Читать книгу Невеста Мирового Змея (Вера Нокс) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Невеста Мирового Змея
Невеста Мирового Змея
Оценить:

3

Полная версия:

Невеста Мирового Змея

* * *

Мы вышли из воды в маленькой бухте к северу от Скальвика, такой узкой, что в неё не протиснулась бы и рыбацкая лодка. Скалы стояли по обе стороны отвесно, чёрные, мокрые, поросшие лишайником, а между ними лежала полоса песка, белого, мелкого, какого я никогда не видела у нас, где берег сплошь из гальки.

Я выбралась на песок на четвереньках, кашляя, выплёвывая море. Это всегда было самым противным: вода не хотела уходить из груди. Он стоял рядом по колено в прибое и ждал, пока я отдышусь.

Потом я подняла голову и увидела небо.

Оно было бледно-голубым, высоким, с белыми клочьями облаков, которые неслись куда-то на юг. Солнце стояло низко, зимнее, но яркое, и било мне прямо в глаза. Я зажмурилась. Слёзы потекли сами, от света, от ветра, от чего-то ещё. Ветер пах снегом и водорослями. Где-то кричали чайки.

Я легла на спину, прямо на мокрый песок, раскинув руки, и смотрела в небо, пока не заболели глаза.

— Ты плачешь, — раздался надо мной его голос.

— Это от солнца.

— Ты пахнешь не солнцем.

— Ты обещал не говорить, что учуял.

Он помолчал.

— Обещал, — согласился он. — Прости.

Я повернула голову. Он стоял у самой кромки воды, там, где волны накатывали на песок и отступали, оставляя пену. Солнце освещало его целиком, впервые с тех пор, как я его знала. Под ним он был другим. Кожа оказалась не просто бледной, а чуть перламутровой, как изнанка раковины. Чешуя на висках, на запястьях, вдоль спины сверкала зелёным и золотым, будто кто-то рассыпал по нему мелкие самоцветы. Чёрные волосы отливали синевой. Глаза в солнечном свете стали почти прозрачными, янтарными, со зрачками тонкими, как волос.

Он стоял на солнце и щурился, как кот, которого вынесли из тёмного сарая.

— Ты давно не выходил на свет? — спросила я.

— Давно, — он поднял руку и заслонил глаза. — Я забыл, какое оно яркое.

— Сколько зим?

— Не помню. Много, — он опустил руку.

Он вышел из воды. Медленно, осторожно, будто не доверял песку. Сделал шаг, другой. Его босые ступни утонули в мокром песке по щиколотку, и он остановился, глядя вниз, на свои ноги. Пошевелил пальцами. Песок зашуршал.

— Он тёплый, — в его голосе было удивление. Настоящее, детское. — Сверху холодный, а внутри тёплый.

— Солнце нагрело, — я села. — Ты не знал?

— Нет. — Он смотрел на свои ноги в песке. — Я много видел с моря. Как люди ходят. Как едят. Как целуются. Но я не знал, что песок тёплый внутри.

Я смотрела на него, огромного, страшного, сверкающего чешуёй на солнце, который стоял по щиколотку в песке и шевелил пальцами, и не могла понять, хочется мне смеяться или плакать.

* * *

Мы пошли вдоль бухты. Я впереди, он за мной, по самой кромке воды. Песок кончился, начались камни, за ними опять потянулась белая полоса. Скалы расступились, и открылся вид на берег: длинная полоса гальки, уходящая на юг, и холмы над ней, бурые, с пятнами снега. За холмами, я знала, был Скальвик. Полдня пути, если идти быстро.

Я остановилась и посмотрела на холмы.

— Отсюда можно дойти до дома, — прошептала я.

Он не ответил. Я обернулась. Он стоял в двух шагах от меня, у самой воды, и смотрел на меня с непонятным выражением.

— Покажи, — попросила я. — Где твой край.

Он долго молчал. Потом медленно отвернулся от моря и пошёл вверх по берегу, ко мне. Шаг. Другой. Третий. Волны шумели у него за спиной. Он прошёл мимо меня и пошёл дальше, к холмам, по гальке, по сухим водорослям, по камням. Я пошла за ним.

