
Полная версия:
Невеста Мирового Змея

Невеста Мирового Змея
Кольцо Мидгарда. Книга первая. Невеста Мирового Змея
Глава 1. Жребий
Треску в тот день везли до самых сумерек, и к капищу я пришла последней, с руками, от которых пахло рыбьими потрохами и солью. Отмыть их как следует я не успела. Сунула в ведро у порога, обтёрла о передник, потом сняла его и скомкала под мышкой: идти на жребий в рыбьей чешуе было стыдно даже мне.
Внутри уже стояли все девять. Я стала десятой, и Тордис-повитуха, которая считала нас по пальцам, сбилась и начала заново.
— Торвальдова дочь, — она ткнула в меня скрюченным пальцем. — Где тебя носило? Отец уже чашу наполнил.
— Треску резала, — огрызнулась я. — Её без меня никто не дорежет.
— Сегодня дорезали бы, — проворчала Тордис.
Она отвернулась прежде, чем я нашла, что ответить, и это было правильно с её стороны. Бабка Тордис приняла половину Скальвика, включая меня, и знала, что спорить со мной лучше с порога.
Капище у нас небольшое, бревенчатое, с земляным полом и каменной плитой посередине. Над ней висит молот из цельного дубового комля, тёмный от дыма и старой крови. Раз в девять зим здесь бросают руны на невесту.
Я встала с краю, рядом с Сольвейг. Она была бледной до синевы и держала руки сцепленными на животе так крепко, что побелели костяшки. Я разжала её пальцы и вложила в них свои. Ладонь у неё была мокрой.
— От тебя рыбой несёт, — шепнула она.
— Зато ты теперь думаешь о рыбе, а не о Змее.
Сольвейг всхлипнула не то от смеха, не то от страха, и стиснула мою руку.
Народу набилось столько, что у стен стояли в два ряда. Пахло мокрой шерстью, дымом и людьми, которые с утра ничего не ели: на жребий не едят, Змей чует сытость и обижается.
Ярл Хакон сидел на почётном месте у восточной стены, в синем плаще с серебряной застёжкой величиной с ладонь. Её привезли с юга девять зим назад, вместе с серебром от тамошних конунгов, которые платят Скальвику за то, что мы кормим Змея за всё северное побережье. Рядом с ярлом сидел чужой человек в кожаной шапке с бобровой опушкой. Купец, должно быть. Или тот, кто привёз серебро на этот раз. Он разглядывал нас, как оценивают лошадей на торгу, и я нарочно посмотрела ему в глаза. Он отвёл взгляд первым.
Отец стоял у плиты. Он был в белой рубахе годи, подпоясанной красным шнуром, и его седые волосы были заплетены в две косы, как положено в дни жертв. На плите перед ним стояла бронзовая чаша с бараньей кровью и лежал кожаный мешок. В мешке были руны. Не настоящие, не те, что режут для колдовства, а десять тисовых плашек, по одной на каждую девушку. Каждая семья вырезает на своей плашке свой знак. На нашей была рыба, перечёркнутая волной. Мать резала этот знак ещё для Ранвейг.
Её имени здесь никто не произнёс бы. О тех, кого забрало море, не говорят: имя тянет Змея на берег. Но я думала о ней с тех пор, как вошла, и не собиралась останавливаться.
Девять зим назад она стояла на моём месте. Ей было двадцать два, как мне сейчас, а мне тринадцать, и я видела от стены, как отец вытянул из мешка плашку с рыбой и волной. Он смотрел на неё так долго, что ярл кашлянул. Потом поднял плашку над головой, и Ранвейг шагнула вперёд. Она не заплакала, только поправила косу, и это я помню лучше всего.
Отец опустил руку в чашу и окропил кровью нас всех, проходя вдоль ряда. Капли упали мне на щёку и на шею, тёплые. Я не вытерла. Потом он вернулся к плите, поднял мешок и встряхнул его трижды.
