Институциональный кризис Запада

Долговая пирамида безусловно рухнет и экономики США и ЕС придется

приводить в сбалансированное состояние на более низком уровне реальных доходов. Однако, это еще не решит проблемы выпущенного из бутылки

джина массовой инфантильности. При сетевой организации большинства современных институтов, не понятно, кто возьмет на себя задачи дисциплинирования общества, даже если власть этого захочет. Иерархические крупные корпорации охватывают не более 20% трудящихся в Европе и США. Сетевые же институты не могут решать задачи дисциплинирования, так как это системная задача воспитания, насаждения

единых социальных норм, длительного моделирования трудового поведения. А сетевые институты разобщены, каждый затрагивает какой-то один аспект

жизни общества.

Именно это, а не экономические проблемы, обещает Европе и США довольно неприятное социальное будущее, все более похожее на антиутопии о киберпанке.

В этой главе мы затронули важнейшее противоречие современности. Это необходимость сочетать дисциплинарную функцию институтов и их открытый, инклюзивный характер.

Дисциплинарная функция, вместе с естественным монополистическим положением государственной власти, с очень высокой вероятностью порождает авторитарные и тоталитарные формы управления. Нам хорошо известно из истории многих стран, например, Германии и Италии после первой мировой войны, что общество само начинает требовать «твердой руки». Цивилизованное общество хорошо чувствует дефицит дисциплины, порядка на макроуровне и требует его вернуть.

Но где тут грань перехода от дисциплины к авторитаризму? Либералы середины 20-го века, такие как Фридрих Хайек, требовали всячески

уменьшить роль государства, видя в его институтах неизбежный потенциал авторитаризма. И это было реализовано через серию либеральных реформ в Европе и США, а затем и в России. Но этот отказ от государственного регулирования привел к появлению перманентного хаоса, современного социального киберпанка, жидкого общества. И теперь это не совместимо со сложными технологиями и конкурентоспособностью на мировом рынке.

Необходимо искать инструменты, которые сохранят дисциплинирующую, цивилизующую роль институтов, и вместе с тем защитят их открытый, инклюзивный характер. В институты модерна должна быть встроена защита от превращения их в тоталитарные, закрытые институты. Как показал опыт последних десятилетий, демократии и разделения ветвей власти для этого недостаточно.

1.8      ИНСТИТУТЫ КАК СОЦИАЛЬНОЕ НАУЧЕНИЕ

Теорию социального научения связывают с именем Альберта Бандуры, опубликовавшего одноименную книгу в 1969 году43 и в дальнейшем,

развивавшем теорию вместе с последователями. Основная идея состоит в том, что люди обучаются через копирование поведения других людей. Это давно и хорошо известно в педагогике. В частности, Антон Макаренко в

«Книге для родителей»44 обращал внимание на то, что дети следуют не воспитательным указаниям родителей, а копируют их поведение, как есть.

Таким образом, общение между людьми выполняет как минимум две разные задачи. Одна задача – это передача информации, в том числе через формальное обучение. Другая задача общения – это взаимная настройка и копирование.

Первая задача, формальная передача информации, связана с интеллектом в обычном понимании (абстрактный, словесно-логический, и так далее).

Вторая задача связана с эмоциональным или социальным интеллектом. Эмоциональный или социальный интеллект, строго говоря, не является интеллектом в традиционном смысле. Он не является разумом в философском смысле, поскольку эмоциональное понимание и групповые формы поведения высоко развиты и у многих животных. Тогда как разумом обычно называют те особенности, которые как раз отличают людей от животных.

Хотя номинально при общении люди делятся информацией, в особенности в процессе образования, в действительности роль информации в моделировании поведения невелика. Основная функция общения – копирование поведения, распределение ролей, настройка на «одну волну».

Фактически, роль информации в общении растет по мере роста уровня образования. Чем выше образование, тем больше человек воспринимает информацию, а не выполняет только социальное копирование или эмоциональную подстройку.

Поэтому, в частности, после удаленной работы во время эпидемии Ковид большинство компаний вынуждены были вернуть сотрудников в офисы, хотя

43 Bandura, A. (1969). Social-learning theory of identificatory processes. In D. A. Goslin (Ed.), Handbook of socialization theory and research (pp. 213-262). Rand McNally & Company.

Bandura, A. (1969). Principles of Behavior Modification. New York: Holt, Rinehart & Winston.

44 Makarenko A.S., Makarenko G.S. (1937). Book for parents. Moscow-Leningrad: Artistic Literature.

это не очень комфортно сотрудникам и дорого для самих компаний. Удаленная работа позволяла обмениваться информацией, однако выяснилось, что реальной коммуникации, слаживания при этом не происходит. Это связано как раз с тем, что основная роль общения – социальное копирование, внушение, а не передача информации. Социальное научение осуществляется при помощи эмоциональных сигналов, то есть так называемого эмоционального интеллекта.

