
Полная версия:
Невеста Мирового Змея
Я смотрела на него и не могла понять, шутит он или нет. Потом поняла: не шутит. Он никогда не шутил. Он сидел передо мной, огромный, древний, сильнее всех на свете, сын Локи, Змей Мидгарда, и признавался, что ни разу в жизни никого не поцеловал.
Ни разу. За все века.
У меня пересохло во рту. Я смотрела на его губы. Твёрдые, чётко очерченные, бледные. Я думала о том, какие они на вкус. Холодные, как его пальцы? Солёные, как море?
Он смотрел на меня. Он чуял, о чём я думаю. Я видела это по тому, как потемнели его глаза, как расширились зрачки, как дрогнули ноздри.
Он не двинулся. Мы договорились. Он не делает ничего, чего я не хочу. А я не знала, хочу ли я.
Я знала только, что если сейчас наклонюсь к нему, хоть немного, на ширину ладони, он не отстранится. Что его губы окажутся у моих раньше, чем я успею передумать. Что я узнаю, какие они на вкус, и после этого уже не смогу ненавидеть его, даже если очень захочу. Ранвейг ещё не нашлась. Отец ещё ничего не объяснил. А я сидела у горячего источника в чужом платье, с мидией на языке, и думала о губах Змея Мидгарда так, как никогда не думала о губах Бьярни.
Мне стало страшно. По-настоящему, сильнее, чем у камня, когда вода дошла до горла.
Я встала. Слишком резко, чуть не опрокинув котёл. Мидии раскатились по камням, одна плюхнулась в источник.
— Я пойду спать, — голос у меня был чужим.
— Иди, конечно, — отозвался он.
Я пошла к двери. У самого порога обернулась.
— Как тебя зовут?
Он сидел у источника, в облаке пара, и свет медуз дрожал на его чешуе.
— Змей, — ответил он. — Мидгардсорм. Сын Локи. Так меня называют.
— Это не имена. Это прозвища. Так зовут собаку: Пёс. Или лодку: Лодка. Как тебя звала мать?
Он долго молчал. Так долго, что я решила: не ответит.
— Я не помню, — ответил он наконец, и в его голосе было что-то, от чего у меня сжалось сердце. — Помню, что она пела его. Помню, что это было коротко. Помню, как звучало, когда она его пела. А слова не помню. Море их смыло.
Я стояла на пороге и смотрела на него. Пар поднимался между нами белой завесой и расходился. Он сидел у источника, сгорбившись, и вдруг показался мне не огромным и древним, а маленьким. Мальчишкой, который держит в кулаке двух деревянных куколок и падает в море.
Я хотела сказать что-нибудь. Что угодно.
И тут стены дрогнули.
Не сильно. Будто где-то очень далеко ударили в огромный бубен. Пол под ногами качнулся. Вода в источнике плеснула через край. Руны над всеми арками разом мигнули, погасли и вспыхнули снова, ярче, тревожнее.
Он вскочил одним движением. Его лицо изменилось. Чешуя на висках, на запястьях, вдоль позвоночника встала дыбом и почернела. Зрачки сжались в нити.
— Что случилось? — я схватилась за косяк.
Он не ответил сразу. Он стоял, запрокинув голову, будто прислушивался к чему-то, чего я не могла слышать. Потом медленно повернулся ко мне.
— Кто-то трогает моё кольцо, — проговорил он.
Глава 8. Чешуя
Второй удар пришёл раньше, чем я успела отпустить косяк.
Сильнее первого. Пол ушёл из-под ног, и я полетела на колени. Вода из источника выплеснулась волной и окатила меня до пояса, горячая, вонючая, серная. Где-то в глубине чертога загремело, покатилось, разбилось: полки с сокровищами утопленников, должно быть. Медузы в чашах заметались, как испуганные рыбы. Руны над арками вспыхнули белым, ослепительно, и я зажмурилась.