— Змей Мидгарда держит море, — его голос был ровным и низким, таким, каким он говорил на всех жертвах. — Змей Мидгарда держит хвост. Пока держит, не придут из-за воды ни великаны, ни их твари. За то, что держит, он берёт невесту. Тор, защити наших дочерей. Тор, прими нашу плату.
— Тор, защити, — откликнулось капище на сотню голосов.
Я не откликнулась. Я перестала говорить эти слова девять зим назад, и отец знал об этом. Он ни разу меня не упрекнул. О богах мы с ним вообще говорили редко.
Он развязал мешок и сунул руку внутрь.
Я смотрела не на мешок, а на его лицо. Не знаю почему. Наверное, потому что хотела увидеть то же, что видела тогда, девять зим назад: как он медлит. Как надеется, что в его пальцах окажется чужая плашка.
Он не медлил. Он вытянул руку и поднял плашку так быстро, будто знал её на ощупь.
На ней была рыба, перечёркнутая волной.
Кто-то позади меня уронил ковш. Он покатился по земляному полу и стукнулся о плиту, и этот деревянный звон был единственным звуком в капище. Сольвейг рядом со мной перестала дышать. Её пальцы разжались, и я почувствовала, как она подаётся от меня на полшага, сама того не желая, будто от огня.
Я тоже должна была испугаться. Я ждала этого страха девять зим, ложилась с ним и вставала с ним, а теперь он не пришёл. Пришло другое. Горячее, тяжёлое, из живота к горлу. Я узнала его не сразу, потому что оно было слишком большим. Это была злость.
Отец смотрел на меня поверх плашки. Руки у него не дрожали.
Вот что я запомнила из того вечера лучше всего, хотя поняла это не сразу. Девять зим назад у него тряслись руки. Сейчас нет.
Я шагнула вперёд и поправила косу.
* * *
Дальше было то, что бывает всегда. Женщины облепили меня, гладили по волосам, совали в руки никчёмные обереги и плакали, будто хоронили. Мужчины смотрели в пол. Сольвейг протолкалась ко мне сквозь всех и обняла меня так сильно, что я ощутила, как у неё стучит сердце.
— Это должна была быть я, — она выдохнула мне в шею, мокро и горячо. — Я молилась, чтобы не я, и боги услышали, и это ты. Это я виновата.
— Ты дура, Сольвейг, — я погладила её по мокрой щеке. — Если бы боги слушали, о чём мы молимся, мы бы не резали треску.
— Перестань, — попросила она. — Хоть сейчас не надо.
Я хотела сказать что-нибудь хорошее, но тут ярл Хакон встал со своего места, и всё капище повернулось к нему.
Он поднял руку в перстнях и подождал, пока люди замолчат.
— Скальвик благодарит дом Торвальда годи, — объявил он сытым голосом, хотя ел, конечно, не больше нашего. — Второй раз этот дом отдаёт морю дочь. Такого не было при моём отце и при отце моего отца. Пусть скальды сложат об этом. По обычаю, семья невесты получает долю серебра, что пришло с юга, и место за моим столом до следующего жребия.
Он посмотрел на купца в бобровой шапке. Купец кивнул и положил на колени кожаный кошель, тугой и тяжёлый на вид.
Я не собиралась ничего говорить. Честное слово. Но кошель лёг на колени чужаку с таким глухим звяканьем, что у меня свело зубы.
— Оставь себе своё серебро, ярл, — бросила я.
Сотня голов повернулась ко мне. Отец за моей спиной тихо втянул воздух.
— Ингрид, — Тордис дёрнула меня за рукав. — Молчи.
— За Ранвейг ты отцу тоже платил. — Я назвала её имя громко, нарочно, и увидела, как женщины вокруг вздрогнули. — Отец купил на него лодку, она сгнила за шесть зим. Сколько стоит дочь годи, ярл? Две лодки? Три?
Ярл Хакон медленно опустил руку. Лицо у него стало тёмным, но голос остался ровным, и за одно это я его чуть не зауважала.
