Читать книгу Невеста Мирового Змея (Вера Нокс) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Невеста Мирового Змея
Невеста Мирового Змея
Оценить:

3

Полная версия:

Невеста Мирового Змея

Он поднялся и отошёл к нише в стене. Оттуда достал что-то сложенное, тёмно-синее, и положил на край ложа рядом со мной. Это было платье. Шерстяное, южной работы, с вышивкой по вороту, сильно поношенное, но чистое. Под ним лежал кожаный пояс с бронзовой пряжкой и пара мягких башмаков.

— С корабля, — пояснил он. — Того же, что мёд. Там были женщины.

— Что с ними стало?

— Они утонули, — он не смягчил голоса. — Корабль разбился о шхеры к югу от моего хвоста. Ран взяла их к себе, как берёт всех утонувших. Мне достались сундуки.

Я взяла платье. Шерсть была мягкой, хорошей, такую в Скальвике надевала только жена ярла. Чужая женщина шила эту вышивку, ходила в этом платье, утонула, и теперь оно досталось мне. Я подумала, что Ранвейг тоже где-то донашивает чужое, если вообще жива, и отогнала эту мысль.

— Отвернись, пожалуйста.

Он посмотрел на меня долгим, непонятным взглядом. Потом отвернулся к стене из воды.

Я стянула с себя свадебную рубаху. Лён прилип к коже, и я сдирала его, как присохшую повязку. Молоточек Тора качнулся на шнурке. Я стояла голой посреди подводного зала, и мне казалось, что вода за рёбрами смотрит на меня тысячей рыбьих глаз. Я посмотрела на его спину. Он стоял неподвижно, широкий, тёмный на фоне светящейся синевы, и вдруг я заметила, что в водяной стене перед ним отражаюсь я. Бледная, голая, с косой через плечо. Отражение было смутным, дрожащим, но разглядеть было можно.

Он смотрел на моё отражение.

Я замерла с платьем в руках. Он не двигался. Не прятал взгляд, не делал вида, что смотрит куда-то ещё. Он просто смотрел, так же внимательно и спокойно, как вчера, и я видела в воде, как его глаза медленно скользят по моим плечам, по груди, по изгибу бёдер.

Мне надо было закричать. Закрыться. Швырнуть в него нож. Вместо этого я стояла и чувствовала, как этот взгляд ложится мне на кожу, почти ощутимо, будто прохладные пальцы. От шеи вниз. К груди, к животу. Соски у меня затвердели. Внизу живота стало горячо и тяжело, как в доме Тордис, только во много раз сильнее, потому что теперь у того, кто смотрел из темноты, было лицо.

— Я сказала отвернуться, — прохрипела я.

— Я отвернулся, — возразил он без насмешки и без смущения. — Ты не сказала закрыть глаза.

— Это одно и то же!

— Нет, — он помолчал. — Но если ты хочешь, я закрою.

И он закрыл. Я видела в отражении, как опустились его веки. Это было ещё хуже. Теперь он стоял с закрытыми глазами, и я знала, что он всё равно меня видит, по-своему, по-змеиному: слышит, как я дышу, чует запах моей кожи.

Я натянула платье так быстро, что запуталась в рукавах. Оно было велико в плечах и коротковато, до щиколоток, но тёплое. Я затянула пояс, сунула нож за пряжку и обулась.

— Можешь поворачиваться, — я одёрнула подол. — Хотя ты и так всё видел.

Он повернулся. Его взгляд прошёл по мне сверху вниз, медленно, как вчера, и остановился на лице.

— Синее тебе идёт больше белого, — заметил он. — В белом ты была похожа на утопленницу.

— Я и есть утопленница.

— Нет. Утопленницы не точат ножей, — он указал подбородком на рукоять у моего пояса. — Пойдём. Я обещал показать тебе дом.

* * *

Чертог Отлива оказался больше, чем я думала. Зал с ложем был только первым. Из него вели проходы, низкие и высокие, круглые и стрельчатые, и все они тоже были из кости и раковин, и над каждым горела руна. Он шёл впереди, босиком, бесшумно, и не оглядывался, но всякий раз, когда я отставала, замедлял шаг.