Когда я открыла глаза, он стоял посреди комнаты, согнувшись, прижав ладонь к левому боку. Его лицо было серым. Губы побелели. Сквозь пальцы сочилось тёмное.
— Что с тобой? — крикнула я и поползла к нему на четвереньках по мокрым камням.
— Тело, — он выдавил это сквозь стиснутые зубы. — Кто-то ударил тело. На востоке. Там, где кольцо ближе всего к берегу.
— Чем? — допытывалась я. — Чем ударил?
— Не знаю. Чем-то острым. С рунами. — Он выпрямился, медленно, с усилием, будто поднимал на плечах лодку. Его рука так и осталась прижатой к боку. — Мне нужно уйти.
— Куда тебе нужно?
— Туда, — он посмотрел вверх, через свод и толщу воды, куда-то на восток, где я ничего не могла видеть. — Этот облик — часть меня. Если тело ранено, ему больно тоже. Но если я уйду в тело целиком, я смогу защитить его. Сбросить то, что в него вонзили. Ударить в ответ.
— А я? — вырвалось у меня.
Он перевёл на меня взгляд. Зрачки у него были узкими, как трещины во льду.
— Ты останешься здесь, — голос у него стал совсем тихим. — Руны держат стены. Без меня они продержатся. Не выходи. Не трогай воду у арок. Жди.
— Долго мне ждать?
— Не знаю, — признался он.
Он шагнул к выходу и пошатнулся. Я вскочила и подставила ему плечо, сама не понимая зачем. Он был тяжёлым, как камень, и холодным, и я чуть не упала под его весом. Он оперся на меня всего на миг. Потом выпрямился и мягко, но решительно отстранил меня.
— Жди меня, — повторил он.
И исчез.
Не ушёл. Не уплыл. Исчез, как гаснет огонь, когда задуваешь лучину. Только что он стоял передо мной, огромный, серый от боли, с тёмной кровью на пальцах, а теперь там было пусто. Остался только запах: соль, нагретый камень и что-то горькое, металлическое. Кровь.
На мокрых камнях у источника, там, где он стоял, темнели три капли.
* * *
Я не знаю, сколько я ждала.
Сначала я сидела у источника, обхватив колени, и слушала, как дрожит чертог. Удары больше не приходили, но стены гудели, долго, низко, будто где-то очень далеко шла битва. Порой руны над арками мигали. Медузы в чашах то разом вспыхивали, то гасли. А из толщи воды временами доносился звук, похожий на рёв, такой низкий, что я не слышала его ушами, а чувствовала грудью.
Потом я встала и пошла по чертогу.
Полки в комнате с сокровищами рухнули, все до одной. Мечи, шлемы, кубки, бусы, гребни лежали на перламутровом полу вперемешку, как на дне после крушения. Детская деревянная лошадка откатилась к самой стене. Я подняла её и поставила на уцелевший выступ. Потом кубок, потом застёжку. Потом стала собирать всё и раскладывать на полу рядами, как это делал он. Мне нужно было чем-то занять руки.
Я помнила, где что лежало. Удивительно, но в голове всё сохранилось. Мечи справа, у стены. Кубки посередине, южные отдельно от северных. Гребни в нише у входа. Я раскладывала его сокровища и думала о том, что он делает сейчас, там, на востоке, в своём огромном теле, которое обвивает весь мир. С кем бьётся. Кто его ранил.
И почему мне так страшно, что он не вернётся.
Потом я пошла в маленькую комнату в конце длинного прохода. Фигурки волка и девочки упали с подстилки из водорослей. Волк лежал на боку. Девочка откатилась в угол. Я подняла их, бережно, и положила обратно, рядом, как они лежали. Деревянная девочка с бело-чёрными волосами смотрела на меня облупившимися глазами.
— Он вернётся, — пообещала я ей вслух. Мне показалось, что так надо. — Слышишь? Вернётся.
Девочка, конечно, молчала.
Потом я вернулась в зал с ложем, легла на шкуры и смотрела на водяную стену. Рыбы за ней куда-то пропали. Вода была пустой и тёмной.