— Горе говорит за тебя, девушка. Зла я не держу. Серебро возьмёт твой отец, как велит обычай. А ты получишь то же, что и всякая невеста: девять ночей, свадебный убор и почёт, которого не знала ни одна женщина Скальвика, кроме твоей сестры.
— Не смей её называть.
— Ты сама её назвала, — напомнил ярл.
Он был прав, и это бесило ещё сильнее. Я пошла к выходу. Люди раздавались в стороны, как перед покойником, и никто меня не остановил. Только у самой двери я услышала, как отец негромко, вежливо благодарит ярла за серебро.
* * *
Лодочный сарай Кольссонов стоит на отшибе, у края галечника, и пахнет там дёгтем и старыми сетями. Я пряталась в нём с детства: когда руки заняты, голова молчит.
В тот вечер я села на перевёрнутую бочку, вытащила разделочный нож и стала водить им по бруску. Нож и так был острым, но звук был правильный, ровный, шершавый, и под него можно было думать.
Девять ночей. Свадебный убор. Камень.
Хвостовой камень видно с любого места на берегу. Он торчит из воды у входа во фьорд, чёрный, в белых полосах птичьего помёта, и в отлив к нему обнажается гряда, по которой можно дойти пешком. Название пошло оттого, что под ним, говорят, Змей держит во рту собственный хвост. Там смыкается кольцо, которым он обнимает весь Мидгард. Там он и берёт своих невест.
Ранвейг увели туда в свадебной рубахе, с золотыми лентами в волосах, и приковали к железному кольцу в камне. Мы стояли на берегу всем посёлком, и отец держал меня за плечо, чтобы я не убежала. Вода дошла ей до пояса, до груди, до шеи, она запрокинула голову, над водой осталась одна коса с золотой лентой, потом пропала и она.
Её тела так и не нашли. Ничьих тел не находят. Змей забирает всё.
Я провела ножом по бруску так резко, что посыпались искры.
— Так и без пальцев недолго остаться.
Бьярни стоял в дверях, загораживая последний серый свет, мокрый до колен: шёл по кромке воды, где никто не увидит.
— Я разделываю по сорок рыбин в день, Бьярни Кольссон. Я не порежусь.
— Сорок рыбин тебя не злили, — возразил он.
Он вошёл, притворил дверь, нашарил на полке огниво и зажёг плошку с тюленьим жиром. В её чадном свете его лицо показалось старше. Бьярни двадцать шесть, он лучший кормчий в Скальвике, как и его отец. У него широкие плечи, светлая борода в двух косичках и руки, которые знают каждую верёвку на корабле. Он ухаживал за мной с прошлой весны: приносил янтарь, чинил отцу крышу, выменял для меня на юге костяной гребень с резными птицами. Подарок я взяла. Ответа так и не дала.
Он сел на корточки передо мной, и наши глаза оказались вровень.
— Моя лодка стоит в Узкой бухте, — его голос стал низким, будто нас мог кто-то подслушать. — Вода, сушёная рыба, два одеяла и парус. Если выйти в полночь, к рассвету будем за мысом. За мысом есть течение на юг. Через пять ночей будем у данов. Там никто не знает, что такое жребий.
Я перестала точить нож.
Это было глупо и смертельно опасно. За сбежавшей невестой Змей сам выйдет на берег. Так было, по слухам, при прадеде ярла: беглянка ушла ночью, через три ночи море смыло половину посёлка, и тогда отдали двух. Правда ли это, не знал никто. Проверять тоже никто не пробовал.
И всё-таки на миг я увидела лодку, течение и чужой берег, где никто не знает моего имени.
— А потом?
— А потом что пожелаешь. — Он взял меня за руку, ту, в которой не было ножа. Пальцы у него были холодными от воды. — Поставим дом. Будем ходить на торг. Или станешь резать рыбу у данов, раз она тебе так мила.
— Терпеть не могу треску, — буркнула я.
— Да знаю я.