Он показал мне всё. Как обещал.

Комнату, где на полках из китового уса лежали вещи с утонувших кораблей. Мечи, тронутые ржавчиной. Шлемы. Кубки из серебра и стекла, южные, тонкие, каких я никогда не видела. Связки бус. Гребни. Детскую деревянную лошадку со стёртой краской. Сапоги, сморщенные от воды. Свитки, которые никто уже не мог прочесть. Всё это было разложено аккуратно, по порядку, как раскладывает свои сокровища ребёнок или старик, у которого больше ничего нет.

— Зачем тебе всё это? — не удержалась я.

— Это человеческие вещи, — он взял с полки бронзовую застёжку, повертел в пальцах и положил обратно, на то же место, точно так же, как она лежала. — Я смотрю на них и думаю, как вы живёте. Что вы едите, что носите, чем убиваете друг друга. С берега видно мало.

Комнату с запасами: сундуки, бочки, ящики, всё с кораблей, всё сухое, всё сохранённое рунами. Там пахло копчёной рыбой и мёдом.

Комнату, где из пола бил горячий источник. Вода в нём была мутной, белёсой, и над ней поднимался пар, и пахло серой и железом. Вокруг источника пол был выложен гладкими плоскими камнями.

— Это место я люблю больше всего, — признался он, глядя на пар. — Здесь тепло. В море тепло не бывает.

Я присела на корточки у края и опустила в воду пальцы. Она была горячей, почти обжигающей, и от неё по руке до самого плеча побежали мурашки. После ледяного моря и ночи в мокрой рубахе это было так хорошо, что я закрыла глаза.

— Можешь мыться здесь, когда захочешь, — его голос прозвучал у меня над головой. — Я не буду входить.

— И смотреть в воду тоже не будешь? — я не открыла глаз.

Он помолчал.

— Об этом ты меня не просила, — ответил он наконец, и я так и не поняла, шутит ли он.

Комнату, где он спал, если это вообще можно так назвать. Круглая, пустая, без ложа, без шкур, только гладкий пол, выложенный перламутром, и на нём глубокая вмятина, будто здесь много веков лежало что-то огромное, свернувшись в кольцо.

— Ты спишь здесь?

— Когда сплю, — он остановился у порога и не вошёл. — В этом облике это случается редко. Тело лежит вокруг мира и не спит никогда. А это, — он коснулся пальцами своей груди, — это то, что выходит из тела, когда оно хочет говорить. Или смотреть. Или ходить по полу, а не плыть.

Я смотрела на вмятину в полу. Огромную, гладкую, отполированную веками.

— Сколько тебе лет?

Он долго молчал.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Сначала считал зимы. Потом перестал.

Он показал мне всё: каждый угол, нишу, полку. Я заглядывала под шкуры, в сундуки, в тёмные проходы, куда даже медузы не доставали светом. Он стоял рядом и ждал.

Я не нашла ни одной кости. Ни одной ленты. Ни девичьего гребня, ни вышитой рубахи, ни волоса. Ничего.

В последней комнате, маленькой, тёмной, в самом конце длинного прохода, я нашла другое.

Там почти ничего не было. Голые стены. Ниша в стене, и в нише, на подстилке из сухих водорослей, две деревянные фигурки. Грубо вырезанные, маленькие, каждая с мою ладонь. Одна была волком. Другая — девочкой с длинными волосами, с одной стороны выкрашенными в белый, с другой в чёрный. Краска облупилась, дерево потемнело от времени.

Я протянула руку и остановилась.

— Это моё, — его голос раздался прямо за моей спиной, и в нём было что-то, чего я раньше не слышала. — Единственное, что у меня осталось с тех пор, как я был мальчишкой.

Я обернулась. Он стоял в дверях, и его лицо было неподвижным, но глаза потемнели.

