Институциональный кризис Запада

Хочу подчеркнуть – многообразие претендентов на внушение социальных норм не должно обманывать. Все они не имеют успеха. Люди не доверяют никому из них. По описанным выше причинам, социальные нормы должны быть едиными, унифицированными, понятными для всех.

Эти социальные нормы и формируются, теперь уже стихийно, это

 ориентация на самые понятные выгоды – материальные, денежные, а также телесные (комфорт, удовольствия);

 недоверие к власти и любым источникам информации;

 попытка заменить большинство институтов на контракты, то есть торг по любому вопросу. Современный человек не понимает сложности институтов, а в социальной норме сложных культурных

форм уже нет;

 продолжают действовать и многочисленные разрозненные нормы, насаждаемые из разных источников. Это ведет к разобщению, потере единого языка, социальных связей, устойчивых идентичностей. Человек выбирает нормы по своему вкусу, но это ведет к

десоциализации, в лучшем случае, к окукливанию в локальном

сообществе.

Уже эти новые, стихийные социальные нормы сохраняют свою естественную черту – тотальность. Как уже отмечалось, тотальность не присвоена им властью или политтехнологами. Она следует из свойств коллективного действия, общественного договора и социального научения. Теперь это диктатура примитивных, некультурных социальных норм.

В 21-м веке Запад пришел к ситуации, когда социальные нормы продолжают

программировать сознание и поведение и общества, и элит, по причине

своей естественной тотальности. И при этом сами социальные нормы не программирует никто – это свалка неудачных политических технологий, экстерналий капитализма, постмодернистских экспериментов и прочего мусора.

1.10      ИНСТИТУТЫ КАК МЕТАКОГНИТИВНЫЕ РАМКИ

Метакогнитивными процессами называют «мышление о мышлении», то есть осознание предпосылок и способов мыслительных процессов. Автором метакогнитивной теории считают американского психолога Джона Флавелла.

На русском языке эта тема разработана в книгах Марины Холодной22.

Связь между институтами и паттернами мышления обозначена уже классиками. Торстейн Веблен писал, что «институт – это привычка

мышления, закреплённая в коллективном поведении»52.

Когнитивный уровень мышления – это то что мы осознаем, то что требует осмысления в обычной жизни. Например, мы обдумываем профессиональные вопросы, принимаем экономические решения: сберегать или тратить, арендовать квартиру или взять ипотечный кредит, сменить профессию или повысить квалификацию в рамках имеющейся.

Метакогнитивные рамки – это то, о чем мы обычно не думаем в повседневной жизни, то что как бы «само собой», продумано и установлено учеными, властями и не подлежит сомнению. Это то, что земля круглая, что дважды два равно четыре, это законы физики, экономики и так далее.

Важнейшая роль институтов – соединение повседневной жизни человека с метакогнитивным уровнем. Обычный человек в принципе не может осмыслять метакогнитивные рамки. Теория физики установлена

соответствующими учеными, причем многими поколениями ученых. Обычный человек, даже если бы потратил всю свою жизнь, вряд ли смог бы эту теорию оспорить или что-то к этому добавить. Между тем,

метакогнитивная рамка теории должна присутствовать в жизни человека – этим, собственно, отличаются развитые цивилизованные общества от неразвитых и нецивилизованных. За внесение этих метакогнитивных рамок в повседневную жизнь отвечают институты.

Обычному человеку может быть совершенно не нужна культура, патриотизм или знания. Но к счастью, за это отвечают институты, а не обычный человек.

Многое из того, что мы считаем самим собой разумеющимся, является когда-

то созданной концепцией. Например, концепцию истины связывают с

именем Сократа. Это базовая парадигма науки и рационального знания, но она не является «естественной», не образуется из бытового здравого смысла.

На бытовом уровне истинным сейчас считается то, что человеку комфортно.