Я, наверное, уснула. Потому что, когда открыла глаза, медузы горели ровно, гул стих, а руны над арками светились спокойным зелёным светом.
И у подножия ложа на полу лежал он.
* * *
Он лежал на боку, лицом ко мне, подтянув колени к груди, как спят дети и раненые звери. Его волосы рассыпались по перламутру чёрной волной. Глаза были закрыты. Грудь поднималась медленно, неровно, с каким-то тихим хрипом на выдохе.
Под ним растекалась лужа. Тёмная, почти чёрная, с зелёным отблеском.
Я скатилась с ложа на колени рядом с ним.
— Эй, — позвала я и тронула его за плечо. Кожа была ледяной. — Эй, ты слышишь?
Он открыл глаза. Жёлтые, мутные, будто затянутые плёнкой. Зрачки не сразу нашли моё лицо.
— Вернулся, — прохрипел он. — Обещал.
— Ты ничего не обещал. Ты велел ждать, — возразила я.
— Значит, обещал, — он попытался улыбнуться, и вышло это так криво и страшно, что у меня сжалось сердце.
Я увидела рану.
Она шла по его левому боку, от рёбер почти до бедра, длинная, рваная, глубокая. Края её не стягивались, как стянулись края раны на шее, когда я ударила его ножом. Наоборот, они расползались, будто что-то мешало им срастись. Кожа вокруг почернела, а на чешуе, которая проступила по краям, горели крошечные белые искры. Руны. Кто-то вырезал руны на том, чем его ударили, и эти руны теперь жгли его изнутри.
— Оно внутри, — он проследил за моим взглядом. — Наконечник. Я вырвал копьё из тела, но остриё обломилось и застряло. И в этом облике тоже. Пока он внутри, рана не закроется.
— Тогда его надо вытащить.
— Я не могу, — он поднял руку и показал мне. Пальцы дрожали. На подушечках чернели ожоги. — Пробовал. Руны жгут меня. Они вырезаны против моей крови.
Я смотрела на его рану, на его обожжённые пальцы, на лужу крови, которая всё растекалась по перламутру. Двадцать две зимы я резала треску. Сорок рыбин в день. Я знала, как устроено тело внутри. Знала, где кость, где жила, где мясо. Тордис учила меня зашивать раны, когда рыбаки резались о крючки. Мать учила меня, какие травы останавливают кровь, пока сама не слегла.
Руны вырезаны против его крови. Моя им не враг.
— Лежи, — я встала. — Не двигайся.
Я сбегала в кладовую. Вернулась с горшочком мёда, с охапкой чистой холстины, которую нашла в сундуке, с медным ковшом. Потом сбегала к источнику и зачерпнула горячей воды. Вернулась. Опустилась на колени рядом с ним.
Нож лежал у меня за поясом. Мой разделочный нож с зазубриной у острия.
— Будет больно, — предупредила я.
— Я догадываюсь.
— Очень больно, — настаивала я.
— Ингрид, — он смотрел на меня снизу вверх мутными жёлтыми глазами. — Ты уже втыкала в меня нож. Я помню, как это.
Я чуть не засмеялась. Потом перестала, потому что надо было работать.
Я промыла рану горячей водой. Он зашипел сквозь зубы, и всё его тело напряглось так, что под кожей проступили все мышцы разом. Вода смывала чёрную кровь, и в глубине раны, между рёбрами, я увидела что-то, что блестело. Тускло, белёсо. Металл. Обломок, длиной в палец, с зазубренным краем.
Я вдохнула. Выдохнула. Как перед тем, как распороть брюхо большой треске. И вошла в рану пальцами.
Он закричал.
Не человеческим голосом. Этот крик шёл не из горла, а откуда-то из глубины, из огромного тела, которое лежало вокруг мира, и от него задрожали стены, и медузы в чашах погасли все разом, и руны над арками полыхнули белым. У меня заложило уши. Но я не остановилась. Мои пальцы нащупали наконечник, скользкий от крови. Металл раскалился так, что жёг даже меня, но не так, как его. Терпимо. Как жжётся крапива.