— Брат и сестра, — он глядел не на меня, а на фигурки. — Мать вырезала их, когда мы жили в Железном лесу. Мне было… я не знаю, сколько мне было. Мало. Я ещё помещался у неё на коленях. Потом пришли асы. Одноглазый взял нас троих. Брата он посадил на цепь. Сестру сбросил вниз, в темноту, к мёртвым. Меня швырнул в море.

Он сказал это спокойно, будто рассказывал, где взял мёд. Но я видела, как сжались его пальцы.

— Я держал их в руке, когда падал, — он кивнул на фигурки. — Зажал в кулаке так, что не выпустил. Я был маленьким. Море было большим. Я рос в нём долго, пока не стал больше моря. Пока не обвил весь мир и не взял в рот свой хвост. А они остались такими же.

Я смотрела на деревянного волка и двухцветную девочку, и у меня перехватило горло.

Хель. Её звали Хель. Владычица мёртвых, страшная, полуживая, полумёртвая. Фенрир, волк, который сожрёт солнце в конце времён. Их боялся весь Скальвик. Ими пугали детей.

А он держал их в кулаке, когда падал.

— Ты сказала, у тебя забрали сестру, — он поднял на меня глаза. — У меня тоже.

Я не знала, что ответить. Мне хотелось его ненавидеть. Девять зим я этому училась, каждую ночь, перед сном, вместо молитвы. А теперь он стоял в дверях маленькой тёмной комнаты, огромный, древний, с чешуёй на висках, и смотрел на меня глазами мальчишки, который зажал в кулаке двух деревянных куколок, когда его бросали в море.

— Я не нашла никаких костей, — выговорила я наконец.

— Я знаю.

— Это ничего не значит. Ты мог… — я запнулась. — Ты мог их проглотить. Змеи глотают целиком.

Он посмотрел на меня так, что мне стало стыдно.

— Пойдём, — он отступил от двери. — Есть ещё одно место.

* * *

Он вывел меня из чертога через арку, которую я раньше не замечала. Руна над ней горела ярче других. Он остановился перед водяной стеной и протянул мне руку.

— Возьми. Если отпустишь, море тебя раздавит.

Я посмотрела на его ладонь. Широкую, бледную, с чешуйками на запястье. Вчера я вогнала нож в его горло, и он позволил. Сегодня он показал мне фигурки брата и сестры.

Я взяла его за руку.

Его пальцы сомкнулись на моих, прохладные, сухие, и он шагнул в воду, утягивая меня за собой.

Море обняло меня со всех сторон. Холод, давление, темнота. Я задохнулась, по привычке, и тут же почувствовала, как вода входит в грудь, спокойно, легко, как вчера. Я дышала морем, держась за его руку, и это было так странно и так просто, что я засмеялась, и изо рта вырвались пузыри.

Он обернулся. Его волосы плыли вокруг головы чёрным облаком, глаза светились в темноте. Он посмотрел на мои пузыри и вдруг улыбнулся. Впервые. Улыбка у него была неумелая, кривоватая, будто лицо не помнило, как это делается.

Мы поплыли. Вернее, плыл он, а я держалась. Сначала за руку, потом, когда течение стало сильнее, он притянул меня к себе и положил мою руку себе на плечо, и я обхватила его за шею, прижалась к его спине. Чешуя вдоль его позвоночника была гладкой и прохладной под моей грудью, а кожа рядом с ней тёплой. Я чувствовала, как под моими ладонями двигаются мышцы его плеч, мощно, ровно, при каждом гребке. Его волосы касались моего лица. Мои ноги обвились вокруг его бёдер сами, чтобы не болтаться в воде, и я почувствовала, как он на миг сбился с ритма. Только на миг.

Я никогда в жизни не прижималась так ни к одному мужчине. Даже к Бьярни в девятую ночь. Сквозь мокрую шерсть платья я ощущала всё его тело, твёрдое, прохладное снаружи и горячее внутри, как тогда, под водой у камня. И мне не было страшно. Мне было… я не знала, как это назвать. Я прижималась щекой к его затылку и думала, что сошла с ума.