Шум прибоя становился тише. Мы поднимались по склону, и море уходило вниз, и его голос, ровный, тяжёлый, вечный, слабел с каждым шагом.

Он шёл всё медленнее.

На десятом шаге от последней волны он споткнулся. На пятнадцатом остановился и схватился за камень. Я увидела, как посерело его лицо, как на лбу выступил пот. Чешуя на висках поблёкла, стала тусклой, как у снулой рыбы.

— Хватит, — я схватила его за руку. — Я всё поняла.

— Ещё нет, — он мягко высвободил руку и сделал шаг. Ещё один.

Шум моря внизу стал совсем тихим. Я едва его слышала. Только когда ветер стихал, доносилось далёкое ровное дыхание волн.

Он упал на колени.

Не споткнулся. Просто ноги перестали его держать, и он рухнул на камни, тяжело, как падает срубленное дерево. Он стоял на коленях, опираясь руками о землю, и его плечи ходили ходуном. Я видела, как сквозь его кожу проступает что-то: не кровь, не пот. Вода. Солёная вода сочилась из его кожи, будто его тело пыталось вернуться в море само.

— Вот здесь, — прохрипел он, не поднимая головы. — Дальше нельзя. Там меня нет.

Я упала на колени рядом с ним и обхватила его руками. Он был холодным, как утопленник, и мокрым, и дрожал. Я тянула его вниз, к морю, изо всех сил, а он был тяжёлым, как камень.

— Поднимайся, — кричала я ему в ухо. — Вставай, слышишь? Иди обратно! Ты что, совсем дурак?

Он поднялся. Не сразу. Сначала на одно колено, опираясь на меня, потом встал. Мы пошли вниз, к воде, спотыкаясь, держась друг за друга. Шум моря нарастал, и вместе с ним возвращались его силы. На полпути он уже шёл сам. У самой кромки он отпустил меня и вошёл в воду по пояс, и стоял так, закрыв глаза, а волны били его в грудь.

Я осталась на берегу. Ноги у меня подкашивались. Я села на камень и обхватила себя руками.

Двадцать шагов от последней волны, и он падает. А Скальвик за холмами. Полдня пути.

Он вышел из воды и сел рядом со мной на камень. Его кожа снова стала перламутровой, чешуя заблестела. Только в глазах осталось что-то, чего не было раньше.

— Ты видела, — проговорил он.

— Видела. — У меня дрожал голос. — Зачем ты пошёл так далеко? Я же сказала: хватит.

— Ты должна знать, где я кончаюсь, — он смотрел на море, потом перевёл взгляд на холмы. — Если пойдёшь туда, я не смогу пойти за тобой. Если там тебя будут ждать, помочь не сумею. Я хотел, чтобы ты видела это своими глазами, а не верила на слово.

Я молчала. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из косы.

— Ты мог умереть.

— Нет. Я бы просто перестал быть здесь, — он показал на себя. — Вернулся бы в тело. Оно всё равно там, вокруг мира. Ему ничего не будет.

— А тебе?

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Это и есть я, — ответил он медленно. — Здесь.

Он помолчал, глядя на свои ладони, на чешую на запястьях, будто сам впервые разглядывал себя.

— Много веков я думал, что этот облик ничего не значит, — продолжил он. — Что он просто глаза, которыми тело смотрит на берег. А потом пришла ты и воткнула в него нож, и я понял, что ему может быть больно. Потом ты гладила его по спине, и я понял, что ему может быть хорошо. Раньше он не был ничем. Теперь он есть. Тело — это кольцо. Оно держит мир. А это… это то, что смотрит на тебя. Если оно перестанет быть, кольцо останется. Но тебя смотреть будет некому.

Я смотрела на него. Солнце било ему в лицо, и он щурился, и чешуя на его висках сверкала, и капли морской воды блестели у него на ресницах.

Я протянула руку и коснулась его лица. Его щеки, его скулы. Кожа была прохладной и гладкой. Он застыл, как тогда у ложа, когда я гладила его спину. Даже дышать перестал.