Губы у него смеялись, а глаза нет. Он и вправду приготовил лодку, рыбу и парус. И готов был бросить отца, корабль, всё, что у него было, и уйти со мной в ночь.
Я высвободила руку.
— Нет, Бьярни.
— Ингрид, послушай.
— Если я сбегу, жребий бросят заново. — Я положила нож на колени. — И руна выпадет кому-нибудь другому. Сольвейг. Или Асе, дочери Грима. Или маленькой Гуде, ей в эту осень как раз исполнилось девятнадцать. Ты хочешь, чтобы у камня стояла Гуда?
Он молчал.
— А если не бросят заново, придёт Змей. Так говорят. Ты в это не веришь, а я не знаю, верю или нет. Но я не стану проверять это на Скальвике.
— Это всё правда, — Бьярни упёрся кулаками в колени. — Но ты ведь не поэтому.
Я подняла на него глаза.
Вот за что я его так и не полюбила, хотя старалась: он видел меня насквозь и не делал вид, что не видит.
— Не поэтому, — я согласилась.
— Тогда почему?
Я долго смотрела на огонь в плошке. За стеной сарая шумело море, ровно, тяжело, будто кто-то огромный дышал во сне.
— Я хочу его увидеть.
— Змея? — переспросил он. — Ты хочешь его увидеть?
— Девять зим я думаю о том, как он взял её. Как открыл пасть, или как обвил её, или как утянул на дно. Я думаю об этом каждую ночь. Я хочу увидеть его. Хочу посмотреть ему в глаза. Хочу, чтобы он знал: я пришла к нему не от страха и не потому, что старик вытащил плашку из мешка. А потому, что он забрал мою сестру, и я явилась плюнуть ему в морду.
Бьярни смотрел на меня так, будто впервые видел.
— Он тебя сожрёт, — выдохнул Бьярни.
— Может быть. — Я снова взяла нож. — Но сперва посмотрит мне в лицо.
Он вскочил так резко, что опрокинул плошку, и огонь погас. В темноте я слышала его тяжёлое дыхание.
— Я буду молиться Тору, — его голос дрогнул. — Каждую ночь, все девять. Тор бил Змея. Тор знает, как его бить. Может, Тор услышит.
— Молись, — я снова провела ножом по бруску. Звук был ровным. — Только я не стану.
Он долго стоял надо мной в темноте. Потом его ладонь легла мне на щёку, на то место, куда упала баранья кровь. Он провёл по ней большим пальцем, будто хотел стереть. Его рука была тёплой. Я не отстранилась, но и не прижалась к ней.
Потом он ушёл. Дверь сарая хлопнула, и я осталась одна с ножом, бруском и шумом моря.
* * *
Отец ждал меня у очага.
Дом у нас длинный, для двоих слишком большой. Мать умерла, когда мне было двенадцать, Ранвейг забрало море через зиму. С тех пор мы живём с отцом и двумя старыми трэлями, которые спят за перегородкой и ничего не слышат, когда не хотят.
Отец сидел на скамье, поставив локти на колени, и смотрел в огонь. Белую рубаху годи он сменил на серую, заштопанную на локтях моей рукой. Кожаный кошель с южным серебром лежал рядом с ним на скамье, нераскрытый.
Я остановилась у входа.
— Ты взял серебро.
— Взял, — он не повернул головы. — Если бы я его не взял, ярл решил бы, что дом годи бросает ему вызов. А дому годи ещё жить в Скальвике.
— Тебе ещё жить, — поправила я. — Только тебе.
Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были такие же, как у меня, светло-серые, и в свете огня казались почти белыми.
— Сядь, Ингрид.
Я не села.
— Ты знал, — я сама не понимала, откуда взялись эти слова, пока не услышала их. — Ты знал, что вытащишь меня. У тебя руки не дрожали.
Он молчал так долго, что я успела пожалеть о сказанном. Потом медленно поднялся со скамьи и подошёл ко мне. Отец у меня невысокий, я давно его переросла, и ему пришлось поднять голову, чтобы заглянуть мне в лицо.
