
Полная версия:
Невеста Мирового Змея
Я поставила ведро на сруб колодца.
— Ты знал мою сестру? — спросила я.
— Я видел её. Девять зим назад, на этом самом месте. — Он протянул мне ковш. — Она тоже не боялась. Ну, или делала вид. Ты делаешь вид?
— А тебе что за дело?
— Мне? — Он улыбнулся, и в улыбке не было ничего доброго. — Я привожу серебро. Мне любопытно, за что плачу.
— Ты платишь за то, чтобы девушку утопили.
— Я плачу за то, чтобы море было спокойным. — Купец забрал ковш назад, раз я его не взяла, и выплеснул воду себе под ноги. — Утонет ли девушка, решают не люди. Ты бы удивилась, Торвальдова дочь, как мало от нас зависит.
Он ушёл, не попрощавшись. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за домом ярла. На крыше капища ворон переступил с лапы на лапу и громко, хрипло каркнул.
В ту ночь я снова спустилась к воде.
Был прилив, гряду залило, и Хвостовой камень торчал из моря один, как обломок зуба. Я стояла у самой кромки и ждала. Ждала долго, пока не замёрзли руки под плащом. Потом позвала, негромко, сама не зная, каким именем зовут Змея, когда хотят, чтобы он ответил.
Море не ответило. Вода была чёрной и пустой до самого горизонта, без единого огонька. Я бросила камень, как в первую ночь. Он плюхнулся и пропал.
Злость, с которой я жила последние дни, вдруг стала обидой, глупой, детской. Он посмотрел на меня один раз и решил, что больше не стоит. Будто я не невеста, а так, рыбачка, которая шумит на берегу.
Я уже повернулась уходить, когда заметила пену. Вдоль всего берега, от капища до лодочных сараев, лежала свежая белая полоса, ровная, будто кто-то огромный прошёл под водой у самых камней и поднял её боком. Волн в ту ночь не было. Ветра тоже.
Полоса тянулась точно туда, где я стояла в первую ночь, и обрывалась у моих ног.
* * *
На седьмой день я застала отца в капище одного.
Он сидел на корточках у каменной плиты и скоблил её ножом, счищая старую кровь. Эту работу полагалось делать трэлям, но перед жертвой отец всегда брался за неё сам. Он говорил, что боги видят, чьими руками приготовлен их стол.
Я встала у входа. Он не обернулся, хотя слышал, как скрипнула дверь.
— Что ты вплёл мне в косу? — я не стала здороваться.
— Нить на удачу, — нож скрёб по камню ровно, без запинки.
— Я трогала её каждую ночь. Это кость или китовый ус. И на ней бороздки, я чувствую их пальцами. Это руна?
Он перестал скоблить. Посидел, глядя на плиту, потом медленно поднялся, вытер нож о штанину и сунул его в ножны.
— Ты обещала не расплетать.
— Я и не расплетала. Я спрашиваю.
— А я не отвечаю, — он подошёл ко мне и остановился так близко, что я почувствовала запах крови и железа от его рук. — Ингрид. Девять зим я смотрел на эту плиту и думал, как надо было поступить. Не проси меня объяснять. Узнаешь — захочешь всё переделать, а поздно.
— Что переделывать? Отец, что ты сделал?
Он поднял руку, будто хотел погладить меня по голове, и опустил её на полпути.
— Я сделал то, на что не решился в прошлый раз, — его голос был совсем тихим. — И больше об этом не спрашивай. Даже если я сам тебе всё скажу, ты мне не поверишь.
Он вышел из капища, оставив меня одну перед вычищенной плитой. На коньке крыши над моей головой хрипло закаркал ворон.
* * *
— Железо невесте нельзя, — прошептала Сольвейг, держа нож двумя пальцами, будто он был горячим. — Ни ножа, ни иглы, ни застёжки. Ты же знаешь. Море не любит железа.
— Море не любит, а мне нравится.