— Не делай так больше, — прошептала я. — Слышишь? Никогда.

Он смотрел на меня, не мигая.

— Не буду, — пообещал он.

Я убрала руку. Он медленно выдохнул.

* * *

Мы сидели на камнях у воды долго. Солнце сползло ниже, тени удлинились, ветер стал холоднее. Я сняла с ног башмаки и зарылась пальцами в песок, как он. Песок и правда был тёплым внутри.

Он сидел рядом и смотрел на меня. Не на море, не на небо. На меня. Я чувствовала его взгляд на своём лице, на шее, на руках.

— Что ты так смотришь? — не выдержала я.

— Твои волосы, — он показал на косу. — На солнце они другие. Под водой они серые. А здесь как огонь. Как золото Сиф.

— Ты знаешь про золото Сиф?

— Отец рассказывал. Когда я был маленьким, — что-то мелькнуло в его глазах и исчезло. — Он хвастался, как срезал ей волосы, пока она спала. Мать смеялась.

Я впервые слышала, чтобы он говорил об отце. Локи. Лжец, обманщик, отец чудовищ. Он хвастался своим детям. Мать смеялась.

— Можно мне? — он протянул руку к моей косе и остановился, не коснувшись.

Я поняла, о чём он. Мы договорились: не нюхать. Не говорить, что учуял.

— Давай, нюхай, — разрешила я.

Он наклонился. Медленно, так близко, что я почувствовала его дыхание на своей шее. Он не касался меня. Его лицо было у самых моих волос, у виска, у уха. Он втянул воздух, глубоко, долго. Я почувствовала, как дрогнули его ноздри, как он задержал воздух. Потом выдохнул, и прохлада скользнула по моей шее, прохладное, и от него у меня по коже побежали мурашки, от шеи вниз, по плечам, по груди, до самого живота.

Он не отстранился сразу. Он остался так, совсем рядом, и я слышала, как он дышит.

— Что ты чуешь? — спросила я шёпотом. Голос не слушался.

— Нюхать ты позволила, — голос у него тоже стал тихим и хриплым. — А говорить нет.

— Теперь разрешаю.

Он долго молчал. Его губы были у самого моего уха. Не касались.

— Соль, — шепнул он. — Солнце. Ветер. Мёд, которым ты мазала мою рану, у тебя на пальцах. Мою кровь, она въелась тебе в кожу, хоть ты и мылась. И ещё… — он запнулся. — Ты пахнешь так же, как у ложа. Когда трогала мою спину.

Я замерла.

— И как же?

— Как будто желаешь, — выдохнул он мне в ухо. — И боишься своего желания.

Меня обдало жаром с головы до ног. Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Он был так близко, и его губы почти касались моего уха, и я знала, что стоит мне повернуть голову, чуть-чуть, и наши лица окажутся рядом, и…

Над нами каркнул ворон.

Громко, хрипло, совсем близко. Я вздрогнула, и он отпрянул от меня одним движением, вскочил на ноги и запрокинул голову. Чешуя на его висках встала дыбом и почернела.

Над скалами кружили две птицы. Большие, иссиня-чёрные, с толстыми клювами. Они кружили медленно, широко, на одном месте, и смотрели вниз. На нас.

— Хугин и Мунин, — бросил он сквозь зубы. — Мысль и Память. Глаза Одноглазого.

Я узнала их. Не этих птиц, конечно, но такого же ворона. Того, что девять ночей сидел на коньке капища в Скальвике. Ярл говорил, что это к добру. Что боги видят нашу жертву.

Боги видели. Теперь они разглядели и меня. Живую. Сидящую на берегу рядом со Змеем.

Он нагнулся, подхватил с гальки камень величиной с кулак и швырнул вверх так сильно, что тот свистнул в воздухе. Один из воронов шарахнулся, кувыркнулся через крыло, но булыжник его не задел. Птицы каркнули разом, насмешливо, будто переговаривались, и полетели на юг. Не спеша. Им некуда было спешить. Они уже всё увидели.