52 Veblen, T. (1899). The Theory of the Leisure Class: An Economic Study in the Evolution of Institutions. New York: Macmillan.

Это же можно сказать про концепцию борьбы добра и зла, заложенную в христианстве. Мы в бытовом смысле определяем явления, как истинные или ложные; считаем что-то добром или злом, но все это было бы странно для

язычника, не знакомого с названными концепциями.

П.Г. Щедровицкий отмечает, что концепция личности и свободы воли сформировалась и была институционализирована в римском праве, для того,

чтобы уравнять стороны судебного процесса. Без презумпции равенства граждан и наличия у них свободной воли, гражданский судебный процесс

практически не имел бы смысла. Концепция свободы и равенства всех граждан – это еще более новая концепция эпохи модерна. Все эти заложенные в институты концепции образуют одновременно и метакогнитивные рамки мышления масс и элит.

К основным метакогнитивным рамкам относятся:

 Способы мышления, научные парадигмы;

 Цели и ценности. Мышление нельзя отделить от его целей; однако сами цели часто установлены до мышления, относятся к общественным или личным мотивациям, а не собственно к мыслительным процессам;

 Аксиоматические знания, «само собой разумеющееся» знание,

эвристики;

 Представление      о      том,      какими      областями      незнания      можно пренебречь.

Все обозначенные процессы оказывают большое, а возможно и решающее влияние на индивидуальное и коллективное мышление. При этом,

метакогнитивный уровень мышления редко осознается. По речи политиков и топ-менеджеров можно судить о том, что даже элиты редко осознают метакогнитивные рамки своего поведения53,54.

В речи большинства руководителей и политиков можно наблюдать более высокий уровень культуры, эрудиции и аналитического мышления, чем у среднего пользователя социальных сетей. Но их отношение к своим метакогнитивным рамкам не сильно отличаются от среднего гражданина.

В общем-то иначе и быть не может, потому что в противном случае они бы

перешли на нормы собственных метакогнитивных предпосылок. Тогда их

речь стала бы непонятной для большинства, или отталкивающей, поскольку в ней присутствовало бы явное несоблюдение общих социальных норм.

53 Kashkin, V., & Haladay, D. J. (2024). Automated text analysis methods to identify the individual structure of motivation for sports and a healthy lifestyle. In BIO Web of Conferences (Vol. 120, p. 01044). EDP Sciences.

54 Kashkin, V., & Tian, R. G. (2024). Determining Individual Intelligence Types and Cognitive Styles Using AI-Based Automated Text Analysis. Journal of Information Systems Engineering and Management, 10 (38s).

Метакогнитивные рамки воспринимаются как само собой разумеющиеся, как должное, как не требующие осмысления. В этом и состоит их особое влияние на поведение и мышление – они задают поведение человека и воспринимаются как абсолютно безусловные, не подлежащие не только пересмотру, но даже осознанию.

Только интеллектуалы, готовые провести большую работу, способны к осознанию своих мета-рамок. Это практически невозможно сделать на уровне здравого смысла, поскольку для распознания мета-рамок, ценностей,

эвристик, парадигм – надо в принципе знать существующие парадигмы. А также понимать, какая каша образовалась в последнее время из постмодернистских, политтехнологических экспериментов над ценностями и парадигмами.

Для иллюстрации неосознаваемых метакогнитивных процессов приведем

подробную выдержку из статьи по результатам исследования известного российского (советского) психолога Александра Лурия (1974). Этот материал

подведет нас к пониманию связи институтов, когнитивных и метакогнитивных рамок и социальных норм:

«…Мы избрали местом своей работы отдаленные кишлаки и джайлау Узбекистана и частично горной Киргизии – пишет Лурия -

Испытуемым предлагался ряд цветовых оттенков (или геометрических фигур). Им следовало сначала назвать эти оттенки (фигуры), затем классифицировать их, разбив на любое число групп, отнеся в каждую из групп похожие оценки (фигуры). В специальных опытах делались попытки получить «принудительную» группировку оттенков (фигур). Для этой цели испытуемым давалось задание либо разбить все предлагаемые оттенки (фигуры) на определенное число групп, либо оценить некую группу оттенков (фигур), составленную экспериментатором.

