
Полная версия:
Невеста Мирового Змея
Я не смогла. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни.
— Потом, — пообещала я. — Расскажу потом.
Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул, будто понял больше, чем я сказала.
* * *
— Ты подстроил жребий, — я смотрела на плиту, а не на него. — Да?
— Да, — он не стал отпираться. — Вырезал зарубку на нашей плашке. Снизу, у самого края. Чтобы найти её на ощупь. В мешке.
— Поэтому у тебя не дрожали руки.
— Поэтому, — не стал спорить он.
— А серебро? — я повернулась к нему. — Ты взял серебро, отец. За меня. Как за Ранвейг.
Он вздрогнул, будто я его ударила.
— Я взял серебро, чтобы ярл ничего не заподозрил, — его голос был тихим и ровным. — Если бы я отказался, как ты, все бы смотрели на меня. На мой дом. На мою дочь у камня. А мне было нужно, чтобы никто не смотрел. Чтобы никто не заметил, что я вплёл в твою косу.
— Хеймдалль смотрел, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
— Кто смотрел?
— Купец. В бобровой шапке. Который привозит серебро. — Я смотрела, как меняется его лицо. — Он не купец, отец. Он ас. Хеймдалль. Страж Биврёста. Он девять ночей ходил по Скальвику и смотрел на меня. И на тебя. А потом бросил в Змея копьё с рунами Одина.
Отец побелел. Даже в полумраке капища я видела, как кровь отхлынула от его лица.
— Хеймдалль, — повторил он. — Белый ас.
— Он видел Ранвейг. Девять зим назад. Он сам мне сказал. У колодца.
Отец закрыл лицо руками. Сидел так долго, качаясь взад и вперёд, как старухи над покойником. Потом опустил руки.
— Серебро до сих пор лежит на скамье, — проговорил он глухо. — Я не открывал кошель. Не смог.
— Я видела.
— Девять зим назад я купил лодку. На серебро за Ранвейг. Ты говорила при всех. — Он смотрел на свои руки. — Лодка сгнила. Я сам её не сжёг, ждал, пока сгниёт. Каждую весну смотрел, как она гниёт у причала, и думал, что так мне и надо.
Я не знала, что сказать. Девять зим я злилась на него: за то, что он вытянул плашку Ранвейг, за то, что взял серебро, за то, что молчал. А он все эти девять зим сидел в капище и резал руны своей кровью. Двести рун. Сто. Он не считал.
Я взяла его руку. Ту, что была перевязана. Развернула тряпицу. Под ней был порез, свежий, и под ним старые, белые, десятки шрамов, один на другом, от запястья почти до локтя.
— Отец, что же ты с собой делал, — у меня задрожал голос.
— Надо было резать своей кровью, — он смотрел, как я провожу пальцем по шрамам. — Тот, кто любит. Так она сказала.
Я прижала его руку к губам. К шрамам. И держала так долго, пока не перестала дрожать.
* * *
Плошка затрещала, догорая. Отец протянул руку и поправил фитиль, и огонь на миг вспыхнул ярче.
— Почему руна сработала? — не унималась я. — Ты говоришь, колдунья учила резать её тому, кто любит. Но ведь не только в этом дело. Под водой я дышала. Он сказал, что никогда не видел, чтобы человек дышал морем.
Отец долго смотрел на огонь.
— Твоя мать была с севера, — проговорил он наконец. — Из Халогаланда, где зимой не бывает солнца. Ты знаешь. Но я никогда не рассказывал тебе, что её бабка была вёльвой. Настоящей. Из тех, кто сидит на высоком помосте и поёт, пока не увидит, что будет. Твоя мать этого стыдилась. Не хотела, чтобы у нас знали. — Он помолчал. — Она умела петь так, что рыба сама шла в сети. Я видел. Один раз. Она пела у воды, когда ты была совсем маленькой и мы голодали. Рыба шла так, что лодка чуть не перевернулась.
Я ничего этого не знала. Мать была тихой, болела, пряла у очага и пела только колыбельные.
