Институциональный кризис Запада

Василий Кашкин

Институциональный кризис Запада

ВВЕДЕНИЕ. О ЧЕМ ЭТА КНИГА

США и ЕС переживают очевидные трудности. Уровень жизни среднего класса стагнирует на уровне 1980-х гг. Значительно снизилась доля этих

экономик в мировом ВВП и продолжает снижаться. Слабо растет экспорт за пределы собственных торговых зон, его доля в мировой торговле снижается.

Постепенно утрачивается влияние и авторитет в мировой политике. Нарастают социальные проблемы – прежде всего, плохо контролируемая миграция, демографические проблемы и кризис семьи, массовая наркомания.

Даже близкий к нулю рост ВВП после 2007 года в основном имитируется за

счет количественных смягчений, то есть увеличения государственного долга. Без этих вливаний, и некоторых статистических оптимизаций, по-видимому, имели бы место отрицательные показатели динамики ВВП1.

Все эти проблемы не находят объяснения в рамках западного интеллектуального мейнстрима. Сложившаяся ситуация противоречит классическим западным моделям, таким как модель экономического роста Солоу.

Действительно, современный Запад в избытке располагает всеми ключевыми факторами экономического роста: земля, природные ресурсы, хорошо образованные трудящиеся, накопленный капитал, платежеспособный спрос населения, автоматизированные рабочие места, передовые инновации и так далее. Экономика Запада не истощена военными расходами, там не происходят масштабные стихийные бедствия.

Приводят довод насчет участия Запада в глобальной экономике, которая, по законам совершенной конкуренции, требует унификации уровня цен, прибыли и зарплат. Но это объяснение экономических проблем представляется неубедительным, поскольку участие США и ЕС в глобальной экономике (экспорт или импорт) составляет менее 10% их ВВП.

Ответ достаточно очевиден – и мы видим этот ответ каждый день в новостях о западной политике. Это падение качества макроуправления.

При всей очевидности, тема деградации управления довольно редко обсуждается интеллектуалами в США и ЕС. Во-первых, это эффект «голого

короля». Никому из авторитетных интеллектуалов не выгодно первым назвать вещи своими именами, когда за это можно поплатиться должностью и другими привилегиями. Нам это хорошо известно по позднесоветскому периоду: «все недовольны, но все голосуют «за».

1 Williams, J. (2024, June 10). Alternate Gross Domestic Product Chart. Shadow Government Statistics. https://www.shadowstats.com/alternate_data/gross-domestic-product-charts

Во-вторых, современные экономические модели действительно составлены

таким образом, что в них систематически недооценивается роль управления.

Это не черта только западных исследований рыночной экономики – точно то же можно сказать и про марксистский социалистический дискурс. Описания управления, как самостоятельного фактора экономического и социального развития, он не предлагал. Управление понимается марксистами, как производная функция от правильной расстановки классовых сил и надлежащего распределения капитала. То же самое и на Западе – считается, что управление как бы вырастает само, если включена невидимая рука рынка, права собственности и демократия.

В среде социально-политических ученых на Западе произошло

самовнушение насчет всемогущества демократии, открытого общества и его

инклюзивных институтов. Апогей этого самолюбования ассоциируют с

названием работы Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории и последний человек»2. Впрочем, и сейчас нобелевские премии продолжают

вознаграждать тех, кто уверовал во всепобеждающую силу западных инклюзивных институтов. В самом этом самовнушении содержится ловушка.

Хотя нет сомнений в преимуществах инклюзивных институтов и открытого общества, но не объясняется, кто стоит за этими эффективными институтами, кто их делает такими эффективными. Предлагается презумпция

того, что эти институты способны к самоисправлению и самоулучшению. И

это ошибка.

Неужели демократия обеспечивает эффективность институтов и управления? Обычно именно так это и понимается в западной литературе – но это не выдерживает никакой критики. Заказчиком сложного продукта не может выступать тот, кто даже близко не понимает этой сложности. Если заказчик не понимает сути, то любые внешние маркеры и метрики легко фальсифицировать. Это и делается с помощью политики спектакля или манипуляций с денежной массой.

Демократия действительно защищает интересы избирателей, то есть не

позволяет капиталистическим элитам их грабить и навязывать право силы. Демократия обеспечивает какую-то справедливость распределения между

разными социальными слоями, помогает защищать интересы нижних классов. Демократия помогает защищать права человека.