Мы сидели в дальнем конце нашего дома, за перегородкой, где когда-то спала Ранвейг. Старые трэли храпели у противоположной стены. Отец ушёл к ярлу на пир: каждую ночь из девяти ярл кормил гостей за счёт Змея, и годи должен был сидеть за столом. Меня на эти пиры не звали. Мне полагалось поститься, молиться и шить.
Я шила. Свадебная рубаха лежала у меня на коленях, вывернутая наизнанку, и я вшивала в её подол узкий потайной карман. Лён был тонким, приходилось брать нитку вдвое и класть стежки мелко, чтобы никто не заметил.
— Тебя обыщут, — не сдавалась Сольвейг. — Тордис обыщет. Она перед камнем всех обыскивает.
— Тордис посмотрит на волосы, на руки и на шею. В подол она не полезет. Она старая, ей нагибаться тяжело.
— А если полезет? — она всё не выпускала нож.
— Тогда я скажу, что это нож для Змея. Чтобы он подавился. — Я откусила нитку. — Дай сюда.
Сольвейг протянула мне нож рукоятью вперёд. Я вложила его в карман, примерила. Лезвие легло вдоль бедра, холодное даже сквозь две ткани. Я подогнула край, прошила ещё раз.
— Ты правда хочешь его убить? — голос у Сольвейг стал тихим, почти детским. — Змея?
— Я хочу, чтобы ему было больно. Хоть один раз. Хоть немного.
— А если он тебя сразу… — она не договорила.
— Значит, сразу.
Она долго молчала, глядя, как я разглаживаю шов. Потом взяла мою руку, ту, что держала иглу, и прижала к своей щеке. Щека у неё была мокрой.
— Я буду говорить твоё имя, — пообещала она, касаясь губами моих пальцев. — Каждую зиму, в Ночь Отлива. Вслух. Пусть хоть все услышат. Пусть хоть сам Змей придёт. Ингрид Торвальдсдоттир. Я не дам им тебя забыть, как забыли её.
Я хотела что-нибудь ответить, но горло перехватило. Тогда я обняла её, крепко, неловко, и мы сидели так, пока за стеной не залаяли собаки и не послышались голоса: пир у ярла кончился, люди расходились по домам.
* * *
Девятую ночь невеста проводит одна. Так велит обычай. Отец ушёл в капище и должен был провести там всю ночь у плиты. Трэлей он отправил ночевать к соседям. Дом стоял пустой, тёмный и гулкий, огонь в очаге догорал, и я сидела перед ним в свадебной рубахе, которую меня заставили надеть заранее, чтобы она «привыкла к телу».
Лён был холодным и скользким. Он лежал на мне так тонко, что я чувствовала каждую нитку вышивки на груди и на бёдрах. Я никогда не носила такой ткани. В ней я казалась себе голой.
В дверь постучали тихо, три раза.
Я знала, кто это. Знала ещё до того, как встала. Невесте запрещено видеть мужчин в девятую ночь, но придумали это старики, которым не нужно было ни с кем прощаться.
Я открыла.
Бьярни стоял на пороге без плаща, в одной рубахе, хотя на улице был мороз. Волосы у него были мокрыми: должно быть, он окунулся в море, прежде чем прийти, как окунаются перед жертвой. Он увидел меня в свадебной рубахе и застыл, будто его ударили.
— Ты простудишься, — я отступила, пропуская его. — Входи, пока никто не видел.
Он вошёл. Я закрыла дверь. Мы стояли посреди тёмного дома, и он глядел на меня так, как никогда раньше. Не как кормчий на девушку, за которой ухаживает. Как мужчина на женщину, которую у него отнимают.
— Я принёс тебе кое-что, — он разжал кулак.
На его ладони лежал молоточек Тора на кожаном шнурке. Серебряный, маленький, тёплый от его руки. Такой носил его отец, а до отца дед.
— Бьярни, мне нельзя, — запротестовала я. — Никакого металла.
— Это серебро, а не железо.
— Всё равно не положено.
