она текла по моим пальцам, и там, где касалась кожи, кожу начинало покалывать, а потом жечь, несильно, будто я сунула руку в крапиву.

Он смотрел на меня сверху вниз. Нож торчал у него из шеи. Его лицо не изменилось.

Потом он поднял руку, взял меня за запястье, ту руку, что держала нож, и медленно, без усилия, вытащил лезвие из своей шеи моей же рукой. Нож вышел с тихим чавкающим звуком. Из раны плеснуло ещё раз, на мою грудь, на вышитые волны на рубахе, и тут же перестало.

Я смотрела, как рана закрывается. Края её сходились, медленно, как смыкается вода над брошенным камнем. Под тонкой новой кожей проступили чешуйки, мелкие, тёмные, и улеглись ровным рядом. Через несколько вдохов на его шее остался только узкий тёмный след, будто от старого шрама, и чёрные потёки крови на груди.

Он всё ещё держал меня за запястье. Его пальцы были холодными, но не ледяными. Я чувствовала, как под ними бьётся моя кровь, часто, панически.

— Тебе стало легче? — спросил он так просто, будто справлялся, не голодна ли я.

Я молчала. Нож дрожал в моей руке. Его кровь жгла мне пальцы.

— Ни капли, — выдавила я наконец.

— Мне тоже, — признал он и отпустил моё запястье. — Ты ударила хорошо. Сильно и правильно. Человека бы убила.

Он отступил на шаг, подобрал с пола плащ и снова протянул его мне. Чёрная кровь на его груди медленно засыхала, стягивая кожу.

— Надень. Ты дрожишь, — напомнил он.

Я и правда дрожала. Всем телом, крупно, так, что стучали зубы. Не от холода. Или не только от него. Я опустила нож на шкуры и взяла плащ. Он был тяжёлым, тёплым, будто его только что сняли с чьих-то плеч, и пах тем же, чем пахло в зале: солью и нагретым камнем. Я закуталась в него до подбородка. Ткань сразу промокла от рубахи, но мех внутри остался сухим и мягким.

— Почему ты не остановил меня?

— Ты пришла, чтобы ударить. — Он пожал плечами, и полоса чешуи вдоль его позвоночника блеснула. — Ты сама сказала. Там, на берегу, девять ночей назад. И сегодня, у камня, когда вода дошла тебе до пояса. Ты кричала, чтобы я вышел и посмотрел тебе в лицо. Я вышел. Ты ударила. Было бы нечестно мешать.

— Нечестно мешать? — переспросила я, как дура.

— Ты пришла сама, — голос его стал медленнее, будто он подбирал слова на языке, которым давно не пользовался. — Не от страха. Ты так сказала. Никто никогда не приходил ко мне сам.

Я смотрела на него снизу вверх, закутанная в его плащ, с его кровью на руках, и ничего не понимала.

Он вдруг наклонился. Быстро, плавно, так, что я не успела отшатнуться. Его лицо оказалось совсем близко к моему, и я увидела его глаза вблизи: жёлто-зелёные, с золотыми искрами вокруг зрачка, светящиеся изнутри, как янтарь на солнце. Он втянул воздух у моего виска, у самых волос. Медленно. Глубоко.

У меня внутри всё сжалось. Не от страха.

— Можжевельник, — он выдохнул мне в волосы, и его дыхание было прохладным. — Соль. Рыбья кровь, старая, въевшаяся в руки. И мужчина.

Я замерла.

— Чужой мужчина, — он выпрямился, и что-то в его лице изменилось. Чешуя на висках потемнела. — Он трогал тебя. Шею, лицо. И бедро.

Его взгляд опустился туда, где под плащом прятался пустой карман от ножа.

— Это не твоё дело, — отрезала я.

— Ты моя невеста.

— Я не твоя невеста! — Я вскочила с ложа, путаясь в плаще. — Я невеста, которую Скальвик приковал к твоему камню, чтобы ты не утопил посёлок. Я не выбирала тебя. Я тебя ненавижу.

Он смотрел на меня молча. Потом его взгляд упал ниже, на вырез плаща, который распахнулся, когда я вскочила.

Там, на кожаном шнурке, между грудей, поверх мокрой рубахи, висел серебряный молоточек Тора.