Но качество управления – нет, демократия не об этом. Благотворное воздействие демократии на управление держится на старинной и неизвестно на чем основанной аксиоме времен Вольтера и Руссо. Эта аксиома либерализма гласит, что человек благ и ангельски чист, если только его освободить от различных тоталитарных оков. На самом деле мы хорошо знаем, что бывает с обществами, освобожденными от государства и других оков. Они переходят к примитивной, клановой самоорганизации. Находят

2 Fukuyama, F. (1992). The End of History and the Last Man. The Free Press, New York.

себе вождя, выстраивают первобытные принципы управления, по принципу

«сильный бьет слабых». И устраивают такой тоталитаризм и нетерпимость к

слабым, который никому и не снился в рамках государства. Это постоянно происходит на наших глазах – когда самоорганизованные народные силы

побеждают в Сирии или Ливии, они первым делом устраивают грабежи и погромы, или даже геноцид мирного населения. И продолжают самоорганизовываться в виде банд и неофеодальных кланов, таких как структуры ИГИЛ.

Поэтому сама предпосылка о том, что граждане выбирают лучших – очень спорна. Адольфа Гитлера выбрали на демократических выборах, и Эрих Фромм подробно рассматривал эту системную проблему в работе «Бегство от

свободы»3.

Но даже если предположить, что граждане способны выбирать лучших, даже тогда, это лучшие на бытовом уровне понимания простого человека. Это замечательные спортсмены, эстрадные певцы, актеры и комики. Из которых сейчас и составлена практически вся западная политика спектакля. Может быть, это даже добрые детские врачи и экологические энтузиасты. Во всяком случае, к качеству управления на макроуровне все это не имеет никакого отношения.

Другой потенциальный регулятор качества управления, самый распространённый в рыночной экономике, – это конкуренция. Но концепция конкуренции мало применима к государственной власти и макроуправлению. Государственные институты по своей природе монополистичны. Концепцию международной конкуренции, как фактора управления, можно применить только к странам небольшого размера, активно конкурирующим на мировом рынке и управляемым как корпорация.

Но экономика США и ЕС построена на внутреннем спросе, который формирует более 90% ВВП. Поэтому все внимание властей сосредоточено на внутреннем рынке и внутренней политике. А внутри своих стран государственная власть является естественной монополией. Разделение ветвей власти это попытка имитировать дробление монополий – но по своей природе ветви государственной власти скорее сотрудничают, чем конкурируют. В отличие от бизнеса, суд никогда не поглотит парламент, а Техас вряд ли примет в свой состав штат Вермонт. А без этого разговор о конкуренции ветвей и уровней власти остается красивой метафорой.

Получается, что на вопрос об источнике качества управления на государственном, макроуровне, в современной научной литературе практически нет внятного ответа. А между тем, это самый верхний уровень управления – и именно он задает ту институциональную среду, в которой действуют корпорации. Именно этот уровень макроуправления отвечает за

3 Fromm, E. (1941). Escape From Freedom. Avon Books.

функционирование демократии, рыночной экономики и других инклюзивных институтов.

По моему мнению, качество менеджмента на государственном и макроуровне обусловлено институтами. Всей совокупностью ключевых институтов, включая образование, культуру, науку, степень модернизации общества и технологий, экономику и технику.

Институты – это большой сложный корабль, ковчег, в котором плывут народы и государства. От нас зависит то, каким мы создадим этот корабль и в каком состоянии будем его поддерживать. А от корабля зависит то, переживет ли он бури и дойдет ли до цели.

Из иерархического 20-го века мы перешли в реальность преимущественно

сетевых, самоорганизующихся институтов. Институты в наше время

становятся главным нервом истории, ключом к пониманию происходящего. Даже сохранившиеся иерархические институты и модели управления встроены в более широкие сетевые взаимосвязи и являются их частью.

Институты это и субъект, и объект управления одновременно. Люди создают институты, а институты моделируют поведение людей – в том числе элит.

Процесс отношений людей и институтов, в том числе элит и институтов, недооценивается и в значительной степени вышел из-под контроля. Поэтому

совокупность отрицательных экстерналий, институциональных ловушек приобрела лавинообразный характер на Западе в последние десятилетия.

В этой книге я попытаюсь, по крайней мере, рационально объяснить эту ситуацию.

Несмотря на кажущийся абсурд многих политических и общественных событий на Западе, институциональный ракурс дает нам вполне рациональный способ понимания происходящего. Западные институционалисты, к сожалению, не вносят такой ясности, поскольку находятся под диктатом устаревших догм – то есть сами детерминированы кризисными институтами.

Главная цель моей книги – поговорить об институциональных методах понимания современных перемен, кризисов и перспектив развития Запада.