— Тордис не узнает, — возразил он и шагнул ближе и, не спрашивая, надел шнурок мне на шею. Молоточек скользнул под рубаху и лёг между грудей, тёплый. — Тор бил Змея. Пусть хоть кусочек Тора будет с тобой у камня.
Его пальцы задержались у моей шеи. Потом поднялись выше, к лицу. Он взял его в ладони, обеими руками, осторожно, будто боялся разбить.
— Я молился все восемь ночей, — прошептал он совсем близко. — Тор не ответил.
— Боги не отвечают.
— Тогда ответь ты.
И он поцеловал меня.
Губы у него были холодными от моря и солёными. Он целовал неумело и жадно, как человек, который давно этого хотел и не верил, что получит. Его руки соскользнули с моего лица на плечи, потом на спину, прижали меня к нему. Сквозь тонкий лён я чувствовала его тело: твёрдое, горячее, дрожащее. Он застонал мне в рот, тихо, почти жалобно, и одна его ладонь поползла вниз, к пояснице, к бедру, туда, где под тканью прятался нож.
Я ответила на поцелуй. Сама не знаю зачем. Может, потому что это был последний поцелуй в моей жизни и мне хотелось узнать, каково это. Может, потому что он был тёплым, а я мёрзла. Я обняла его за шею, приоткрыла губы, и он вздрогнул всем телом.
И всё это время я ждала. Ждала того горячего и стыдного внизу живота, которое пришло ко мне в доме Тордис, когда я представила себе глаза в темноте.
Оно не пришло.
Было тепло. Было приятно. Было так, как должно быть с хорошим мужчиной, который тебя любит. Но где-то внутри меня что-то стояло на берегу и смотрело на воду, и ждало другого.
Его пальцы нащупали под тканью рукоять ножа. Он замер.
Я отстранилась первой. Положила ладони ему на грудь и мягко оттолкнула. Он отпустил сразу, хотя дышал тяжело, и в темноте я видела, как блестят его глаза.
— Нет, Бьярни.
— Почему? — Он не сердился, а спрашивал, как ребёнок. — Завтра тебя не будет. Почему нет?
— Потому что завтра меня не будет. — Я убрала его руку со своего бедра, туда, где был нож. — А ты останешься. И будешь помнить. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь помнил одну ночь с утопленницей.
— Я и так буду помнить, — пробормотал он.
— Тогда помни поцелуй. Его хватит.
Он стоял, опустив руки. Потом кивнул, медленно, будто голова у него стала тяжёлой.
— Ты взяла нож.
— Взяла, раз уж ты его нащупал.
— Хорошо, — он вдруг коротко, зло засмеялся. — Ударь его хорошенько. За меня тоже.
Он ушёл так же тихо, как пришёл. Я стояла у двери, пока его шаги не затихли на мёрзлой тропе. Потом вернулась к очагу, села на скамью и сняла с шеи молоточек Тора. Долго держала его на ладони, глядя, как в серебре отражаются угли.
Потом всё-таки надела обратно.
* * *
На рассвете за мной пришли женщины.
Невесту перед камнем моют в море. Не в бане, не в бочке, а в самом море, на мелководье у капища, где вода ледяная до ломоты в костях. Так невеста знакомится с домом жениха. Так говорит Тордис.
Меня раздели догола на берегу, при всех женщинах посёлка, и повели в воду. Галька резала ступни. Первая волна обожгла колени так, что я задохнулась. Вторая дошла до бёдер, и я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Хальгерд и ещё две женщины зачерпывали воду ладонями и лили мне на плечи, на грудь, на спину, на живот, бормоча старые слова. Соски у меня сжались до боли, кожа покрылась пупырышками, и я перестала чувствовать ноги.
Тордис стояла на берегу, закутанная в три платка, и смотрела.
— Косу не мочи! — крикнула она. — Отец не велел.
Значит, она знала про косу. Знала, что отец в неё вплёл. Или не знала, но исполнила просьбу без вопросов, как всегда поступала с тем, о чём просил годи.