Я никогда не видела, как змея готовится к броску. Теперь увидела. Он не двинулся с места, но всё в нём вдруг натянулось, как тетива. Зрачки сжались в тонкие нити. Чешуя на запястьях и висках стала совсем чёрной и встопорщилась, будто шерсть на загривке у волка. Из его горла вырвался звук, тихий, низкий, шипящий, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Сними это.

— И не подумаю.

— Сними, — он не повысил голоса, но медузы в чашах вдруг замерцали, будто испугались. — Это знак того, кто должен меня убить. Ты принесла его в мой дом. На своём теле.

— Это подарок, — я сжала молоточек в кулаке. Серебро было тёплым. — От того самого мужчины, которым от меня пахнет. Он молился Тору девять ночей, чтобы Тор меня спас. Тор не пришёл. Но молоточек я сниму, когда сама захочу.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов перламутрового пола. Он, огромный, перепачканный тёмной кровью, с почерневшей чешуёй на висках, и я, мокрая, в его плаще, с кулаком у сердца.

Он мог сорвать шнурок одним движением. Я видела это по его рукам: пальцы сжимались и разжимались, будто сами тянулись ко мне. Он мог отобрать у меня всё, что хотел: молоточек, нож, жизнь.

Он не двинулся.

Очень медленно чешуя на его висках начала светлеть. Зрачки расширились. Плечи опустились. Он отвернулся от меня и пошёл к своему костяному креслу, и я увидела, как напряжены мышцы на его спине.

— Как хочешь, — его голос был ровным и пустым. — Это твоё тело. Носи на нём что пожелаешь.

Он сел в кресло, в тень, и снова стал двумя жёлтыми огоньками в темноте.

Я стояла посреди зала, не зная, что делать. Нож лежал на шкурах. Медузы в чашах успокоились и снова мерцали ровно. За рёбрами-стенами проплывали рыбы.

Ноги у меня подкашивались. Я села обратно на край ложа, не выпуская шнурка из кулака, и долго сидела так, глядя на стену из воды. Рыба размером с лодку медленно проплыла мимо, повернула ко мне круглый глаз и ушла в синеву.

— Её можно потрогать? — я сама не знала, зачем спрашиваю.

— Стену? — жёлтые огоньки в темноте чуть сдвинулись. — Можно. Она не прольётся. Руны держат её много веков.

Я встала, придерживая плащ, и подошла к ближайшей арке между рёбрами. Пол под босыми ногами был гладким и тёплым. Руна над аркой горела зелёным, и чем ближе я подходила, тем отчётливее слышала тихий гул, как от пчелиного роя. Вода стояла передо мной прозрачной стеной. Я видела в ней своё отражение, бледное, растрёпанное, с косой на плече.

Я протянула руку и коснулась воды.

Она была холодной и упругой, как натянутая кожа на бубне. Пальцы вошли в неё по первый сустав и остановились. Дальше она не пускала. Я надавила сильнее, и стена мягко вытолкнула мою руку обратно, сухую, будто я трогала не воду, а стекло.

— Выйти отсюда можно только со мной, — его голос раздался прямо у меня за спиной.

Я обернулась так резко, что чуть не упала. Он стоял в трёх шагах от меня. Я не уловила, как он встал, не различила шагов. Так двигается змея в траве.

— Значит, я пленница.

— Ты гостья, — он подумал и поправился: — Ты то, что сама решишь. Но выйти без меня нельзя. Море тебя убьёт. Оно не убило тебя у камня только потому, что я был рядом.

— Я дышала водой. — Я вспомнила это внезапно, всем телом: холодное, спокойное море в груди. — Как это?

— Не знаю, — он смотрел на меня с тем же внимательным любопытством, что и раньше. — Люди не дышат водой. Ни одна из тех, кто тонул у моих берегов, не дышала. Ты задохнулась, а потом вдохнула, и море тебя приняло. Я этого раньше не видел.

«Когда станет нечем дышать, дыши». Отец знал. Знал, что так будет. Я невольно потрогала косу.

Он проследил за моей рукой.

— У тебя в волосах руна, — его голос стал тише. — Она горела, когда я подплыл. Белым. Я пришёл на её свет. Её резал человек?

— Мой отец.

— Сильный человек. — Он помолчал. — Под водой у камня была сеть. Огромная. Она держала тебя, а руна её жгла. Я никогда не видел этой сети, Ингрид. За все века, что лежу вокруг вашего мира, ни разу. Кто-то поставил её у моего камня так, чтобы я не заметил.