Он смотрел им вслед, пока они не превратились в две чёрные точки над холмами, за которыми лежал Скальвик.

— Теперь он знает, — его голос был ровным и страшным. — Что ты жива. Что ты со мной. Что я вывожу тебя на берег.

Я встала. Колени дрожали, но не от страха. Или не только от него.

— Значит, мне надо идти, — решила я вслух.

Он резко обернулся.

— Куда ещё?

— Домой. Сегодня. — Я смотрела на холмы. — Если вороны полетели туда, значит, туда и придут те, кто их послал. В Скальвик. К отцу. Он знает про руну, про сеть, про всё. Он резал руну, которая сожгла сеть Ран. Если асы узнают, что это он…

Я не договорила. Он понял.

— Ты пойдёшь туда, куда я не могу, — его голос стал тихим. — Одна. Ночью. Туда, куда только что полетели вороны.

— Именно так.

— Ингрид, послушай.

— Мы договорились, — я посмотрела ему в глаза. — Я гостья, не пленница. Я могу уйти, когда захочу. Ты сказал: только сначала скажи, что думаешь. Говори.

Он долго смотрел на меня. Чешуя на его висках медленно светлела.

— Я думаю, что это глупо, — проговорил он. — Я думаю, что тебя там убьют. Или схватят. Или отдадут Ран снова. Я думаю, что твой отец мог бы прийти к морю сам, если бы захотел. Я думаю, что если с тобой что-то случится за краем прибоя, я буду стоять на берегу и слушать, как ты кричишь, и ничего не смогу сделать.

— Это всё?

— Нет, — его голос дрогнул. — Ещё я думаю, что ты всё равно пойдёшь.

— Пойду, ты прав.

Он закрыл глаза. Стоял так долго, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом открыл глаза, поднял руку к своему левому запястью, туда, где чешуя лежала тонким браслетом, и одним резким движением сорвал одну чешуйку.

Я ахнула. Из-под неё выступила тёмная капля крови.

Он протянул мне чешуйку на раскрытой ладони. Она была маленькой, с ноготь моего мизинца, тёмной, переливчатой, тёплой.

— Возьми, — попросил он. — Если будет нужно, брось её в воду. В любую. В море, в ручей, в лужу после дождя, если она стекает к морю. Я услышу. Где бы я ни был. И приду так быстро, как смогу. Так близко, как смогу.

Я взяла чешуйку. Она была тёплой, как живое сердце. На его запястье, там, откуда он её сорвал, медленно затягивалась маленькая ранка.

— Тебе было больно, — прошептала я.

— Было, — согласился он. — Иди, пока светло. Пока вороны далеко. Я буду ждать у воды под Скальвиком. Там, где ты кидала камни.

Я сжала чешуйку в кулаке. Потом сунула её за пазуху, туда, где на кожаном шнурке висел молоточек Тора. Чешуйка легла рядом с ним, тёплая против холодного металла.

Он увидел, куда я её спрятала. И ничего не сказал.

Я надела башмаки и пошла вверх по склону, к холмам. На двадцатом шаге от последней волны обернулась.

Он стоял у кромки прибоя, огромный, сверкающий чешуёй в закатном солнце, и смотрел мне вслед. Волны обнимали его колени. Он не двигался.

Я подняла руку. Он ответил тем же.

Потом я перевалила через холм, и море скрылось из виду.

За холмом было тихо. Ни волн, ни чаек, только ветер в сухой траве и хруст снега под башмаками. Я шла на юг, к Скальвику, и впервые за семь дней не слышала моря. Тишина давила на уши, как вода на глубине. Я сунула руку за пазуху и нащупала чешуйку. Она была тёплой. Я держала её в кулаке всю дорогу, до самых сумерек, пока внизу не показались крыши родного посёлка и дым над ними.

Глава 10. Отцовская руна

Я дождалась темноты в овраге за кузницей, где летом собирают морошку, а зимой никто не ходит. Сидела на корточках в снегу, кутаясь в синее южное платье, которое совсем не грело, и смотрела на огни Скальвика внизу. Их было мало. В посёлке рано ложатся: рыбаку вставать до света.