Потом меня вывели на берег, растёрли грубыми полотенцами докрасна и умастили. Масло пахло можжевельником и чем-то сладким, чего я не знала. Женщины втирали его мне в плечи, в руки, в ноги, в живот, деловито и быстро, будто смазывали лодку перед спуском, и всё-таки от их рук кожа начинала гореть. Потом надели на меня рубаху, ту самую, с потайным карманом. Нож лёг вдоль бедра. Никто не заметил.
Тордис подошла последней. Она осмотрела мои волосы, руки, шею. Нашла шнурок от молоточка, приподняла его пальцем, посмотрела мне в глаза. Я не отвела взгляда. Повитуха хмыкнула и спрятала шнурок обратно мне под ворот.
Потом она приподнялась на цыпочки и зашептала мне в самое ухо, так, чтобы не слышал никто другой:
— Моя бабка говорила, что при её бабке было иначе. Что тогда невест не приковывали. Что они сами шли к камню, а за ними выходил жених. Не змей. Мужчина. Высокий, с глазами как у кошки, и на коже у него блестела чешуя.
Я отшатнулась. Тордис держала меня за рукав.
— Это сказки, — шепнула она, и дыхание её пахло луком и старостью. — Бабкины выдумки. Но если увидишь его, Торвальдова дочь, вспомни всё, чему я тебя учила.
Она отпустила меня и пошла вверх по берегу, к посёлку, тяжело переставляя ноги в трёх парах шерстяных чулок.
А я стояла на гальке в свадебной рубахе, пахнущая можжевельником, с ножом у бедра, с молоточком Тора между грудей и с отцовской нитью в косе, и смотрела на Хвостовой камень. До отлива оставалось полдня.
Глава 3. Хвостовой камень
Ночь Зимнего Отлива приходит раз в девять зим, когда луна и солнце сходятся так, что море уходит дальше, чем в любую другую ночь. Гряда к Хвостовому камню обнажается вся, от берега до самого кольца, и по ней можно пройти, не замочив ног. Можно, если не поскользнёшься на водорослях. Старики говорят, это Змей разжимает кольцо и втягивает воду в себя, чтобы невеста дошла к нему посуху.
Весь тот день я ждала вечера, и день не кончался.
После омовения меня отвели домой и посадили у очага. Есть невесте нельзя, пить можно только морскую воду, три глотка, из бронзовой чаши годи. Отец поднёс мне чашу сам, глядя в сторону. Вода была горькой и обожгла горло, и я подумала, что так, наверное, и начинается: сначала глоток, потом три, потом всё море.
К полудню пришла Сольвейг. Она принесла золотые ленты, которые купил для невесты ярл, и вплела их мне в волосы поверх отцовской косы, осторожно, не распуская ни одной пряди. Пальцы у неё дрожали.
— Тебе идёт золото, — шепнула она и сразу отвернулась.
— Сольвейг, посмотри на меня, — попросила я.
Она не посмотрела. Она поцеловала меня в макушку, туда, где начиналась коса, и выбежала из дома, не закрыв за собой дверь. Я слышала, как она плачет за углом, у поленницы, громко, некрасиво, как плачут дети.
Потом начали приходить другие. Невеста в последний день приносит удачу, и каждый в Скальвике хотел до меня дотронуться. Рыбаки трогали мой рукав, чтобы рыба шла в сети. Женщины касались подола, чтобы родить сыновей. Девушки, которых обошла руна, гладили меня по волосам и благодарили, и в глазах у них было такое облегчение, что мне хотелось ударить каждую. Старый Грим, отец Аси, принёс мне сушёную треску и положил её на колени, будто я могла её съесть. Я сидела, как резной идол в капище, а чужие пальцы всё тянулись ко мне без конца.
Отец стоял у двери и смотрел на всех так, что никто не задерживался.
Когда солнце опустилось к краю фьорда, за мной пришёл ярл. Он вошёл в наш дом в синем плаще, с серебряной застёжкой на плече, в сопровождении своих хирдманнов и купца в бобровой шапке. Купец остановился у порога и обвёл взглядом дом: голые стены, остывающий очаг, меня в белом льне. Будто оценивал, сколько всё это стоит.