Как показали полученные данные, лишь наиболее культурно развитая группа испытуемых – студентки педагогического техникума называли геометрические фигуры категориальными названиями (круг, треугольник, квадрат и т. п.). Фигуры, изображенные дискретными элементами,

воспринимались ими как те же круги, треугольники, квадраты. Незаконченные фигуры расценивались как «что-то вроде круга», «что-то

вроде треугольника». Конкретные образные обозначения (линейка, метр) встречались лишь в единичных случаях.

Существенно иные результаты были получены у испытуемых других групп. Женщины ичкари (неграмотные крестьяне), как это и можно было предполагать, не дали ни одного категориального (геометрического) обозначения предложенных фигур. Все геометрические фигуры обозначались ими как названия предметов. Так, круг получал названия: тарелка, сито, ведро, часы, месяц; треугольник – тумар (узбекский амулет); квадрат – зеркало, дверь, дом, доска, на которой сушат урюк.

Треугольник, изображенный крестами, трактовался как вышивка крестом,

корзинка, звезды; треугольник, изображенный маленькими полумесяцами, оценивался как золотой тумар или как ногти, какие-то буквы и т.д.

Незаконченный круг никогда не назывался кругом, но почти всегда браслетом или серьгой, а незаконченный треугольник воспринимался как тумар или стремя. Оценка абстрактных геометрических фигур у этой группы

испытуемых носила, таким образом, ярко выраженный конкретный, предметный характер, явно доминировавший над отвлеченно-

геометрическим восприятием формы.

Необразованные респонденты проявили совершенно другой подход к классификации фигур, по сравнению с людьми, которым абстрактные принципы классификации преподавались в школе.

Женщины ичкари, а также в значительной мере и мужчины дехкане воспринимали отдельные геометрические фигуры предметно. Такое предметное восприятие определяло характер классификации фигур. В одну группу собирались фигуры, воспринимавшиеся как одинаковые предметы; иногда группировка производилась по отдельным признакам (например, по цвету или по способу выполнения), т. е. сближались фигуры, которые оказывались сходными либо по своему предметному содержанию, либо по способу их выполнения. Поэтому квадрат (номер 12 на рисунке), оценивавшийся как окно, и длинный прямоугольник (номер 15), рассматривавшийся как линейка, в одну группу не попадали. Испытуемые отказывались их объединять даже после соответствующей наводящей беседы. Наоборот, если две фигуры, например квадрат и усеченный треугольник (номера 12 и 16), воспринимались как рамы («одна – хорошая, другая – покосившаяся»), они легко объединялись в одну группу». Конец цитаты из

статьи Александра Лурия55.

Для современного человека вполне естественно назвать квадрат квадратом, мы делаем это, не задумываясь. Однако это происходит только потому, что

55 Luria, A. R. (1974). On the Historical Development of Cognitive Processes: An Experimental Psychological Study. Science.

Note: this description refers to his expeditions to Central Asia (1931–32), the results of which were published later. Preliminary results were published in 1934 in the journal Psychology. The full results were published in 1974.

мы получили геометрическое образование в школе (то есть институциональное влияние) и знаем, что такое квадрат. Это превращается в нашу метакогнитивную рамку мышления, которая дальше присутствует как само собой, и таких рамок тысячи. Мы не будем в течении жизни задумываться над тем, действительно ли квадрат является квадратным и насколько такая схема правомерна.