Я сжала его и потянула.
Наконечник сидел крепко, зацепившись зазубринами за что-то внутри. Я тянула, а он кричал, и его кровь заливала мне руки до локтей, холодная, жгучая. Я вспомнила, как вытаскивают крючок, который глубоко ушёл в ладонь: не тянуть назад, а поворачивать, вдоль зазубрины. Я повернула. Почувствовала, как что-то поддалось. И вытащила.
Наконечник лёг мне на ладонь. Узкий, тёмный, с обломанным древком. По всей его длине были вырезаны руны, крошечные, тонкие, и они всё ещё светились, белым, злым светом. Я никогда не видела таких рун. Отец резал другие, грубые, простые. Эти были как паутина.
Он перестал кричать. Лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Медузы в чашах начали медленно разгораться снова.
Я швырнула наконечник через весь зал, как можно дальше. Он ударился о водяную стену, отскочил, покатился по перламутру и замер у подножия костяного кресла. Руны на нём погасли.
Рана на его боку дрогнула. Края её медленно потянулись друг к другу.
* * *
Я обработала рану мёдом. Тордис всегда клала мёд на порезы: от него, по её словам, раны не гниют. Я не знала, бывает ли такое у змеев, но хуже от мёда стать не могло. Потом прижала к ране холстину, сложенную в несколько раз, и держала, пока кровь не перестала сочиться.
Он лежал неподвижно. Только дышал. Иногда по его телу пробегала дрожь.
— Повернись, — попросила я. — Надо посмотреть, не прошла ли насквозь.
Он повернулся, медленно, на живот. Я отвела его волосы в сторону, чёрные, тяжёлые, мокрые от пота и крови. И увидела его спину.
Впервые так близко.
Полоса чешуи шла вдоль его позвоночника, от затылка, от самой границы волос, до поясницы, где исчезала под чёрной кожей штанов. Она была шириной в мою ладонь, может, чуть больше. Чешуйки были мелкими, гладкими, плотно пригнанными одна к другой, тёмными, но не чёрными: в свете медуз они переливались зелёным, синим, бронзовым, как крыло жука. По краям полосы чешуя переходила в кожу постепенно, так, что не было видно границы: чешуйки становились всё мельче, тоньше, прозрачнее, пока не превращались в бледную гладкую кожу.
Я не удержалась и коснулась её.
Кончиками пальцев. У самого затылка, где чешуйки были совсем маленькими. Они были прохладными, гладкими, как отполированный морем камень, и чуть упругими. Под ними я чувствовала тепло. Будто под холодной скорлупой горел очаг.
Он вздрогнул всем телом. Резко, будто я ударила его.
Я отдёрнула руку.
— Тебе больно? — испугалась я.
Он не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в сложенные руки, и я видела, как ходят мышцы на его спине. Как поднимаются и опадают плечи. Чешуйки вдоль позвоночника вдруг пришли в движение: встопорщились, приподнялись, будто шерсть на загривке у кошки, а потом медленно улеглись обратно, плотнее, чем раньше.
— Не больно, — его голос был глухим, будто шёл из-под воды. — Никто никогда не трогал её.
Я сидела рядом с ним на коленях, с руками, перепачканными его кровью и мёдом, и смотрела на его спину.
— Совсем никто? — переспросила я.
— Никто. — Он помолчал. — Мать. Когда я был маленьким. Тогда чешуи было мало, совсем чуть-чуть, на шее. Она гладила её, когда я засыпал. Больше никто.
У меня перехватило горло. Я снова протянула руку. Медленно, чтобы он слышал, как я двигаюсь. И положила ладонь ему на спину, на чешую, между лопатками.
Он задержал дыхание.