Мы плыли вверх, к свету. Темнота вокруг становилась синей, потом зеленоватой. Мимо проплывали рыбы, шарахались от нас. Потом впереди показалось что-то чёрное, огромное, уходящее вверх. Подножие скалы, обросшее водорослями и ракушками.

Хвостовой камень. Снизу.

Он остановился у самого его основания и отпустил меня. Я повисла в воде рядом, держась за выступ скалы. Он показал рукой вниз.

На дне, у подножия скалы, среди песка и валунов, лежало то, что осталось от сети.

Сотни обрывков, тонких, длинных, спутанных, обугленных на концах. Они больше не светились. Они были тусклыми, серыми, похожими на мёртвые водоросли, и лежали вокруг камня широким кругом. Я опустилась ниже, нашарила один и подняла. Он был лёгким, мягким, похожим на волос, только прочнее. На конце чернел ожог.

Это сделала руна в моей косе.

А потом я увидела ленту.

Она застряла в расщелине у самого подножия камня, зажатая между двумя валунами. Тонкая, выцветшая, почти белая от воды и времени, с золотыми нитями, которые всё ещё блестели. Такую ленту ярл покупал каждой невесте. Такая была в волосах у Ранвейг.

Я вытащила её дрожащими руками. Она была ветхой, расползалась под пальцами. Рядом с ней, глубже в расщелине, блеснуло ещё что-то. Я сунула руку и вытащила обломок железа. Ржавый, изъеденный, но я узнала форму. Половина браслета. Такого же, как тот, что вчера застёгивал на моём запястье отец.

Браслет не был сломан. Он был открыт. Как мой. Будто его отперли изнутри.

Я смотрела на ленту и браслет у себя в руках и вспоминала: сеть поднимается снизу, широко, как невод. Нити обвивают мои ноги. Браслет щёлкает и раскрывается сам. Меня тянут вниз и в сторону, прочь от камня, в зелёную мерцающую глубину.

Не к нему. Прочь от него.

Я подняла глаза. Он висел в воде рядом со мной, неподвижно, и смотрел на обрывки сети, на ленту, на браслет. Его лицо было страшным. Чешуя на висках, на запястьях, вдоль спины стала совсем чёрной. Зрачки сжались в нити. Вода вокруг него задрожала, будто от низкого гула, и рыбы шарахнулись прочь, все сразу, серебряным облаком.

Он понял то же, что и я. Только раньше. И больнее.

Их забирали у его камня. Много веков. Каждые девять зим. Под самым его носом, там, где смыкается кольцо. А люди на берегу думали, что это он. Проклинали его. Пугали им детей. Отдавали ему дочерей и ненавидели его за это.

А он ничего не знал.

Он протянул руку и взял у меня обрывок сети. Поднёс к лицу. Втянул воду ноздрями, как вчера втягивал запах моих волос. Потом его губы шевельнулись, и я услышала его голос, глухой, искажённый водой, но разборчивый.

— Это Ран.

* * *

Обратно мы плыли молча. Я держалась за его плечи, прижимая к груди ленту и обломок браслета, и чувствовала, как напряжено его тело. Каждый гребок был резким, злым, будто он бил воду.

В чертоге он отпустил меня у самой арки и пошёл прочь, к своему костяному креслу. Не сел. Встал перед ним, спиной ко мне, упёршись руками в спинку. С его волос капала вода.

— Ран ставит сети, — его голос был тихим и ровным, и от этой ровности мне стало страшнее, чем от вчерашнего шипения. — Это её дело. Она ловит утонувших и забирает их в свой чертог. Но она не берёт живых с берега. Не по своей воле. И не у моего камня. Она бы не посмела. Если только кто-то не приказал ей. Кто-то, кого она боится больше, чем меня.

— Кто же? — выдохнула я.

Он не ответил. Он стоял, сжимая спинку кресла так, что кость под его пальцами затрещала.

Я подошла ближе. Положила ленту и обломок браслета на подлокотник кресла, рядом с его рукой.