Успешно работают удаленно только компании когнитивных отраслей, где высоко образованные профессионалы привыкли обучаться через информацию, а не через социальное копирование. Еще можно отметить компании, имеющие, наоборот, очень простые для исполнителей и точно формализованные процессы. В этом случае почти не нужно научение. Это относится к таксистам, курьерам и т.п.

Тема эмоционального интеллекта и группового поведения подробно изучена социальными биологами. Социальные биологи изучают коллективное поведение животных, например, обезьян, и выявляют много черт и паттернов их поведения, слишком похожих на человеческое групповое поведение. Эта тема рассмотрена, например, в книге Марка Эрлса «Стадо. Как изменить

массовое поведение, используя энергию подлинной человеческой природы»45. Этой же теме посвящена известная книга Элиотта Аронсона

«Общественное животное»46.

Приведу пример того, как две функции – передача информации и

взаимонастройка      на      уровне      эмоциональных      сигналов      сосуществуют      на практике. Когда вы пытаетесь объяснить сколь-либо сложную информацию

представителю молодого поколения, например, 20+ лет, этот представитель обычно молчаливо кивает и соглашается, с умным видом. Пзже выясняется,

что он не понял и не запомнил вообще ничего из того, о чем вы говорили. Однако, этот молодой человек в каком-то смысле понимал – в смысле

настройки на одну волну и распределения социальных ролей. Понимал, что в данном вопросе присутствует некая сложность; что вы берете на себя роль авторитета в этом вопросе; и ему проще и выгоднее будет с этой вашей ролью согласиться.

Эту модель понимания, состоящую из эклектичных обрывков информации и социального копирования Абраам Молль назвал мозаичной культурой. В книге «Социодинамика культуры» он пишет, что «знания складываются из разрозненных обрывков, связанных простыми, чисто случайными отношениями близости по времени усвоения, по созвучию или ассоциации идей. Эти обрывки не образуют структуры, но они обладают силой сцепления, которая не хуже старых логических связей придает «экрану

45 Earls, M. (2009). Herd: how to change mass behaviour by harnessing our true nature. John Wiley & Sons.

46 Elliot, A. (1972). The Social Animal. San Francisco: W.H. Freeman & Company.

знаний» определенную плотность, компактность, не меньшую, чем у

«тканеобразного» экрана гуманитарного образования»47.

Чем более образованы люди, тем больше информации они могут воспринять и интерпретировать. Но большинство людей не обладают высоким уровнем знаний. Даже хорошо образованные люди в наше время – это чаще всего узкие специалисты, то есть не владеют знаниями в большинстве других дисциплин. Поэтому роль социального научения только возрастает, невзирая на, казалось бы, избытки доступной информации в медиа и интернете.

Отсюда возникает особая роль такого института, как социальные нормы,

поскольку именно они регулируют процессы социального научения.

Поскольку институты – это именно правила игры, формальные и неформальные, очевидно, что правила должны быть одинаковыми для всех. Например, законы Российской Федерации подробно записаны в десятке кодексов, каждый по тысяче страниц, и еще в бесчисленном множестве нормативных актов и регламентов. Разумеется, граждане не читали даже

тысячной доли этих норм, – хотя вроде бы эти нормы регулируют всю нашу

повседневную жизнь, общественный договор и правила игры. Даже

профессиональные юристы сегодня хорошо знают только свою основную отрасль права, тогда как этих отраслей десятки.

Как      же      передать      одинаковые      правила      всем      членам      общества,      если информация не является доминирующим способом передачи правил игры?

Способ один – через общие для всех социальные нормы.

47 Moles, A. A. (1967). Sociodynamics of Culture (in the original: Sociodynamique de la Culture). Paris : Mouton.

1.9      ИНСТИТУТЫ КАК СОЦИАЛЬНЫЕ НОРМЫ

Институционалисты выделяют формальные институты – это законы и другие официальные и писанные нормы. И неформальные институты – неписанные устойчивые правила, «понятия», common law.

На практике же, для большинства населения, и формальные, и неформальные институты понимаются в той мере, в которой они выражены через «понятия», common law.

Понятия это и есть адаптация писанных законов и сложившихся практик, то есть всех институтов вместе, на уровень социального научения. Понятия передаются через копирование поведения, а не через интеллектуальный образовательный процесс. Поэтому самый необразованный и безграмотный крестьянин в Африке или уголовник в России знает правила своего социального слоя, хотя мог никогда ничему не учиться.

Социальные нормы – это и исполняемые обществом на практике правила, и способ передачи знаний об институтах, путем взаимного копирования, социального научения.