— Пора, невеста, — объявил ярл и протянул мне руку в перстнях. — Море ждёт.
— Море подождёт, пока я встану сама, — я поднялась без его руки.
Ярл не обиделся. За все девять ночей он ни разу не рассердился на меня всерьёз, и я наконец поняла почему. На мёртвых не обижаются.
Мы вышли из дома, и весь посёлок двинулся за нами к берегу. Ворон снялся с крыши капища и полетел над нашими головами, низко, неторопливо, будто показывал дорогу.
Я шла по гряде босиком.
Обуви невесте не полагается. Плаща тоже, но Тордис накинула мне на плечи свой, старый, вонючий, пока мы шли через посёлок, и сняла его только на берегу. Теперь на мне оставалась одна свадебная рубаха, и ветер с моря продувал её насквозь, будто я и вовсе была голой. Золотые ленты в волосах хлопали меня по щекам. Камни под ногами были ледяными и склизкими, и я старалась ступать на ракушки: они кололи, зато держали.
Отец шёл впереди. На плече у него висела цепь, тяжёлая, ржавая, с железным браслетом на конце. Он нёс её так, как носят дрова, не оглядываясь. Позади, на берегу, стоял весь Скальвик. Я не оборачивалась, но знала, кто где. Ярл Хакон в синем плаще с южной застёжкой. Купец в бобровой шапке рядом с ним. Сольвейг с матерью. Тордис. Бьярни, который пришёл, хотя обещал не приходить.
У каждого был факел. Когда я оглянулась на полпути, берег светился длинной цепочкой огней, будто кто-то обронил ожерелье.
Перед грядой Тордис меня обыскала. Как я и думала, она посмотрела на волосы, на руки, на шею. Поддела пальцем шнурок от молоточка и снова спрятала его, не сказав ни слова. В подол она не полезла. Нож лежал вдоль бедра, и с каждым шагом лезвие холодило кожу сквозь карман.
Хвостовой камень вблизи оказался больше, чем казался с берега. Выше моего роста в два раза, чёрный, шершавый, покрытый мелкими раковинами и бородой водорослей у основания. От него пахло солью, гнилью и чем-то ещё, острым, металлическим, как пахнет воздух перед грозой. Железное кольцо было вбито в камень на высоте моего пояса. Ржавчина на нём лежала толстыми рыжими чешуйками.
Отец остановился у камня и снял цепь с плеча. Пропустил её конец через кольцо, защёлкнул замок. Потом взял меня за левую руку.
Браслет обжёг холодом так, что у меня свело запястье. Отец застегнул его, проверил, не слишком ли туго, и подвигал пальцем, чтобы между железом и кожей осталось место. Руки у него снова не дрожали.
— Отец, подожди.
Он поднял на меня глаза. В темноте они казались чёрными.
— Не бойся воды, — шепнул он, почти не шевеля ртом, будто опасался, что с берега прочтут по губам. — Когда станет нечем дышать, дыши.
— Что ты говоришь?
— Дыши, Ингрид. Не держи в себе. Вдохни море, как воздух. Обещай.
— Ты всё время просишь меня обещать, — голос у меня сорвался. — Хоть раз объясни.
Он взял моё лицо в ладони, как Бьярни в девятую ночь. Только у отца руки были сухими и пахли дёгтем от цепи. Он поцеловал меня в лоб, долго, крепко, и я почувствовала, как его борода царапает мне брови.
— Ты похожа на мать, — выдохнул он. — Не на Ранвейг. На мать.
Потом он отпустил меня и пошёл обратно по гряде. Не оглянулся ни разу. Я смотрела ему в спину, пока он не дошёл до берега и не встал среди огней.