Я провела ладонью вниз. Медленно. Вдоль позвоночника, по гладким прохладным чешуйкам, которые чуть подавались под моими пальцами, как подаётся мех, если гладить его по шерсти. Вниз, между лопатками, по середине спины, к пояснице. Под ладонью, под чешуёй, я чувствовала, как напрягаются его мышцы, как они дрожат, как отзываются на каждое движение.
Он выдохнул. Долго, прерывисто, со звуком, который я никогда раньше от него не слышала. Не шипение. Не хрип. Что-то низкое, глубокое, похожее на стон, только тише.
Чешуя под моей ладонью потеплела. Я почувствовала это ясно: была прохладной, а стала тёплой, как нагретый солнцем камень. Чешуйки разгладились и легли совсем ровно, гладко, как шёлк.
Я убрала руку. Он не пошевелился. Я положила её снова, на затылок, туда, где начиналась чешуя, и провела вниз ещё раз. И ещё. Он лежал подо мной, огромный, тяжело раненный, и дышал так, будто бежал без остановки от самого Скальвика. Его пальцы впились в шкуры на полу. Я видела, как побелели костяшки.
А у меня внутри что-то горело. Горячо, тяжело, низко, в самом низу живота, как в доме Тордис, как перед водяной стеной, когда он смотрел на моё отражение. Только теперь я трогала его. Я. Сама. И каждое касание отзывалось во мне, будто это не он, а я лежала на полу под чьей-то ладонью.
Мои пальцы дошли до поясницы. До края его штанов, где чешуя пряталась под чёрную кожу.
Я остановилась.
Он медленно повернул голову. Его щека лежала на сложенных руках, и он смотрел на меня одним глазом из-под чёрных волос. Глаз был больше не мутным. Он был ясным, жёлтым, горящим, с широким, почти круглым зрачком. Я никогда не видела у него такого зрачка.
— Ингрид, — выдохнул он, и моё имя прозвучало так, как никогда раньше. Медленно, низко, будто пробовал каждый звук.
Я не ответила. Моя рука лежала на его пояснице, неподвижно. Я чувствовала под ладонью его тепло, его дрожь, его дыхание.
Он медленно перевернулся на бок. Моя ладонь соскользнула с его спины на бок, на рёбра, совсем рядом с перевязанной раной. Он не отстранился. Он лёг лицом ко мне, так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Прохладное. Пахнущее солью.
— Ты говорила, что он целует лучше, чем я варю мидии, — его голос был совсем тихим.
— Ну, говорила.
— Я хочу узнать, как это.
Его взгляд опустился к моим губам. Задержался там. Поднялся снова к глазам. Он не двигался. Он ждал. Он ничего не берёт силой. Я знала это. Он лежал передо мной, раненый, дрожащий, с огромными зрачками, и ждал, что я скажу.
Боги, как мне этого хотелось. Наклониться к нему на ширину ладони и узнать, какие у него губы. Вплести пальцы в его чёрные волосы. Чтобы он прижал меня к себе, как под водой, когда мы плыли к камню. От этого желания у меня дрожали руки.
Но я подумала о Ранвейг.
О ленте с золотыми нитями, которая лежала на подлокотнике его кресла. О сети, которая поднималась ко мне снизу. О том, что он клялся найти, куда уносили невест, а я ещё не знала, правда ли это. О том, что я пришла сюда убить его, и не прошло ещё и пяти дней.
О том, что если я поцелую его сейчас, раненого, после крови и крика, я никогда не узнаю, почему я это сделала. Потому что хотела? Или потому что испугалась, что он не вернётся?
Я отняла руку.
— Нет, — прошептала я. — Не сейчас.
Он закрыл глаза. Долго молчал. Я видела, как дрожат его ресницы. Как напряжение уходит из его плеч, не сразу, постепенно, будто отлив.
— Не сейчас, — повторил он. — Значит, не никогда.
— Я не знаю.
— Это лучше, чем никогда, — он открыл глаза. Они снова были обычными: жёлтыми, спокойными, с узкими зрачками. — Ты обещала не лгать. Ты не солгала.