Очевидно, что социальные нормы как способ обучения имеет очень ограниченные возможности. Возникает упрощение социальных норм – до уровня понятного всем, и до уровня, пригодного к копированию без понимания содержания. Поэтому, в частности, массовая мода и другие вкусы и нормы поведения равняются скорее на низкий, а не на средний уровень. Подобным образом, учитель вынужден ориентироваться на самых слабых учеников в классе.

Как уже отмечалось, это обусловлено единством социальной нормы для всех. Правила игры не могут исключить обширные нижние классы. В этом состоит важнейшая социальная проблема неравенства. При обширных бедных классах, все общество вынуждено ориентироваться на социальные нормы неблагополучных слоев населения. У нас еще недавно вся страна с

упоением пела песни уголовников – это и есть перенос социальных норм нижних классов на всех. В Юго-Восточной Азии дворцы богатых людей

соседствуют с лачугами бедняков. Но отгородившись забором, богачи не решают для себя и своих детей проблемы заразных болезней, преступности и наркомании. Конечно, богатые социальные страты в такой ситуации стараются по возможности замкнуться в своей среде, но полностью сделать это невозможно. Пересечение социальных норм неизбежно возникает.

Поэтому формирование массового, преобладающего среднего класса, действительно, было благотворным социальным явлением на Западе. Он

распространил социальные нормы благополучного, зажиточного мещанства на все общество. В России, к счастью, мы во многом идем тем социальным

путем, который Европа и США проходили в 1950-80-е гг. И мы можем

наблюдать, как с ростом среднего класса поведение по всей стране в среднем стало благодушным, не агрессивным. Тогда как еще недавно, в 1990-е и 00-е

гг. бытовая агрессия была преобладающей нормой.

Часто тотальность социальных норм приписывают коллективизму, отсутствию демократии, авторитаризму. На самом деле тотальность социальных норм – это их естественное свойство, обусловленное задачей социального научения и координации в рамках единых для всех правил игры.

Социальные нормы тотальны и при авторитарных режимах, и при демократии. Большинство социальных норм, против которых восставали

гуманисты 19-го века – это социальные нормы общины, а не правила,

насажденные властью.

Дуглас Норт описывает пример Александра Гамильтона, одного из отцов-основателей США, который был вызван на дуэль. Гамильтон понимал, что

дуэль – это предрассудок и пережиток феодальной эпохи, и что просвещенный человек не должен себя подвергать такому риску. Тем не менее, он не мог отказаться от дуэли, поскольку это означало бы позор в рамках своей социальной страты (аристократии). На этой дуэли он был убит.

В 20-м веке в культуре уделено большое внимание диктатуре буржуазных социальных норм. Это, в частности, вся тема «одноэтажной Америки» -

тоталитарная мещанская добропорядочность, не терпящая отклонений от нормы.

В 19-м веке такой же тотальной в США и Европе была религиозная мораль, регулирующая правила бытового поведения – запрет на алкоголь, добрачные

связи, требование соблюдения церковных ритуалов и т.п. Все это тоже поддерживалась самими общинами.

В наше время в США жители одноэтажных улиц обязаны поддерживать стандарты внешнего облика дома и палисадника, убирать мусор – иначе получают значительные штрафы. Это саморегуляция общины, а не государственное принуждение. Аналогичным образом саморегулируются многие бизнесы в рамках отраслевых объединений, вступление в которые носит как бы добровольный характер (но невступление делает ведение бизнеса практически невозможным в этой отрасли).

Диктатура социальной нормы связана и с необходимостью обеспечить единое коллективное действие. Оптимизация, модернизация достигаются именно в процессе слаженного действия масс. Это коллективное действие не обязательно должно быть организовано иерархически – оно может быть организовано и сетевыми институтами, например, рыночной экономики. Но так или иначе, общество должно принять одни правила игры и двигаться в одном направлении. Или мы строим коммунизм, или капитализм. Если половина общества строит капитализм, а другая половина ведет против него

перманентную революцию, по Троцкому, – то возникает эффект «лебедя, рака и щуки». Что-то подобное и происходит сейчас в США и Европе.

Осуждаемая современными марксистами диктатура потребительского капитализма служит не только интересам капитала. Это и общественный договор о способе организации производства и потребления. Пошлая мода, реклама, навязчивые потребительские стандарты, – это способ обеспечить масштабы конвейерного производства. Которые, в свою очередь, удешевляют товары и дают нам всем рабочие места с хорошей зарплатой. Большинство протестов против этой модели носят инфантильный характер: оставьте все плюсы, но уберите все минусы этой системы. Такого быть не может – и поэтому социальная норма подавляет эти протесты. Если вы хотите дальше получать американскую зарплату, то вы будете покупать третий автомобиль, брать вечную ипотеку на ненужный дом с бассейном, то есть исполнять правила игры.