Западные институты – это передовые институты модернизации, долгое время демонстрировавшие всему миру образцы просвещения и прогресса. Эти наиболее развитые, по сравнению с остальным миром, институты оказались сейчас и наиболее обширным полем для изучения их поломок, рассогласований, экстерналий и ловушек.

Говоря про западные институты, я, конечно, имею ввиду не только институты, действующие в самих США и ЕС. Речь идет также и о скопированных другими странами западных институтах. Это копирование длительное время служило успешной моделью догоняющего развития для второго и третьего мира.

Сегодня же страны догоняющего развития пребывают в недоумении, поскольку институты Запада явно пришли в тупик – и не ясно, надо ли это

копировать или уже нет. Тем более, что альтернативные варианты

модернизации вырабатываются самими развивающимися странами (прежде

всего, странами БРИКС) пока очень осторожно и точечно.

Используя термин «институциональный кризис Запада», я далек от популярного в российском дискурсе перечисления бесконечных ошибок Запада, обличения загнивающего капитализма и предсказания мирового суперкризиса. Термин «институциональный кризис» используется в своем буквальном значении – кризис ключевых институтов, а не кризис Запада в целом. Помимо институтов, есть еще население, территория, экономика, технологии и накопленный капитал. США и ЕС остаются важнейшими центрами силы в мире, как в экономическом, так и в инновационном и человеческом аспектах.

Многие из обсуждаемых мной институциональных ловушек и эффектов уже назывались другими авторами, – и я ссылаюсь на этих авторов. Другие

описанные здесь институциональные ловушки и эффекты практически не встречаются в известных работах, хотя я не могу однозначно претендовать на их изобретение.

Авторским можно считать понятие интерналий, предложенное в четвертой части – негативных эффектов, порождаемых институтом и обращенных на сам институт. Эффект междисциплинарных и межинституциональных

экстерналий, институты-матрешки, институциональные ловушки бумеранга и

голого короля, ложные социальные нормы также не встречались мне ранее в

литературе. Авторской также является изложенная в конце книге концепция Инстомутантов и Метамутантов – устойчивых институциональных и

социальных форм, возникших как связка нескольких институциональных экстерналий и кризисных явлений.

В первой части книги приведен полный список функций институтов и показано, что эти функции вступают в противоречие между собой. Это обуславливает проблему рассогласований и кризисов как имманентную проблему институтов, а не только как результат ошибочных решений или плохого управления.

Почти не обсуждалась до сих пор роль институтов как метакогнитивных рамок сознания. Эта тема рассмотрена в первой части, и далее я возвращаюсь к ней постоянно в дальнейших главах. Метакогнитивный аспект я считаю одним из самых важных и недооцененных в области институциональных проблем и связанных с этим когнитивных и психологических последствий для общества.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга стала возможной, прежде всего, благодаря моей бабушке Александре Георгиевне – советскому учителю.

Я также выражаю благодарность моим родителям Виктору Петровичу и Елене Юрьевне Кашкиным.

Я благодарен моему другу и учителю, создателю русско-немецкой школьной

программы доктору Петеру Гёбелю – настоящему человеку мира. Доктор

Гебель показывает нам всем, как быть человеком Возрождения в наше смутное время.

Я особенно благодарен моему научному руководителю Борису Абрамовичу Райзбергу, доктору экономических и технических наук. Он заботился о своих студентах и аспирантах и был человеком с большой буквы, невзирая на все кризисы и трудности, которые ему пришлось пережить.

Я благодарен Ольге Михайловне Дудиной, доценту кафедры социологии Финансового университета при Правительстве РФ и моему научному руководителю на старших курсах. Ольга Михайловна на всю жизнь привила мне любовь к социологии, а без этой составляющей невозможна целостная политическая экономия.

И наконец, я благодарен писателю Надиру Александровичу Сафиеву, редактору журнала «Вокруг Света», который первым признал и опубликовал мои статьи и рассказы.

ОБ АВТОРЕ

Дорогие читатели!

Позвольте рассказать пару слов о себе. Меня зовут Василий Кашкин, я преподаватель, исследователь и одновременно – практикующий специалист в области мировой экономики и финансов.

Я работаю      в      области      международных      исследований      и      практической экономики уже более 20 лет. Мои научные публикации вы можете найти в

базах РИНЦ, Scopus и Google Scholar. С полными текстами моих научных публикаций за последние годы можно ознакомиться на портале Academia.edu

Я работал      в      качестве      корпоративного      руководителя,      преподавателя      в университетах и как бизнес-консультант, и в развитых, и в развивающихся

странах.