С берега донёсся крик. Кто-то звал меня по имени, громко, надсадно, и я узнала голос Бьярни раньше, чем разобрала слова. Двое хирдманнов ярла схватили его за плечи. Он рвался, и факел в его руке мотался, разбрасывая искры. Потом к нему подошёл его отец, старый Коль, шепнул что-то на ухо, и Бьярни затих. Он стоял, опустив голову, а факел догорал у него в кулаке.
Я подняла скованную руку и помахала ему. Цепь звякнула о камень. Не знаю, увидел ли он.
Потом огни запели.
* * *
Песню невесты я знала с детства. Её поют на каждом жребии, медленно, в один голос, и слова в ней старые, некоторые никто уже не понимает. Про кольцо, которое держит мир. Про хвост во рту. Про деву, которая идёт к жениху в белом. Девять зим назад я пела её вместе со всеми и не могла допеть, потому что плакала. Теперь её пели для меня.
Вода начала возвращаться почти сразу.
Сначала я её не видела, только слышала: тихое шипение вокруг камня, будто кто-то медленно выпускал воздух сквозь зубы. Потом между камнями гряды заблестело. Потом вода коснулась моих пальцев на ногах, и я вскрикнула, так она была холодна.
Я прижалась спиной к камню. Цепь звякнула.
Вода поднималась быстрее, чем я думала. Она обняла щиколотки, потом колени. Подол рубахи намок и потяжелел, облепил ноги. Ноги я перестала чувствовать почти сразу, будто их отрезали. Холод пополз выше, к бёдрам, к животу, и от него внутри всё сжималось в комок.
На берегу пели. Огни отражались в воде длинными дрожащими дорожками.
— Ну? — крикнула я и не узнала собственного голоса. — Где ты? Я пришла. Сама. Как обещала.
Море шипело вокруг камня.
— Ты смотрел на меня! — Я кричала уже в полную силу, и мне было всё равно, что слышат на берегу. — Девять ночей назад ты смотрел на меня из воды! Так выходи! Посмотри мне в лицо!
Вода дошла до пояса. Я сунула правую руку в подол, нащупала карман, вытащила нож. Рукоять скользила в онемевших пальцах. Я сжала её так, что заболели костяшки.
И вот тогда пришёл страх.
Он пришёл не так, как я ждала. Не криком, не слезами. Он пришёл тихо, снизу, вместе с водой, и заполнил меня всю, от онемевших ступней до горла. Я вдруг поняла, что умру. Не когда-нибудь. Сейчас. Через несколько вдохов. Что вода дойдёт до подбородка, потом до рта, потом до глаз, и огни на берегу задрожат сквозь воду, как дрожали для Ранвейг, а потом погаснут совсем.
Я не хотела умирать. Я мечтала убить Змея, плюнуть ему в морду, но сильнее ненависти и злости во мне было одно: жить.
Вода дошла до груди. Молоточек Тора всплыл из-под ворота и закачался на поверхности на своём шнурке. Сердце билось так, что отдавалось в ушах.
— Ранвейг, — позвала я её шёпотом в холодную воду. — Мне страшно.
Вода дошла до шеи. Я запрокинула голову, как она тогда. Над водой осталось одно лицо, и лунный свет бил мне в глаза, и где-то на берегу песня невесты дошла до последнего куплета, того, где дева ложится в море, как на ложе.
Я набрала в грудь столько воздуха, сколько смогла. И вода сомкнулась над моей головой.
* * *
Под водой было темно и тихо.
Песня оборвалась, как обрезанная. Остался только гул в ушах и стук сердца. Холод больше не жёг: он просто был, везде, внутри и снаружи. Я висела у камня на цепи, коса всплыла и колыхалась надо мной, рубаха раздулась белым облаком. Я держала воздух изо всех сил, пока в груди не начало гореть.
«Когда станет нечем дышать, дыши».
Я не могла. Это было против всего, что знает тело. Рыбаки, которые тонут, держат воздух до последнего, а потом вдыхают воду и умирают. Я видела утопленников. Я знала, как это бывает.
Огонь в груди стал невыносимым. Перед глазами поплыли красные пятна. Пальцы на рукояти ножа разжимались сами собой.