Обыгрывая это, российский художник авангардист Каземир Малевич написал картину «Черный квадрат» (1915 год), которая всем известна, как обычный черный квадрат. Ирония состояла в том, что это не геометрически точный квадрат, а при его написании не использовалось черных красок. То есть черный квадрат на самом деле не черный и не квадрат. Черный квадрат Малевича, кроме прочего, это демонстрация условности и приближенности любых наших представлений о реальности, даже таких, которые кажутся самыми очевидными.

Даже то что мы видим «своими глазами» – это достроенная мозгом картина,

на основе участков, выхваченных с помощью движений зрачков. Отсюда

типичные ситуации, когда люди не замечают очевидных, но не укладывающихся в ожидаемую модель признаков. Так же точно работает и мышление – мы не столько воспринимаем информацию как есть, сколько додумываем на основе готовых метакогнитивных моделей.

Даниель Канеман особенно исследовал разницу между быстрым мышлением,

когда решение надо принять быстро и медленным, аналитическим

мышлением. В первом случае используются эвристики, упрощенные и часто ошибочные готовые модели, что ведет к когнитивным искажениям. Во

втором случае человек мыслит более обстоятельно, – но и в этом случае

задействуются, по сути дела, готовые мыслительные модели, но более

высокого уровня. На бытовом уровне это хорошо заметно, когда, например, инженер на все вопросы жизни смотрит с технической точки зрения, экономист во всем вычисляет маржинальные затраты и оптимизирует рациональный выбор и так далее.

Метакогнитивные рамки нашего сознания в основном задаются институтами и социальными нормами. Одно из первых определений институтов, данных

Торстейном Вебленом, касается именно образа мышления: «Институт – это привычный образ мысли, руководствуясь которым живут люди» 56.

В качества примера связи индивидуального интеллекта и социальной нормы, можно привести то, КАК учат человека мыслить. Под образованием может подразумеваться умение прочитать учебник и ответить на вопросы и решить задачи по предложенному алгоритму. А может подразумеваться умение критически мыслить, рассмотреть разные точки зрения, сформулировать свое мнение. В ситуации деградации общественных институтов обучение

56 Veblen, T. (1899). The Theory of the Leisure Class: An Economic Study in the Evolution of Institutions. New York: Macmillan.

критическому и творческому мышлению встречается все реже. Все это слишком трудозатратно, неформализуемо. Гораздо проще и надежнее предложить всем выучить один учебник и ответить на стандартные вопросы теста.

При наличии такой неосознаваемой метакогнитивной рамки, образованный человек так и не начинает мыслить самостоятельно. Обычно при таком подходе не формируется и никакого интереса к знаниям. Но даже если в дальнейшем человек и должен расширять свои знания, обычно он продолжает относиться к ним в жанре «выучил – пересказал своими словами». Поэтому современные специалисты все реже могут самостоятельно

обнаружить связи между источниками знаний или сформулировать сколь-

либо оригинальное собственное мнение.

Следующий тип метакогнитивных рамок – цели и ценности, – тоже задан институтами, а именно современным состоянием культуры, общественной

мысли, общественного договора и политических стратегий.

Аксиоматические, «само собой разумеющиеся» знания, как метакогнитивные рамки, – это результат современных научных парадигм. До Галилея и Коперника разумелось, что земля плоская и стоит на трех китах, а сейчас считается, что земля круглая. В обоих случаях мы полагаемся на научную парадигму и общественный консенсус в этом вопросе, а не перепроверяем собственноручно.

Аксиоматические знания основаны не только на научных парадигмах, но и на том, насколько коммуникация способна обеспечить единство парадигмы для всех членов общества. Альберт Молль отмечал, что современное образование происходит фактически за счет средств массовой

коммуникации. В условиях медийного шума, мусора, «эффекта эхо-камеры»

(то есть подбора источников информации с позиций индивидуального

комфорта) возникает поломка метакогнитивной рамки, связанной с аксиомами.