— Руки годи не должны дрожать у плиты, — его голос был тихим. — Девять зим назад они дрожали, и весь Скальвик это видел. Ярл потом сказал мне, что Змей мог обидеться. Я не позволю себе этого во второй раз. Вот и всё.
Это походило на правду. Только ответ прозвучал слишком быстро.
— Сядь, — он повторил мягче. — Дай я заплету тебе волосы. Как раньше.
Когда я была маленькой и мать уже болела, косы мне заплетал он. Руки годи привыкли к узлам и тонкой резьбе, он плёл туго, ровно, и коса держалась по три дня. Потом я выросла, и мы оба забыли, что когда-то было иначе.
Я села на скамью спиной к нему. Он распустил мою косу, ту самую, которую я поправила в капище, и долго расчёсывал волосы костяным гребнем Бьярни, с резными птицами. Пальцы у него были сухими и тёплыми. Я закрыла глаза. От огня пахло берёзовыми дровами, от волос дымом капища. Где-то за перегородкой кашлянул старый трэль.
Отец начал плести. Он плёл медленнее, чем раньше. На середине косы он вдруг остановился. Я почувствовала, как в волосы ложится что-то тонкое, твёрдое и гладкое, холоднее его пальцев. Он вплёл это в прядь, затянул, перешёл к следующей.
— Что это у тебя?
— Нить на удачу.
— Нить не бывает твёрдой.
— Эта бывает. — Он затянул узел на конце косы и положил тяжёлую косу мне на плечо. — Не расплетай её до камня, Ингрид. Обещай мне.
Я повернулась к нему. Он стоял надо мной, и лицо у него было таким же неподвижным, как над плашкой в капище.
— Отец. Что ты сделал?
— Сначала обещай.
— Я спросила, что ты сделал.
— А я попросил, чтобы ты обещала, — он положил ладонь мне на макушку, как делал, когда я была маленькой, и тут же убрал. — Больше я ни о чём тебя не попрошу. Даже о том, чтобы ты молилась.
Я нащупала место на косе, где под волосами пряталось твёрдое. Плоское, узкое, с половину мизинца. Китовый ус, кажется. Или кость.
— Хорошо. Обещаю, — сдалась я наконец.
Он кивнул, взял со скамьи кошель с серебром и ушёл в свой угол, за занавесь. Я долго слышала, как он ворочается там, на своей лежанке. Потом всё стихло.
* * *
Уснуть я не смогла.
Когда огонь прогорел до углей, я накинула мамин плащ, сунула нож за пояс и вышла. Ночь была ясной и ледяной, почти полная луна висела над фьордом, и море под ней блестело, как чешуя только что выловленной сельди.
Я спустилась на берег. Галька хрустела под ногами, потом намокла и затихла. Был отлив, не самый низкий, но вода ушла далеко, и гряда к Хвостовому камню наполовину обнажилась. Камни на ней блестели от мокрых водорослей.
Сам камень стоял чёрным пальцем у входа во фьорд, и я смотрела на него так долго, что заслезились глаза. В лунном свете было видно железное кольцо, вбитое в его бок. Рыжее от ржавчины. К нему приковали Ранвейг. К нему прикуют меня.
Я подошла к самой кромке воды. Холод от неё шёл такой, что заныли зубы.
— Слышишь? — голос у меня сел, пришлось откашляться. — Я знаю, ты меня слышишь. Старики болтают, что до тебя доходит каждое слово над водой. Так слушай.
Море молчало. Вода тихо шлёпала о гальку у моих ног.
— Через девять ночей я приду к тебе. Сама. Не плача. И когда приду, ты посмотришь мне в лицо, потому что я хочу, чтобы ты запомнил, кто тебя проклял.
Я нагнулась, подобрала с гальки плоский камень, тяжёлый, мокрый, и швырнула его в воду так далеко, как смогла. Он плюхнулся где-то на полпути к Хвостовому камню. По лунной дорожке пошли круги.