— Ранвейг была в такой ленте, — я не узнала свой голос. — Девять зим назад. Может, это её. Может, нет. Их же сотни было, этих лент.

Он посмотрел на ленту. Потом на меня.

— Они не умирали в море, — произнёс он медленно, будто сам только сейчас понимал. — Если бы тонули, Ран забрала бы их в свой чертог, к утопленникам, и я бы знал. Я слышу всех, кто тонет у моего тела. Ни одна из ваших невест не утонула, Ингрид. Их уносили.

Ни одна не утонула.

У меня подкосились ноги. Я села на пол у его кресла, прямо на перламутр, и закрыла лицо руками. Девять зим я хоронила Ранвейг. Каждую ночь видела, как над водой исчезает её коса с золотой лентой, и ненавидела того, кто её сожрал.

А её не сожрали. Её унесли.

Значит, она могла быть жива.

Я подняла голову. Он стоял надо мной, огромный, мокрый, с чёрной чешуёй на висках, и смотрел вниз.

— Я хочу знать, куда, — мой голос дрожал, но я не дала ему сорваться. — Куда их уносили. Куда унесли Ранвейг.

— Я тоже, — он опустился передо мной на одно колено, так что наши глаза оказались вровень. Вблизи я снова увидела золотые искры вокруг его зрачков. — Много веков ваши люди проклинали меня за то, чего я не делал. Я хочу знать, кто это делал. И зачем. И я хочу, чтобы он заплатил.

Он протянул руку, медленно, давая мне время отстраниться. Я не шелохнулась. Он коснулся пальцами моей косы, там, где под волосами пряталась отцовская руна. Едва-едва, кончиками пальцев.

— Клянусь своим хвостом, — голос его стал низким и торжественным, и руны над арками вдруг вспыхнули ярче, все разом, будто услышали. — Клянусь кольцом, которое держу. Я найду, куда уносили твоих сестёр, Ингрид Торвальдсдоттир. Всех до одной.

Свет рун медленно погас до прежнего.

— А ты? — спросил он, не убирая руки от моей косы. — Ты всё ещё хочешь меня убить?

Я смотрела в его глаза. Жёлтые, с вертикальными зрачками, древние, как море.

— Не знаю, — ответила я честно. — Спроси меня, когда найдём Ранвейг.

Глава 6. Сейд

Интерлюдия. Асгард

В Бильскирнире, чертоге Тора, пятьсот сорок покоев, и ни в одном из них никогда не бывает по-настоящему тихо. Где-то всегда скрипит дверь, гремит посуда, топают слуги, блеют в стойле козлы, которых хозяин режет на ужин и воскрешает к утру. Сам Тор шумит громче всех. Он даже спит громко.

Сиф не спала. Она лежала на боку в широкой постели под медвежьей шкурой и смотрела, как муж ворочается во сне. Огромный, рыжий, с бородой, заплетённой в две толстые косы, с руками, способными свернуть шею великану, и всё же по утрам он осторожно, как хрупкую скорлупу, брал её за подбородок. Во сне он морщился и что-то бормотал. Сиф прислушалась. «Рыба», — разобрала она. И ещё: «Сорвался».

Она улыбнулась. Тор до сих пор видел во сне ту рыбалку. Много зим назад он вышел в море с великаном Хюмиром, насадил на крючок бычью голову и подцепил Змея Мидгарда. Тянул его из воды, упираясь ногами так, что пробил днище лодки. Видел его глаза, вот так, на расстоянии вытянутой руки. Уже занёс молот. И тут Хюмир со страху перерезал леску.

Тор рассказывал об этом на каждом пиру. Всякий раз по-новому и всё громче. А в конце неизменно замолкал, глядя в кубок, будто снова видел, как уходит под воду огромная голова с жёлтыми глазами.

Сиф протянула руку и провела ладонью по его груди, по жёстким рыжим волосам, по старым шрамам. Он перестал бормотать и открыл один глаз.

— Ты чего не спишь? — проворчал он со сна, хрипло, как у простуженного медведя.

— Смотрю на тебя, — призналась она.

— На меня днём смотри. Ночью спи.