Мы все чаще встречаемся в повседневной жизни с совершенно абсурдными ситуациями, когда люди перестают руководствоваться здравым смыслом (в нашем понимании). Молодые люди переходят дорогу на красный свет, увлеченно читая свой телефон и не поднимая головы – потому что в их аксиомах не запечатлилась информация о том, что так делать нельзя. Посетители зоопарка норовят сунуть руку в рот хищникам, потому что в мультфильмах они добрые, и тому подобное. Вопиющие нарушения законов и общественных норм все чаще сопровождаются потом вопросом: а что, это нельзя было делать?

В российском сериале «ЮЗЗ» было довольно удачно показано стирание грани между реальностью и компьютерной игрой, в восприятии молодежи. И то что эта неадекватность восприятия ведет к самым унылым и мрачным результатам – убийствам, тюрьме, наркотикам, в общем убогой жизни в состоянии деклассирования и киберпанка.

Само собой разумеющееся незнание – это еще более проблематичная часть метакогнитивного процесса. Обращаться с границами незнания – это сложная задача даже для ученых и профессиональных аналитиков. Наше рациональное знание о мире в принципе неполное. При принятии решений всегда есть риск, связанный с тем, что мы пренебрегли важными факторами

из-за того, что наша модель познания их «не видит».

Для обычных людей эти границы допустимого незнания определяются институтами. Собственно говоря, для обычного человека практически все происходящее – это одно сплошное незнание. Это обусловлено современными профессиональными специализациями, отсутствием чтения и интереса к интеллектуальному и целостному пониманию происходящего.

В связи с этим возрастает роль «другого», кого-то, кто знает все целиком и

отвечает за все вместе. Обычно подразумевается, что это руководство, элиты,

в особенности политическое руководство.

Менеджеры действительно отвечают за синтез специализаций, в силу профессиональных обязанностей. Но это не означает, что они преодолевают проблему незнания. Управляющий так же не понимает основную часть происходящего, и не понимает границ этого незнания. И так же надеется, что

возможно, это понимает кто-то другой.

Отсюда замечательная метафора черного лебедя, которая является заявлением от лица элит: мы не понимаем, почему все так происходит, и не понимаем, почему мы этого не понимаем.

В этом в значительной степени причина резкого падения стратегического уровня управления, замена стратегии на малые тактические, ситуативные шаги. Стратегия невозможна в ситуации, когда неясна картина в целом.

В замечательном рассказе Роберта Шекли «Миссия Квидака» некий инопланетный жук деятельно пытается захватить мир. Он мыслит только в практическом ключе: как именно расширить свою экспансию. Так и современные политические элиты Запада – они деятельно пытаются реализовать алгоритмы в своем сознании, не задаваясь вопросом, что это за алгоритмы и кто их написал.

Институты, которые формируют метакогнитивные рамки, в настоящее время в основном не управляются, развиваются стихийно. Эта проблема даже не осознана в полной мере, поскольку западным политическим элитам присуще самолюбование. По официальной версии, дальновидные, аналитичные и наполненные демократическими ценностями руководители все знают и все понимают. И только происки тоталитарных режимов, а также черные лебеди, мешают воплощению их стратегий.

На самом деле эти западные руководители не осознают собственных метакогнитивных рамок. И в особенности того, что рамки эти заданы институтами, а многие институты поломаны и двигаются в неизвестном направлении.

1.11      ПРОТИВОРЕЧИЯ ФУНКЦИЙ ИНСТИТУТОВ

В первой части мы подробно рассмотрели разные функции институтов. Исполнение институтами одновременно разных функций складывается исторически, естественным образом.

На уровне самых базовых и универсальных функций институтов мы можем видеть, что функции часто плохо сочетаются и противоречат друг другу.

Так, институты чаще всего определяют как «набор норм и правил», подчеркивая их алгоритмическую природу – но в реальности институт это

всегда живая социотехническая система, социальный организм, что

отмечается социологами еще со времен Герберта Спенсера. Живая

социальная система не может не создавать противоречий с алгоритмами. Известные нам в жизни ситуации коррупции, «заболачивания», бюрократизации институтов – это преобладание собственных законов живой социальной системы над институциональными алгоритмами.