Я встала. Колени затекли, руки были в крови до локтей. Я пошла к источнику, мыться, и чувствовала его взгляд у себя на спине всю дорогу.
* * *
Когда я вернулась, он сидел, прислонившись спиной к ложу, и держал в руках наконечник. Тот самый, что я швырнула через зал. Он держал его через холстину, не касаясь пальцами, и вертел перед глазами, разглядывая руны.
— Не трогай его, — попросила я, подходя ближе. — Он тебя жжёт.
— Через ткань не жжёт. — Он не поднял головы. — Посмотри на руны, Ингрид. Ты видела такие раньше?
Я присела рядом. Руны на наконечнике больше не светились, но были видны: крошечные, тонкие, переплетённые, как узор на дорогой ткани.
— Нет. Отец режет другие. Проще.
— Твой отец режет руны людей. — Он повернул наконечник, и свет медуз блеснул на его гранях. — Люди получили руны от асов. Но асы оставили себе другие. Те, что сильнее. Те, что режут не на кости, а на металле цвергов.
— Ты говоришь об асах? — у меня похолодело внутри.
— Я знаю только одного, кто резал руны так, — его голос стал тихим и страшным. — Он резал их на моей коже, когда я был маленьким. На моей шее. Чтобы я держал хвост и не выпускал. Он стоял надо мной на краю моря, и у него был один глаз.
Я смотрела на наконечник в его руках.
— Это Один, — прошептала я.
Он не ответил. Он смотрел на руны, и чешуя у него на висках медленно чернела.
— Ты думаешь, это он бросил копьё?
— Я думаю, кто-то из тех, кто ему служит, — он отложил наконечник на шкуры, осторожно, через холстину. — Сам он не бросает. Он смотрит. Решает. А бросают другие. Я видел того, кто стоял на берегу, когда я поднялся. Белый. Высокий. Светился, как радуга после дождя. Смотрел на меня сквозь воду так, будто вода для него прозрачна.
— Я ударил в ответ, — продолжил он, глядя на свои обожжённые пальцы. — Хвостом. Волной. Берег там пустой, людей нет, только скалы и тюлени. Я разбил скалу, на которой он стоял. Он не упал. Шагнул в воздух, на свет, и свет унёс его вверх, как мост. Быстро. Я не успел.
Он сжал кулаки, и я увидела, как дёрнулся от боли угол его рта.
— Он смеялся, — добавил он тише. — Когда уходил по свету. Не громко. Будто ему было интересно, что я сделаю.
Он помолчал.
— На нём была шапка, — добавил он. — С мехом. Как у ваших торговцев.
Я перестала дышать.
Купец в бобровой шапке. С гладким молодым лицом. С прозрачными глазами, которые смотрели так, будто уже где-то меня видели. Который девять ночей ходил по Скальвику, пил воду у колодца и говорил мне, что люди мало что решают.
Который девять зим назад видел Ранвейг. На этом самом месте.
— Я его знаю, — мой голос прозвучал чужим. — Он приезжал в Скальвик. Привозил ярлу серебро. За жертву. Каждые девять зим.
Он медленно поднял на меня глаза, и я увидела в них то же, что крутилось у меня в голове. Тот, кто платил Скальвику серебром за дочерей, и тот, кто сегодня метнул в Змея копьё с рунами Одноглазого, был одним и тем же человеком. Если он вообще был человеком.
Глава 9. Край прибоя
Рана затягивалась два дня. Я считала по царапинам на кости: пятая черта, шестая. Каждое утро я снимала с его бока холстину, промывала горячей водой из источника и клала свежий мёд. Края раны сходились медленно, неохотно, и под новой кожей проступала чешуя, мелкая, тёмная, ровным рядом. Он лежал на шкурах и смотрел, как я работаю, и не говорил ни слова. Только дышал иначе, когда мои пальцы касались его кожи. Я делала вид, что не замечаю. Он притворялся, будто не видит, что я хитрю.