Я знала каждую крышу. Вон длинный дом ярла, самый большой, с резными драконами на коньке. Вон кузница Гуннара, отца Сольвейг, тёмная, остывшая. Вон дом Кольссонов, где живёт Бьярни. Вон наш, у самого капища, и в нём не горит ни одного огня.

А капище светилось. Сквозь щели в бревенчатых стенах пробивался тусклый жёлтый свет, будто внутри горела одна-единственная плошка.

Пока я ждала, на берег кто-то спустился.

Я увидела фонарь, маленький, дрожащий, который двигался от кузницы к воде. Потом различила фигуру: тонкую, в длинном плаще, с капюшоном на голове. Фигура остановилась у самой кромки, там, где в первую ночь стояла я, и фонарь опустился к гальке.

Ветер дул с моря, и он донёс до меня голос. Тихий, срывающийся, такой знакомый, что у меня защемило под рёбрами.

— Ингрид Торвальдсдоттир.

Сольвейг. Она пришла, как обещала. Как приходила каждый вечер.

— Ингрид Торвальдсдоттир, — повторила она, и голос у неё дрогнул. — Сегодня седьмая ночь. Тордис говорит, что на седьмую ночь мёртвые отпускают живых. Что надо перестать звать. Я не перестану.

Я поднялась из оврага, сама того не заметив. Ноги несли меня вниз, к воде, к ней. Она стояла в двадцати шагах. Я могла бы окликнуть её. Подбежать, обнять, сказать: я здесь, я живая, перестань плакать.

Я остановилась за углом лодочного сарая.

Если я выйду к ней сейчас, она закричит. Не от страха, от радости, но закричит, и проснётся весь посёлок. А если не закричит, то завтра расскажет матери, или Тордис, или Бьярни. Она не умеет хранить тайны. Никогда не умела. И тогда за ней придут те же, кто придёт за мной.

Я стояла в тени сарая, вжавшись спиной в просмолённые доски, и смотрела, как она плачет у воды. Она повторила моё имя ещё раз. Потом наклонилась, подобрала камень и бросила его в море, далеко, как бросала я. Камень плюхнулся в темноте.

Я сунула руку за пазуху и сжала чешуйку. Где-то там, под водой, у этого самого берега, он ждал меня. И слышал, наверное, как Сольвейг зовёт моё имя. Слышал, как я дышу за сараем.

Сольвейг постояла ещё немного, потом подняла фонарь и пошла обратно, к кузнице. Капюшон упал у неё с головы, и я увидела её светлые волосы, растрёпанные ветром. Она шла медленно, опустив плечи, как ходят старухи.

Когда за ней закрылась дверь, я вытерла глаза рукавом и вернулась в овраг.

Я ждала, пока погаснут последние окна. Потом ещё. Потом встала, отряхнула снег и пошла вниз.

Собаки учуяли меня у первого же забора. Пёс старого Грима, лохматый, рыжий, которого я кормила рыбьими головами с тех пор, как он был щенком, выскочил мне навстречу, рыча, и вдруг остановился. Принюхался. Попятился. Шерсть у него на загривке встала дыбом, и он заскулил, тонко, жалобно, поджал хвост и убрался под крыльцо.

Я смотрела на него и не понимала. Потом поняла. От меня пахло морем. Не так, как пахнет от рыбаков, а иначе. Глубже. Пахло его чертогом, его кровью, въевшейся мне в кожу, им самим.

Другие собаки тоже не лаяли. Только скулили из-под крылец, когда я проходила мимо.

* * *

Дом был пуст. Старые трэли спали за перегородкой, и я слышала, как храпит муж и как жена бормочет во сне. Очаг остыл. На отцовской лежанке за занавесью никого не было. На скамье, там, где он сидел в ночь жребия, лежал кожаный кошель с южным серебром. Нераскрытый. Покрытый пылью.

Я постояла над ним. Потом пошла в капище.