— Днём на тебя смотрит весь Асгард, — она придвинулась ближе, так что её золотые волосы упали ему на плечо. Волосы у Сиф были не свои: однажды Локи срезал их из озорства, наголо, пока она спала, и Тор чуть не убил его за это. Тогда Локи пришлось спуститься к цвергам и выпросить у них новые, из чистого золота. Они росли, как живые, и были мягче прежних, и Тор любил наматывать их на кулак. — А ночью ты только мой.

Он хмыкнул, сгрёб её одной рукой и затащил себе на грудь, как ребёнка. Сиф засмеялась. Она лежала на нём, на огромном горячем теле, и чувствовала, как под её животом медленно просыпается его желание. Тор никогда не пробуждался наполовину, только сразу весь, как буря.

— Мне снился Змей, — пожаловался он. Его ладонь легла ей на поясницу, тяжёлая, тёплая, и поползла ниже. — Опять.

— Знаю. Ты бормотал.

— Я его почти вытащил, Сиф. Почти. Ещё один рывок.

— Ты его вытащишь, — она наклонилась и поцеловала его в бороду, в то место, где под рыжими волосами пряталась ямка на подбородке. — В конце времён. Так говорит пророчество. Ты его убьёшь, а он тебя.

Его рука остановилась у неё на бедре.

— Не говори об этом в постели, — буркнул он. — Не люблю.

— А я не люблю, когда ты видишь во сне его, а не меня.

Тор засмеялся, громко, раскатисто, так что дрогнули стены, и перевернулся вместе с ней, подминая её под себя. Медвежья шкура сползла на пол. Сиф обхватила его руками и ногами, запрокинула голову, подставляя горло его бороде, его губам, его горячему дыханию.

В дверь постучали.

Тор замер над ней. Стук повторился, три раза, сухой, деревянный, не похожий на стук слуги.

— Кого там принесло среди ночи? — рявкнул он так, что, наверное, услышали в Мидгарде.

За дверью громко, хрипло каркнули.

Тор выругался. Сиф выскользнула из-под него и натянула на себя шкуру, а он встал, голый, огромный, рыжий, и рывком распахнул дверь. На пороге сидел ворон. Иссиня-чёрный, большой, с толстым клювом и умными бусинами глаз. Хугин. Или Мунин. Сиф никогда их не различала.

— Всеотец зовёт, — ворон проговорил это человеческим голосом, скрипучим, как несмазанная петля. — Сейчас. В Валаскьяльв.

— Ночь на дворе! — возмутился Тор.

— Всеотец зовёт, — повторил ворон и улетел, не дожидаясь ответа.

Тор долго стоял в дверях. Потом обернулся к жене. Сиф сидела на постели, закутанная в шкуру, и смотрела на него.

— Иди, — вздохнула она. — Я подожду.

— Что ему понадобилось ночью? — не унимался Тор.

— Спроси у него, — посоветовала Сиф.

— Он не скажет, — Тор принялся натягивать штаны, прыгая на одной ноге. — Он никогда ничего не говорит. Только зовёт, смотрит своим глазом и решает за всех. А потом выясняется, что всё было не так, как он сказал.

— Он твой отец, — напомнила она.

— Знаю, — Тор затянул пояс и взял с лавки рубаху. — Иногда мне от этого только хуже.

Он наклонился, поцеловал её, грубо, коротко, в губы, и вышел. Сиф слушала, как гремят по коридору его сапоги, пока звук не затих.

* * *

Валаскьяльв, серебряный чертог Одина, стоит на самом высоком месте Асгарда, и с его крыши видно все девять миров. Там, на крыше, стоит Хлидскьяльв, престол, с которого Всеотец смотрит вниз. Говорят, с него видно всё: любую лодку в море, дым над крышей, слезу на щеке. Мало ли что болтают. Правда в том, что видит Один не всё, а только то, на что смотрит. Остальное ему приносят вороны.