А потом вода там, куда он упал, засветилась.
Сначала я решила, что это луна. Потом что рыба. Потом свет распахнулся, будто открылось веко, и я увидела его ясно: два огромных пятна под водой, бледно-жёлтых, светящихся изнутри, каждое величиной с наш дом. В середине каждого пятна стояла узкая чёрная прорезь. Вертикальная. Как у кошки. Как у змеи.
Глаза смотрели на меня.
Я не побежала. Да и не смогла бы: ноги вросли в мокрую гальку. Я стояла и глядела в эти глаза, а они изучали меня, и это длилось три удара сердца, или пять, или целую жизнь. В них не было голода. В них было что-то другое, чему я не знала названия. Будто кто-то, кто очень давно ничего не видел, вдруг увидел меня.
Потом глаза медленно погасли. Вода снова стала чёрной. Лунная дорожка дрожала на ней, как ни в чём не бывало.
Я стояла на берегу, пока не онемели пальцы на ногах. Потом пошла домой. На полдороге я заметила, что держу руку на косе, на том месте, где под волосами пряталась отцовская нить на удачу.
Нить была тёплой.
Глава 2. Девять ночей
Свадебную рубаху для невесты Змея шьют всем посёлком, и каждая женщина Скальвика обязана сделать на ней хотя бы один стежок. Так велит обычай. Он только не говорит, что делать невесте, пока на ней по очереди меряют подол, а она стоит посреди дома Тордис в одной нижней сорочке и мёрзнет.
— Руки подними, — повитуха ткнула меня в бок костлявым пальцем. — Выше. Ты что, в первый раз рубаху надеваешь?
— В первый раз на меня надевают саван, — огрызнулась я.
— Не саван, а свадебный убор, — возразила Хальгерд, мать Сольвейг, и отложила иглу. — Не гневи море, девочка.
Рубаху шили из белого льна, такого тонкого, что сквозь него просвечивал огонь. По вороту и подолу шла синяя вышивка: волны, а в волнах кольца, одно в другом. Узор был древний, его клали всем невестам. Девять зим назад я видела его на рубахе Ранвейг, и тогда он показался мне красивым.
В доме Тордис было жарко, тесно и шумно. Женщины сидели на скамьях вдоль стен, у каждой на коленях было что-то своё: рукав, лента, пояс. Кто-то пел вполголоса, кто-то сплетничал, а старшие утирали глаза. Молодые глядели на меня с ужасом и любопытством, как на выброшенного на берег кита.
— Ну-ка повернись, — велела Тордис и прищурилась. — Худая ты. Ранвейг была покрепче.
— Ранвейг не резала треску.
— Ранвейг ела досыта, — отрезала повитуха. — Хальгерд, принеси ей скира с мёдом. Пусть хоть к камню нагуляет.
— Змей любит с мясом? — я не удержалась.
Женщины затихли. Кто-то сделал знак молота. Тордис долго смотрела на меня снизу вверх своими выцветшими глазками, а потом вдруг хрипло рассмеялась.
— Змей любит, чтоб невеста знала, зачем идёт, — проворчала она, взяла с лавки шнур с узелками и стала мерить мне грудь. — А ты, я вижу, не знаешь.
— Знаю. Утонуть, — я пожала плечом.
— Утонуть любая дура может. — Шнур лёг под грудь, туго, и повитуха щёлкнула языком. — Невеста идёт к жениху. А что бывает между ними на ложе, тебе мать растолковать не успела. Значит, расскажу я.
Хальгерд охнула. Молодые зашептались. Старухи у стен оживились так, что одна даже перестала плакать.
— Тордис, — взмолилась я, чувствуя, что краснею, и злясь на себя за это. — Мне двадцать две зимы. Я знаю, откуда берутся дети.