Мы не говорили о том, что случилось у ложа. О моей руке на его спине. О его зрачках, ставших круглыми. О моём «не сейчас». Это висело между нами, как пар над источником, и мы оба обходили его стороной, осторожно, будто боялись обжечься.
На шестой день он попросил меня заплести ему волосы.
Он сидел на шкурах, прислонившись спиной к ложу, а я перевязывала его рану. Его волосы мешали мне: падали на плечи, на грудь, на бок, лезли в мёд, путались в холстине. Я в который раз откинула их в сторону и выругалась сквозь зубы.
— Тогда отрежь их, — предложил он.
— Ещё чего, — я даже перестала мотать холстину. — Такие волосы у нас не у каждой девушки бывают. Их заплетают, а не режут.
— Я не умею.
— Ни мидии сварить, ни косу заплести. Что ты вообще умеешь?
Он подумал.
— Держать мир, — ответил он серьёзно.
Я засмеялась. Он не засмеялся, но что-то в его лице дрогнуло, будто ему понравилось, что я смеюсь.
— Сядь ровно, — велела я и перебралась ему за спину.
Его волосы были тяжёлыми, длинными, гладкими, как шёлк из южных сундуков, и пахли морем. Я расчесала их пальцами, медленно, по одной пряди, распутывая колтуны, которые наверняка не трогал никто много веков. Он сидел неподвижно. Только когда мои пальцы касались кожи на его затылке, где начиналась чешуя, по его плечам пробегала дрожь. Я разделила волосы на три пряди и начала плести, туго, ровно, как плёл мне отец, когда я была маленькой.
— Так плетут у вас? — спросил он, не оборачиваясь.
— Так плетут мужчины перед битвой. Чтобы волосы не лезли в глаза.
— А женщины?
— Женщины плетут иначе. Свободнее. А на свадьбу распускают.
Он долго молчал.
— На твоей свадьбе у камня волосы были заплетены, — заметил он наконец.
— Отец не велел расплетать.
— Из-за руны.
— Из-за руны, — согласилась я, затягивая конец косы кожаным шнурком из сундука.
Коса легла ему на спину, вдоль полосы чешуи, чёрная на тёмно-зелёном. Он завёл руку за спину и потрогал её, осторожно, будто боялся сломать. Потом повернул голову и посмотрел на меня через плечо.
— Мне нравится, — проговорил он тихо. — Что ты меня трогаешь.
Я ничего не ответила. Только отодвинулась и взялась за холстину снова, и руки у меня почему-то не слушались.
Зато мы говорили о купце.
— Он ас, — повторял Змей, глядя на наконечник, который так и лежал у подножия ложа на холстине. — Белый. Светится. Ходит по свету. Видит сквозь воду. Это Хеймдалль. Страж моста.
— Тот, что трубит в рог в конце времён?
— Тот самый, — он кивнул. — Говорят, он слышит, как растёт трава. Значит, слышал и тебя. Девять ночей. Каждое слово.
Я вспоминала колодец. Ковш с водой. Прозрачные глаза. «Ты бы удивилась, Торвальдова дочь, как мало решают люди». Он знал. Стоял передо мной, пил воду из нашего колодца и знал, что меня ждёт не Змей, а сеть Ран.
— Зачем асам наши девушки? — допытывалась я в который раз. — Зачем? У них есть всё. Валькирии. Вальхалла. Золото. Бессмертие.
— Не знаю, — отвечал он каждый раз. — Узнаю.
На седьмой день, по моим царапинам, рана закрылась совсем. Остался длинный тёмный след, будто от старого шрама, и ряд новых чешуек вдоль рёбер. Он встал с ложа, потянулся, медленно, всем телом, и я услышала, как хрустнули его кости.
— Пойдём со мной, — позвал он.
— Куда это?
— Наверх. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Ты семь дней не видела неба. Ты стала бледнее медуз.