Когда Тор поднялся по лестнице на крышу, Один сидел на престоле, сгорбившись, кутаясь в синий плащ. Его единственный глаз был закрыт. Вороны сидели у него на плечах. На подлокотнике лежала голова Мимира, сморщенная, иссохшая, с открытыми глазами, и смотрела в никуда. У ног Одина лежали волки, Гери и Фреки, серые, огромные, и при виде Тора даже не подняли головы.

Тор был не первым. У края крыши, глядя вниз, на далёкий Мидгард, стоял Хеймдалль, белый ас, страж Биврёста. Он был в кожаной шапке с бобровой опушкой, какую носят купцы у людей, и в простом сером плаще. Тор удивлённо поднял брови.

— Ты чего вырядился, как торгаш? — хохотнул Тор.

Хеймдалль обернулся. Лицо у него было гладкое, молодое, без единой морщины, хотя он был старше многих асов, а глаза светлые, почти прозрачные. Этими глазами он видел на сотню переходов и днём, и ночью, а ушами слышал, как растёт трава.

— Был внизу, — ответил он коротко. — По делам Всеотца.

С другой стороны престола, на скамье, сидела Фрейя.

Она всегда сидела так, будто скамья была её ложем, а все вокруг пришли на неё поглядеть. Золотоволосая, белокожая, в тонком платье цвета мёда, с ожерельем Брисингамен на шее, которое светилось в темноте, как раскалённые угли. У её ног лежала серая кошка, одна из тех двух, что возили её колесницу, и жмурилась на Тора жёлтыми глазами. Фрейя тоже на него посмотрела. Медленно, сверху вниз, с тем ленивым удовольствием, с каким смотрела на всех мужчин. Тор отвёл глаза. Даже он отводил глаза перед Фрейей.

— Отец, — он подошёл к престолу. — Ты звал.

Один открыл глаз. Он был тёмным, глубоким и смотрел так, будто видел тебя насквозь вместе со всеми твоими мыслями, даже теми, которых у тебя ещё не было.

— Змей пошевелился, — произнёс Всеотец тихим, хриплым, старым голосом.

Тор выпрямился.

— Где именно?

— У Хвостового камня. На севере Мидгарда. Впервые за много веков он подплыл к самому кольцу и разжал челюсти.

— Разжал? — Тор побледнел под рыжей бородой. — Если он отпустит хвост…

— Не отпустил. Пока. — Один погладил ворона на правом плече. — Но я хочу, чтобы ты знал. Сын Локи беспокоен. Что-то его потревожило. Что-то, чего он раньше не видел.

— Что его потревожило?

Тор увидел, как Хеймдалль у края крыши едва заметно повернул голову. Как Фрейя перестала гладить кошку. Совсем чуть-чуть, на один удар сердца. Потом всё стало как прежде.

— Этого я пока не знаю, — Один не моргнул. — Знаю только, что люди в том краю бросили жребий на невесту, как бросают каждые девять зим. Девушку приковали к камню. Змей её забрал. Как всегда.

— Ну так это обычай, — Тор пожал плечами. — Он берёт свою плату. Что в этом нового?

— Новое в том, что на этот раз он вышел за ней сам. Близко. — Один чуть подался вперёд. — Я хочу, чтобы ты был готов, сын. Если Змей поднимется раньше срока, первым он придёт к тебе. Таково пророчество.

Тор сжал кулаки. Мьёльнир висел у него на поясе, и он положил на него руку, сам того не замечая.

— Пусть приходит. Я его встречу.

— Встретишь, — Один кивнул. — Когда придёт время. Пока иди к жене. Ночь.

Тор постоял ещё, переводя взгляд с отца на стража Биврёста, потом на Фрейю. Ему казалось, что все трое знают что-то, чего не знает он. Это чувство было ему хорошо знакомо. Он был богом грома, сильнейшим из асов, защитником Мидгарда, и всё равно, стоя перед отцом, чувствовал себя мальчишкой, которого выставили из-за стола, когда взрослые заговорили о важном.

— Отец, — он помедлил. — Эти невесты. Которых Змей берёт. Что с ними бывает?

bannerbanner