Дверь была не заперта. Капище никогда не запирают: боги не любят замков. Я толкнула её, и она открылась беззвучно, на смазанных петлях. Отец всегда смазывал петли сам.

Он сидел на корточках у каменной плиты, спиной ко мне, и что-то вырезал. На плите горела плошка с жиром, и в её свете я видела его согнутую спину, седые косы, руки, которые двигались быстро и точно. В пальцах у него была кость, длинная, белая, а в другой руке нож. Тонкий, рунный, с костяной рукоятью, которым он резал знаки для жертв. Рядом стояла бронзовая чаша, и в ней темнело что-то густое. Кровь. Его собственная: я видела свежий порез у него на запястье, перевязанный тряпицей.

Он резал руну. Ещё одну.

— Для кого? — спросила я.

Он замер.

Нож выпал у него из пальцев и звякнул о камень. Он не обернулся. Сидел, не шевелясь, и я видела, как напряглась его спина, как застыли плечи.

— Уходи, — его голос был хриплым, сухим, как прошлогодняя трава. — Уходи, драуг. Я не звал тебя. Я не открывал тебе могилу. Я сделал всё, что мог.

— Я не драуг, отец.

— Все драуги так говорят. — Он медленно поднялся, всё ещё спиной ко мне, и взял с плиты нож. — Ты пришла забрать меня за то, что я сделал. Я знаю. Я ждал. Каждую ночь ждал.

Он обернулся.

Я увидела его лицо в свете плошки и не узнала. За семь дней он постарел на десять зим. Щёки ввалились, глаза запали, кожа на скулах натянулась, как на барабане. Борода была всклокочена, будто он не расчёсывал её с тех пор, как я ушла. Он смотрел на меня поверх ножа, и в его глазах был ужас.

Потом ужас сменился чем-то другим.

— Ингрид, это ты? — прошептал он.

Нож снова выпал из его пальцев.

Я шагнула к нему. Он не отступил, но и не двинулся навстречу. Стоял, как вкопанный, и смотрел, как я подхожу. Я взяла его за руку, за ту, что была перевязана. Пальцы у него были ледяными.

— Я живая, — я прижала его ладонь к своей щеке. — Чувствуешь? Тёплая. Драуги холодные. Тордис говорила.

Он стоял, не шевелясь, и его ладонь лежала на моей щеке. Потом пальцы дрогнули. Медленно, будто не веря, он провёл ими по моей скуле, по виску, по волосам. Нащупал косу. Ту самую, которую заплёл мне в ночь жребия. Нащупал под волосами твёрдое, плоское, то место, где пряталась руна.

И заплакал.

Я никогда не видела, как плачет отец. Ни когда умерла мать. Ни когда ушла Ранвейг. Ни разу за двадцать две зимы. Он плакал беззвучно, стоя посреди капища, держа в руке мою косу, и слёзы текли по его ввалившимся щекам в седую бороду, а плечи тряслись так, что я испугалась, что он упадёт.

Я обняла его. Он был маленьким, костлявым, лёгким, как ребёнок. Я держала его, а он плакал мне в плечо, и пахло от него дымом, кровью и старостью.

— Она обещала, что ты будешь жить, — прохрипел он мне в шею. — А я не верил. Я семь ночей не спал. Резал руны. Думал, может, если вырежу ещё одну, сильнее…

— Кто обещал? — я отстранилась.

Он отстранился и посмотрел на меня. Глаза у него были красными.

— Сядь, — он вытер лицо рукавом. — Сядь, Ингрид. Я расскажу. Всё. Теперь можно.

* * *

Мы устроились на земляном полу у каменной плиты, плечом к плечу, как в те зимы, когда я была маленькой и он рассказывал мне про богов. Плошка догорала. Отец смотрел на огонь и говорил тихо, медленно, будто каждое слово доставал со дна колодца.

— Через зиму после Ранвейг ко мне пришла женщина. Ночью. Вот так же, как ты сейчас, в капище. Я резал руны для весенней жертвы, а она вошла и встала у двери. Я не слышал, как она пришла. Собаки не лаяли.