И тут что-то коснулось моей ноги.
Не рыба. Не водоросль. Что-то тонкое, мягкое, похожее на волосы, только длиннее и прочнее. Оно скользнуло по щиколотке и обвило икру, потом второе такое же оплело другую ногу. Потом третье легло мне на пояс. Я дёрнулась, и они затянулись туже.
Я опустила глаза. Внизу, в темноте под камнем, слабо светилось. Свет был бледно-зелёным, мертвенным, и в нём я увидела сеть. Огромную, уходящую во все стороны, сплетённую из тысяч тонких светящихся нитей. Она шла ко мне снизу, медленно, широко, как тянут невод с рыбой. Её края уже обнимали мои ноги и бёдра. Ещё немного, и она накроет меня всю.
Цепь звякнула. Браслет на запястье щёлкнул и раскрылся сам собой, будто его отперли изнутри. Сеть потянула меня вниз и в сторону, прочь от камня, в зелёную мерцающую глубину.
Это был не Змей. Я поняла это сразу, всем телом, хотя не знала почему. Змей смотрел на меня жёлтыми глазами, в которых не было голода. А у этого не было глаз. Было только тянущее, бездушное, как у невода, которому всё равно, что в него попало.
Я ударила ножом. Лезвие прошло сквозь нити, как через воду, не разрезав ни одной.
Воздух во мне кончился.
Я вдохнула.
Море хлынуло в рот, в горло, в грудь, ледяное, солёное, тяжёлое. Меня скрутило так, что я выронила нож. Тело билось, выплёвывая воду, и тут же снова втягивало её, потому что ничего другого вокруг не было. Я тонула по-настоящему, и сеть тащила меня вниз, и последнее, что я успела подумать, было: «Отец, ты обманул меня».
И тогда моя коса вспыхнула.
Не огнём. Белым, жарким, нестерпимым светом, который бил из-под волос, оттуда, где отец вплёл свою нить на удачу. Я почувствовала жар на затылке, потом на шее, потом он прокатился по всему телу волной, от макушки до пяток. Там, где светящиеся нити сети касались моих волос, они шипели, чернели и лопались. Одна, другая, десятая. Сеть дёрнулась, как живая, словно ей было больно. Нити на моих ногах ослабли. Я рванулась, и они порвались с тихим звоном, как рвутся струны.
Я была свободна. Я висела в чёрной воде, с полной грудью моря, и свет в моей косе медленно гас.
И вода вокруг меня шевельнулась.
Что-то огромное двигалось рядом. Я не видела его, но чувствовала, как давит вода, как она течёт мимо меня, увлекая за собой, будто мимо проходит целая гора. Потом свет из косы выхватил кусок этой горы, всего на миг, и я увидела чешую. Каждая чешуйка была больше моей ладони, тёмная, с зелёным отливом, гладкая, как полированный камень. Они шли и шли мимо меня, ряд за рядом, без конца.
Потом движение остановилось.
Прямо передо мной в темноте открылся глаз.
Он был жёлтым, светящимся изнутри, с узким чёрным зрачком, и он был так близко, что я могла бы дотронуться до него рукой. Зрачок медленно расширился, будто разглядывая меня. Я видела в нём своё отражение: маленькую белую фигурку с распущенной косой, в облаке рубахи.
Мне больше не было больно. Море в груди перестало жечь. Оно было холодным и спокойным, и я дышала им, медленно, будто всегда так умела.
Глаз моргнул. Тёмное веко опустилось сверху вниз и поднялось снова.
Что-то коснулось меня снизу. Не сеть. Гладкое, прохладное, широкое, как спина кита, только живое и тёплое изнутри, будто под холодной чешуёй горел очаг. Оно поднялось подо мной и приняло меня на себя, бережно, как принимают на руки уснувшего ребёнка. Я лежала на нём, раскинув руки, и чувствовала, как под ладонями медленно перекатываются мышцы, огромные, как холмы. Оно не сжимало меня. Оно держало.