— Откуда берутся, знает и коза, — фыркнула Тордис. — А вот как сделать, чтобы мужчина от тебя не ушёл до утра, коза не знает. — Она хлопнула меня по бедру так, что я подпрыгнула. — И ты не знаешь. Иначе Кольссонов парень давно бы тебя в свой дом увёл.
Тут засмеялись уже все. Даже Хальгерд прыснула в кулак.
Я стояла посреди дома в одной сорочке, красная как варёный рак, и слушала, как старая повитуха, принявшая половину Скальвика, учит меня быть невестой. Она говорила громко и спокойно, будто объясняла, как солить сельдь. Про то, что мужчина сначала глядит, а потом трогает, и что глядеть ему надо давать, не прятаться. Про то, что первый раз больно не всегда, а если и бывает, то недолго, и после приходит такая сладость, что про боль забываешь. Про то, что руки у женщины даны не только для иглы и ножа. Про то, где его трогать и как, медленно или быстро, чтобы он забыл своё имя. Про то, что женщине тоже полагается своё удовольствие, и если мужчина о нём не думает, его надо научить, а если не учится, гнать из постели метлой.
Старухи вставляли своё, перебивая друг друга. Одна вспомнила, как её покойный муж в первую ночь от волнения упал с лежанки. Другая заявила, что все мужчины одинаковые и думают тем, что у них ниже пояса. Третья возразила, что её второй муж думал головой и был от этого только хуже.
Мне хотелось заткнуть уши и убежать. Но вместо этого слушала, и чем дальше, тем меньше мне было смешно. Потому что я вдруг представила это. Не с Бьярни, нет. С кем-то без лица, огромным и холодным, кто смотрит из темноты жёлтыми глазами. И от этой мысли у меня внизу живота стало горячо и стыдно, а соски под сорочкой затвердели, будто от холода, хотя в доме было жарко.
Я переступила с ноги на ногу. Тордис заметила. Она замечала всё.
— Вот, — удовлетворённо протянула повитуха. — Теперь хоть понимаешь, о чём я.
— Он змей, Тордис, — напомнила я. — Змеи не берут невест на лежанку. Змеи глотают.
— А ты почём знаешь? — хмыкнула старуха и сунула мне в руки миску со скиром, которую принесла Хальгерд. — Ты с ним разве ложилась?
— Тордис, постыдись! — Хальгерд всплеснула руками.
— А что Тордис? Я старая, мне можно. — Повитуха села на свою лавку и снова взялась за иглу. — Ешь, Торвальдова дочь. И слушай старую дуру. Невеста, которая идёт к жениху с ненавистью, в первую ночь ничего не получит, кроме боли. Хоть жених у неё человек, хоть кто.
Я ела скир и молчала. Мёд был горьковатым, вересковым. Женщины вокруг снова зашумели, заспорили о чём-то своём, а я сидела на краю лавки в одной сорочке, с миской на коленях, и думала, что за двадцать две зимы ни разу не позволила себе представить мужчину так, как представила сейчас. И что представила я не человека.
* * *
На третий день на крыше капища сел ворон.
Большой, иссиня-чёрный, с толстым клювом. Он появился на рассвете и просидел на коньке до самой темноты, а утром вернулся. Мальчишки кидали в него камнями, но он только перепрыгивал с места на место и смотрел вниз, на посёлок. На меня, как мне казалось.
— Это к добру, — объявил ярл. — Ворон Одина. Боги видят нашу жертву.
Я не была уверена, что хочу, чтобы боги её видели.
На пятый день я встретила у колодца купца в бобровой шапке. Он стоял один и пил из ковша, медленно, маленькими глотками, будто пробовал воду на вкус. Увидев меня, он опустил ковш и не отошёл, хотя я ждала, что отойдёт. Невесте уступают дорогу.
Вблизи он оказался моложе, чем я думала. Лицо гладкое, без морщин, глаза светлые, почти прозрачные, и смотрели они так, будто он уже где-то меня видел и теперь сверял.
— Ты похожа на сестру, — его голос был тихим и чуть насмешливым.