Я смотрела на него и не понимала, о чём он говорит. Сеть. Светящиеся нити. Тянущее, равнодушное, как невод. Это был не он. Я знала это там, в темноте, всем телом, ещё до того, как увидела глаз.

— Ты голодна, — он вдруг сменил тему, будто устал от разговора. — Тебе девять ночей не давали есть.

— Откуда ты знаешь?

— Я слушаю, что говорят над водой. — Он отошёл к стене, где в нише из раковин стояли какие-то сосуды. — Твоя повитуха громкая.

Он вернулся с деревянным блюдом. На нём лежали копчёная лососина, мидии, раскрытые и блестящие, лепёшки, тёмные, пахнущие водорослями, и маленький глиняный горшочек с мёдом. Мёд в подводном чертоге. Я уставилась на горшочек.

— С разбитого корабля, — он поставил блюдо на ложе рядом со мной. — Южный. Много зим назад. Мёд не портится.

Я хотела отказаться. Хотела швырнуть блюдо ему в лицо. Но от запаха копчёной рыбы у меня скрутило живот так, что потемнело в глазах. Я взяла кусок лососины и съела его в два укуса, почти не жуя. Потом второй. Потом лепёшку. Он стоял и смотрел, как я ем, и в его лице было что-то странное, чего я не могла прочесть.

— Ты смотришь, как я ем, — я вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Никто никогда не ел в этом зале, кроме меня, — ответил он просто.

— Где Ранвейг? — спросила я снова, тише. — Если ты её не забирал, где она?

Он долго молчал. Так долго, что я решила: не ответит.

— Я никогда не брал невест, Ингрид, — его голос шёл из темноты, тяжёлый и усталый. — Ни одной. Ни твою сестру, ни тех, кто был до неё. Я никого из вас не ел.

Я вздрогнула. Он знал моё имя. Я не говорила ему своего имени.

— Ты кричала его, — он будто услышал мою мысль. — Под водой. Когда сеть тянула тебя вниз. Ты кричала: «Я Ингрид Торвальдсдоттир, и я пришла к тебе сама».

Ничего такого я не помнила. Только темноту, холод и свет из косы.

— Я тебе не верю.

— Знаю, — в темноте жёлтые огоньки медленно моргнули. — Утром я покажу тебе свой дом. Весь. Каждый угол. Найдёшь хоть одну кость, хоть одну ленту, хоть один волос твоей сестры — можешь ударить снова. Я снова не стану мешать.

Глава 5. Никого не ел

Я не собиралась спать. Я сидела на краю китового ложа, закутавшись в его плащ, с ножом на коленях, и смотрела в темноту, где горели два жёлтых огонька. Они горели долго. Потом погасли: он закрыл глаза. Или отвернулся. Или ушёл, беззвучно, как ходил. Я не знала. Медузы в чашах мерцали всё тише, и в зале становилось темнее, и за рёбрами-стенами проплывали тени, и в какой-то миг я перестала их различать.

Проснулась я от того, что мне было тепло.

Я лежала на шкурах, свернувшись клубком, под плащом, и под щекой у меня был мех. Нож куда-то делся. Рубаха на мне высохла и пахла солью. Свет в зале стал другим: медузы разгорелись ярче, а сквозь водяные стены сверху сочилось что-то бледное, зеленоватое, похожее на рассвет, увиденный со дна колодца.

Я села и нашарила нож. Он лежал рядом, у самой моей руки, рукоятью ко мне.

Змей сидел на полу у подножия ложа, спиной ко мне, скрестив ноги. Его волосы лежали на плечах чёрной волной, полоса чешуи вдоль позвоночника поблёскивала в свете медуз. Он не обернулся, но я видела, как напряглись мышцы на его спине, когда я пошевелилась.

— Ты сидел тут всю ночь? — спросила я.

— Всю, — он не повернул головы. — Ты плакала во сне. Потом перестала.

Я не помнила, что плакала. Я потрогала щёки. Они были сухими, но кожа на них стянулась, как бывает от соли.

— Я не просила меня сторожить, — буркнула я.

— Я не сторожил. Я слушал, — он наконец повернулся, одним плавным движением, всем телом сразу. — Ты дышишь иначе, чем рыбы. Иначе, чем киты. Я давно не слышал, как дышит человек, когда спит.

bannerbanner