— Какая женщина? — перебила я.

— Старая. А может, и нет, — он покачал головой. — Я так и не понял. Лицо у неё менялось. То морщины, то гладкая кожа. Глаза жёлтые, как у волка. На ней был плащ из серых шкур, волчьих, и на плаще висели железные кольца, много, они звенели, когда она двигалась. Волосы седые, длинные, до земли. Она сказала, что пришла из Железного леса.

Я перестала дышать.

Железный лес. Там, где жила его мать. Где она вырезала деревянного волка и девочку с бело-чёрными волосами. Где были счастливы трое детей, пока не пришли асы.

— Она сказала, что знает, где моя дочь. — Отец не заметил, как я застыла. — Что Ранвейг не съели. Что её никто никогда не ел, ни одну из наших дочерей. Что Змей их не берёт. Их берёт сеть. Морская сеть. И уносит наверх.

— Наверх? Куда наверх?

— Наверх. К богам. — Он посмотрел на меня, и в его глазах был тот же ужас, что и когда он принял меня за драуга. — Я годи, Ингрид. Я служу Тору всю жизнь. Мой отец служил. Его отец. Я режу им баранов, я кроплю их кровью вас, наших дочерей. А она стояла у этой двери и говорила, что девушек забирают боги. Мои боги.

— И ты ей поверил?

— Нет, — он покачал головой. — Сначала нет. Я её выгнал. Назвал троллихой. Она засмеялась и ушла. А через девять ночей вернулась. И принесла это.

Он полез за пазуху и вытащил что-то на кожаном шнурке. Кость. Маленькую, плоскую, такую же, как та, что пряталась у меня в косе. Только на этой не было рун. Гладкая, чистая.

— Она дала мне две таких. Китовую кость. И научила резать руну. Одну. Старую, старше наших. Не асскую. Ётунскую. Сказала, что сеть Ран её не удержит. Что её надо резать своей кровью и надо, чтобы резал тот, кто любит. Иначе не сработает.

Он повертел кость в пальцах.

— Я восемь зим учился. Резал на бересте, на дереве, на кости. Портил. Начинал заново. — Он кивнул на мою косу. — Эта сотая. Может, двухсотая. Я не считал.

— А вторая кость? — я показала на ту, что он держал.

— Для Сольвейг, — он опустил глаза. — Или для Аси. Или для Гуды. Для той, на кого выпадет в следующий раз. Если я доживу.

У меня сжалось горло.

— Что ещё она говорила? — допытывалась я.

Он долго молчал. Плошка на плите почти погасла. Её свет дрожал на его лице, и тени на впалых щеках становились то глубже, то мельче.

— Она сказала, что под водой надо дышать. Что если вдохнуть море с руной в волосах, море не убьёт. — Он помолчал. — И ещё она сказала одну вещь, которую я не понял. Не понимаю до сих пор.

— Какую же?

Он поднял на меня глаза.

— Она сказала: «Отправь вторую дочь к моему сыну. Он её не обидит. Он в жизни ни на кого не поднял руки первым. Его самого обидели больше всех».

Я сидела на земляном полу капища, и мне казалось, что пол уходит из-под меня.

К моему сыну.

Женщина из Железного леса. С глазами хищника. В плаще из серых шкур. Мать волка. Мать девочки с бело-чёрными волосами. Мать мальчика, которого бросили в море.

Ангрбода.

— Отец, — у меня пересохло во рту. — Ты знаешь, кто это был?

— Нет, — он покачал головой. — Вёльва. Колдунья. Из тех, что бродят по дальним хуторам и гадают за ночлег. Я думал о ней восемь зим и так и не понял. А ты знаешь?

Мне хотелось рассказать ему всё: про чертог, про рёбра кита, про деревянные фигурки в маленькой тёмной комнате. Про то, что его сын, о котором говорила колдунья, держит мир, ест китов целиком и не умеет варить мидии. Что он поклялся найти Ранвейг. Что он позволил мне воткнуть нож себе в горло. Что я гладила его спину, а он дрожал под моими руками.

bannerbanner