В последние годы я занимаюсь консалтингом в области международного бизнеса – экономическими исследованиями, инвестиционными и маркетинговыми стратегиями, выходом компаний на зарубежные рынки. В рамках этого направления я специализируюсь в основном на Китае и Юго-Восточной Азии. Мой сайт www.kashkin.com.cn/ru/

МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЙ МЕТОД ИССЛЕДОВАНИЯ

В последние годы науки об обществе и экономике столкнулись с настоящим бедствием – растущей специализацией авторов и научных школ.

Экономисты видят все строго с позиций экономики, социологи – с позиций социологии, политологи – с позиций политологии и так далее. Несмотря на регулярно провозглашаемую значимость междисциплинарных методов, на практике таких крупных исследований почти не видно.

Многие авторы слишком зажаты в своем национальном дискурсе. Американцы проецируют на весь мир американское представление о жизни, да и российские авторы грешат этим же, но с российской спецификой.

Многие проблемы современного научного понимания мира обусловлены этой утратой единства социальных наук. Экономисты искренне «не видят» экстерналий или убытков, если они описываются языком социологии или психологии, и не отражены буквально в отчете о прибылях и убытках. Психологи, в свою очередь, могут беспомощно искать источники проблем в межличностных отношениях, тогда как многие личные проблемы порождены объективными и обезличенными социальными закономерностями.

Выдающиеся труды экономистов прошлого, таких как Адам Смит, Давид

Рикардо, Карл Маркс, основаны на политэкономическом, целостном подходе к обществу, политике и экономике. По мере роста специализаций наук в 20-м веке, эта целостность была в значительной степени утрачена. И только в

последние десятилетия междисциплинарные исследования заново приобретают важную роль в социальной науке.

Углубление специализаций разных социальных наук в 20-м веке, с одной стороны, было совершенно закономерным и необходимым – оно отражало и

рост разнообразия экономики и общества, и рост возможностей самих наук.

Но одновременно возникли трудности синтеза социальных наук. Каждая социальная наука выработала свой язык и методологию.

Возникла проблема междисциплинарных экстерналий (этот феномен я обсуждаю подробнее дальше). Каждая дисциплина как бы сбрасывает на другие те негативные эффекты, которых не видно в рамках методов самой этой дисциплины. Такова, например, концепция рационального человека,

«хомо экономикус», принятая как удобная модель в экономической теории (см., например, Франк, учебник Микроэкономика4). Эта удобная и оправданная для экономического моделирования конструкция, между тем,

4 Frank, R. H., & Cartwright, E. (2010). Microeconomics and behavior. New York: McGraw-Hill.

грубо игнорирует представление о человеке, сформированное социологией, философией и психологией. И следовательно, будучи примененной на практике, порождает негативные экстерналии на уровне общественных

отношений и психологии личности.

В этом контексте возник даже термин «экономический империализм» -

обозначающий попытку экономистов объяснить все общественные сферы с

позиций предельной полезности, рационального экономического выбора, то есть языком своей науки. Впрочем, современный политический популизм – это тот же самый подход со стороны политологии – игнорирование экономики ради внедрения политических технологий, обоснованных с идеологической и политической точки зрения.

Не остаются в стороне и интернет-психологи, имеющие миллионы

подписчиков. Они не знакомы с экономикой или социологией, и объясняют

все в жизни через призму межличностных отношений.

Институциональный подход на сегодняшний день является фактически основным методом, который обеспечивает синтез социальных наук. И тем самым возрождает политэкономию на новом уровне. Институциональный подход является признанным методом для большинства социальных наук: социологии, политологии, права, социальной философии и экономики.

Понятие социальных институтов появилось в 19-м веке (Огюст Конт,

Герберт Спенсер). Значение институтов затем осмысляли крупнейшие

социальные ученые, такие как Карл Маркс, Эмиль Дюркгейм, Макс Вебер и Торстейн Веблен.

Во второй половине 20-го века сформировалась институциональная

экономика как самостоятельная дисциплина. На основе концепции

социальных институтов начала происходить интеграция экономики, социологии и политологии.

Знаковым в этом смысле можно считать вручение Нобелевских премий по экономике институционалистам Рональду Коузу в 1991 году, затем Дугласу Норту и Роберту Фогелю в 1993 году.

В 2009 году нобелевскую премию получили Элинор Остром и Оливер Ульямсон за исследования коллективной организации и управления общественными благами. В 2024 году нобелевскую премию по экономике получили неоинституционалисты Д.Аджемоглу, С.Джонсон, Д.Робинсон за доказательства влияния институтов на благосостояние и экономическое развитие.