Институты оформляют общественный договор и одновременно выполняют дисциплинарную функцию. Это противоречие не укладывается в голове у избирателей – они выбирают себе хорошее начальство не для того, чтобы начальство их наказывало. Но начальство их наказывает, дрессирует и моделирует их поведение. Хитрость состоит не в том, что начальство обвело избирателей вокруг пальца, и под личиной демократического избранника спрятало сталинские усы. Парадокс в том, что это противоречие неизбежно заложено в самих функциях институтов. Выборы необходимы, потому что представительная демократия поддерживает и перезагружает общественный договор. Но и дисциплинарная функция власти необходима, потому что цивилизованное общество – это не договор вольных землевладельцев в прериях. Это обязанность каждого члена общества играть по сложным правилам цивилизованных институтов.

Эту проблему отмечал Джеймс Бьюкенен, автор теории общественного выбора, как «парадокс подчиненного»57. Человек воспринимает себя

одновременно и участником процесса управления государством, и субъектом, которого принуждают соблюдать нормы поведения, которые он, возможно, и не выбирал.

57 Buchanan, J. M. (1975). The Limits of Liberty: Between Anarchy and Leviathan. Chicago: University of Chicago Press.

Противоречия функций денег

Рассмотрим      сложности      сочетания      разных      функций      в      рамках      одного института на примере такого института, как деньги.

Из экономической теории мы знаем, что деньги несут в себе несколько разных функций:

 Средство обращения – обеспечение обмена товаров и услуг;

 Средство платежа – кредитная функция денег, распределение платежей во времени;

 Мера      стоимости      –      сигнальная      система,      помогающая

экономическим      субъектам      принимать      рациональные      решения;

благодаря этому ресурсы распределяются в экономике оптимальным образом, происходит рационирование;

 Средство сбережения и накопления.

На практике денежно-кредитная политика может также служить как инструмент модернизации и как инструмент решения социально-

экономических задач в стране. Так, «количественное смягчение» помогает сглаживанию кризисных социально-экономических явлений в США и ЕС.

Принудительная продажа валютной выручки, предоставление долгосрочного

дешевого кредита местным производителям, занижение обменного курса национальной валюты являются обычно денежно-кредитными механизмами

модернизации экономик в развивающихся странах.

Кейнсианское стимулирование спроса, за счет искусственного расширения денежного предложения – это давно известный инструмент сглаживания экономических циклов.

Можно заметить, что уже на уровне базовых функций денег возникают противоречия. Функция денег как средства обращения в некоторые периоды противоречит функции денег как средства сбережения стоимости. Обсуждаемая в экономике предельная норма сбережения и потребления, необходимость стимулировать потребительскую активность отражает как раз это противоречие. Деньги, например, золотые или просто надежная валюта могут выглядеть как очень привлекательный инструмент сбережения. Но тогда они изымаются из обращения, и это вызывает дефляцию. Искусственное «вкачивание» денег в обращение ведет к обесценению денег, использованных для сбережения и дискредитации их в этой роли.

Известный денежный эксперимент со свободными деньгами, фрайгельд, проведенный Сильвио Гезеллем в 1930-е годы в Австрии, предлагал

фактически облагать налогом слишком долгое хранение денег, то есть вынуждать к потреблению. На самом деле это не требует специальных условий, поскольку обычная инфляция и так облагает таким налогом держателей денег, особенно если инфляция превышает ставки по депозитам и облигациям.

Эффективные фондовые рынки обеспечивают высокую точность ценовой сигнальной системы и, таким образом, рационирования ресурсов в

экономике. Торгуются и активы, и валюты. Однако, изменение цены валюты, в сущности, входит в противоречие с функцией валюты, как средства