— Колдунья из Железного леса тоже это знала, — добавил отец. — Она сказала, что у тебя материнская кровь. Не у Ранвейг. У тебя. Поэтому руну надо резать для тебя, а не для первой попавшейся. Поэтому море тебя примет.
«Ты похожа на мать. Не на Ранвейг. На мать». Он сказал это у камня, когда застёгивал браслет.
— Ты знал, что это буду я, — выдохнула я. — Не только потому, что подстроил жребий. Ты знал с самого начала.
— Восемь зим знал, — признался он. — И восемь зим молился, чтобы ошибиться.
— Где ты была? — спросил он, когда плошка погасла совсем и мы сидели в темноте. — Эти семь ночей. Где ты была, дочь?
Я молчала. В темноте было легче.
— У него, — ответила я наконец.
Отец не пошевелился. Я слышала, как он дышит, медленно, тяжело.
— У Змея?
— У Змея.
— Он… — отец запнулся. — Он не обидел тебя?
Я вспомнила его глаза. Его кровь на моих руках. Его спину под моей ладонью. Его голос, когда он говорил «не сейчас — значит, не никогда».
— Нет, — ответила я. — Он ни разу меня не обидел. Даже когда я воткнула ему нож в горло.
Отец закашлялся. Или засмеялся. В темноте я не разобрала. Потом он долго молчал, и я слышала, как он теребит пальцами бороду, как делал всегда, когда думал о чём-то трудном. Снаружи завывал ветер, гремел незапертой ставней на доме ярла.
— Колдунья была права, — проговорил он. — Значит, права.
— Он поклялся найти Ранвейг, — добавила я тихо. — Кольцом. Хвостом. Руны в его чертоге вспыхнули, когда он клялся. Он найдёт её, отец. Я знаю.
Отец долго молчал. Потом нашарил в темноте мою руку и сжал её. Крепко, сухими горячими пальцами.
— Тогда возвращайся к нему, — его голос был твёрдым. — Сегодня же. Пока темно. Пока никто…
Дверь капища открылась.
Я не слышала шагов. Наверное, потому что слушала отца. Дверь распахнулась, и в проёме встала тёмная фигура с горящей лучиной в руке. Свет лучины упал внутрь, на плиту, на отца, на меня.
Это была Тордис.
Она стояла на пороге, закутанная в три платка, с миской каши в одной руке и лучиной в другой. Наверное, принесла годи поесть, как приносила, должно быть, все семь ночей, пока он резал руны и не выходил из капища.
Она увидела меня.
Миска выпала у неё из рук и разбилась о порог. Каша растеклась по земле. Тордис стояла, раскрыв рот, и смотрела на меня выцветшими глазками, и лучина в её руке дрожала так, что по стенам метались тени.
— Тордис, — я поднялась на ноги. — Это я. Не кричи. Пожалуйста.
Старая повитуха, принявшая половину Скальвика, включая меня, набрала полную грудь воздуха.
И закричала так, что, наверное, проснулись даже мёртвые.
— Драуг! — её голос взвился над крышами, пронзительный, как крик чайки. — Драуг пришёл! Утопленница вышла из моря! Люди! Люди-и-и!
Где-то залаяла собака. Потом другая. Потом третья. В доме напротив вспыхнул свет. В соседнем. Хлопнула дверь. Кто-то закричал в ответ.
Отец схватил меня за руку.
— Беги, — прошептал он. — К морю. Беги, Ингрид!
Но в дверях уже стояли люди с факелами.
Впереди всех, с топором в руке, в одной рубахе, накинутой на голое тело, стоял Гуннар-кузнец, отец Сольвейг. За ним старый Грим с вилами. За ними ещё, и ещё, лица, которые я знала с детства, перекошенные страхом и сном. Факелы трещали. Свет от них плясал по стенам капища, по дубовому молоту над плитой, по моему синему южному платью.
Кто-то из женщин за спинами мужчин завыл, тонко и протяжно, как воют по покойнику. Кто-то сделал знак молота. Гуннар поднял топор.
— Не подходи, — прохрипел он. — Не подходи, нечисть. Я не посмотрю, что ты была дочерью годи.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