Надо отметить также особую роль работ Джеймса Бьюкенена, автора теории общественного выбора – нобелевского лауреата 1986 г., внесшего

значительный вклад в развитие междисциплинарных методов социальных наук. Работы другого нобелевского лауреата, Фридриха Хайека, также посвящены в значительной степени связи институтов, общества и экономики и фактически являются междисциплинарными.

Российские экономисты внесли значительный вклад в развитие институциональных методов. Прежде всего, это профессор Александр Александрович Аузан, автор ряда знаковых работ по институциональной экономике на русском языке. Тему институциональных ловушек рассмотрели в своих работах Владимир Александрович Мау и Виктор Меерович Полтерович.

Междисциплинарными, объединяющими разные дисциплины социальных наук можно считать и работы по поведенческой экономике. Это направление также получает все большее официальное признание. Нобелевские лауреаты в области поведенческой экономики это Герберт Саймон (процесс принятия решений, концепция ограниченной рациональности), 1978 г., Гэри Беккер (1992 г., концепция человеческого капитала), Дэниель Канеман и Вернон Смит (2002 г.) – психологические и когнитивные механизмы принятия экономических решений, Ричард Талер (2017 г., развитие теории ограниченной рациональности).

Нельзя не признать значение современной социологии, социальной философии, когнитивной науки, теории систем, менеджмента и других социальных наук. Но именно экономика является на сегодняшний день основным сводным способом описания деятельности общества. Поэтому центральная роль институциональной экономики как новой целостной науки об обществе не случайна.

ИНСТИТУТЫ, ЭКСТЕРНАЛИИ И СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОСИСТЕМА

Институты – это важнейший регулятор общества и экономики, в сущности, основа цивилизации. Но институты далеко не всегда являются инструментом, который можно произвольно создать и внедрить в целях управления. Институты – это гораздо более сложное явление. Они несут в себе и коллективный исторический опыт, и формируют метакогнитивные рамки сознания, и рационализируют нерациональные человеческие мотивации. Институты могут быть спроектированными, но могут быть и стихийными; они могут трансформироваться совсем не так, как виделось проектировщикам.

Институты одновременно представляют собой и инструменты управления (дисциплинарное общество), и социальную норму, и общественный договор, и историческое знание, и метакогнитивные рамки сознания. У институтов нет одного источника. Пришли ли они из истории (естественные институты, по Дугласу Норту), или созданы недавно и целенаправленно просвещенной властью (например, законы), они проходят сложный процесс вживления в реальное общество, в реальные практики управления, адаптации к актуальным вызовам. И поэтому всегда становятся не тем, чем были в истории раньше и не тем, чем они виделись проектировщикам.

Институты поддерживаются человеческой энергией, волей, и в этом смысле они являются живыми социальными организмами. Институты конкурируют друг с другом, развиваются, адаптируются ко времени, порождают экстерналии и саморазрушительные эффекты.

За последнее столетие на Западе создано больше институциональных форм, чем за всю предыдущую историю. В основном они создавались по необходимости, в уверенности, что институты – это удобные инструменты модернизации, управления, решения конкретных задач. Сложная социальная природа институтов игнорировалась, поскольку они помогали решать конкретные задачи здесь и сейчас.

В итоге, в 21-м веке мы оказались в ловушке слишком бурного институционального творчества 20-го века. Институты порождают ловушки,

экстерналии, многие из которых не могут исправиться сами собой. Тем более, что институциональные эксперименты продолжаются. Современную

ситуацию можно фактически охарактеризовать как проблему социальной экологии. Под лозунгами коммунизма или либерализма с одинаковым рвением борющиеся стороны достаточно небрежно относились к социальной экосистеме, легко жертвуя ей во имя своих высоких целей.

Эти проблемы описаны в ряде знаковых книг: в «Одномерном человеке» Маркузе5, «Глобальном человейнике» Александра Зиновьева6, «Текучей современности» Зигмунта Баумана7.

В результате разрушения социальной экосистемы общество становится похожим на пустыню после экологической катастрофы. Это атомизированное общество, без полноценных смыслов и ориентиров. Происходит утрата человеческой идентичности, управление и элиты дезориентированы. Все это результаты, на мой взгляд, длительного игнорирования негативных экстерналий институциональных реформ и экспериментов.

В литературной и кинофантастике популярен жанр антиутопического киберпанка. Это сюжеты жизни общества после ядерной войны, на обломках более развитой технологической цивилизации. Обычно в этих произведениях подчеркивается несоответствие между высокими технологиями и примитивными формами социальной организации. Российские писатели фантасты Аркадий и Борис Стругацкие написали