Либералы, сторонники открытого общества, постоянно указывали на недостатки этих подавляющих социальных норм – даже если они насаждались самим же обществом, а не государством. Но, по существу, они не смогли предложить никаких рецептов для этой проблемы. Любимый рецепт либералов – уменьшить роль государства и усилить демократию. Однако, диктатура мещанских норм – это как раз демократический, рыночный, самоорганизованный процесс.

Общественный договор мог бы быть более диверсифицированным, гибким, если бы люди больше пользовались информацией и знанием, чем социальным копированием. Но большинство людей не способны понимать сложную информацию. А в наше время, с утратой практики регулярного чтения текстов, это неспособное к освоению знаний большинство стало стремительно приближаться к 99% населения. Работа со знаниями

превратилась в узкую специализацию тех, кому за это платят на основном рабочем месте. В этих условиях, тем более, нормы передаются через

социальное копирование, а не через сложные информационные конструкции. И поэтому современная социальная организация приобретает все более примитивные формы.

Значение социальной нормы и научения настолько велики, что они инкорпорируются в тело человека. Это концепция габитуса, разработанная

французским социологом Пьером Бурдье48. Будучи встроенными в тело,

социальные нормы формируют устойчивые модели поведения, эмоции,

влияют на высшие психические функции.

В исторические эпохи сословий разница в теле была очевидна. Этим антропологическим отличиям посвящено множество научных исследований.

Господа выглядят как утонченные аристократы, – они стройны, имеют тонкие

48 Bourdieu, P. (1977). Outline of a Theory of Practice. Cambridge University Press.

черты лица, тонкие кости, длинные пальцы. Крестьяне приземистые, ширококостные, с грубыми чертами лица.

Там, где сословия сохранились до сих пор – например, в Индии, некоторых странах Юго-Восточной Азии, эти отличия явно заметны и сейчас. В

современной южной Азии до сих пор заметна наследственная дистрофия у сельских жителей, как следствие голодавших поколений. А господа и сейчас

выглядят, как господа, как будто с фотографий 19-го века.

Мы и в России легко можем определить по силуэту – идет ли это духовно богатая барышня с высшим образованием или продавщица из магазина Красное и Белое.

Габитус подчеркивает тот факт, что социальные модели передаются путем

физического копирования, на телесном и эмоциональном уровне. Это дополнительно объясняет силу «эффекта колеи» – институциональной

ловушки инерции. Дворяне ведут себя как дворяне, даже когда дворянство уже отменено и высокие нравы уже не соответствуют времени – об этом

великие романы Булгакова «Белая гвардия» и «Бег». Рабочие и служащие продолжали работать в 1990-е гг. и при невыплатах зарплат, и при явном

разграблении предприятий новыми собственниками – потому что так еще были настроены советские люди и социальные нормы.

Уже в 19-м веке власть осознавала дисциплинирующую и подчиняющую

силу социальной нормы, поэтому вступала в прочный союз с церковью и поддерживала другие нормы и обычаи. В 20-м веке это переросло в

конструирование социальной нормы.

Именно в этом состоит, в частности, феномен массовой лояльности населения фашизму, готовности умирать за вождя и за явно губительную, черную идеологию. Эта лояльность достигалась именно за счет формирования социальной нормы, нормальности фашизма. Пропаганда это лишь часть поддержания социальной нормы. Все объяснения нацистских преступников впоследствии сводились именно к этому: человек просто делал свою работу, в рамках инструкций, общественного одобрения, в общем, как все.

Фашисты вообще себя считали моральными людьми, немецкое общество в

1930-40-е годы в целом было мещанско-добропорядочным. Это хорошо

показано, например, в романах Генриха Белля, который сам прошел вторую мировую войну в вермахте.

Эта проблема приобрела широкую известность, благодаря книге Ханны Арендт «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме»49, посвященной судебному

процессу над высокопоставленным нацистским преступником Адольфом Эйхманом. Эйхман, один из ключевых организаторов геноцида евреев, Холокоста, вел себя как заурядный бюрократ, скучный обыватель, «винтик системы».

49 Arendt, H. (1963). Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. Viking Press.

Не надо думать, что с победой над фашизмом общество преодолело конструирование властью социальных норм. Наоборот, этот способ вдохновил политтехнологов и власти во всем мире, и на Западе особенно. Начались изощренные манипуляции сознанием. Эта тема подробно описана

в большой книге С.Г. Кара-Мурзы «Манипуляции сознанием» 50.

К счастью, как и в случае с фашизмом, большинство таких мрачных и античеловеческих технологий имеют тенденцию уничтожать себя сами, то есть пилить сук, на котором сидят. Немецкий фашизм в значительной степени сам способствовал своему разрушению, поскольку его античеловеческая идеология выпустила джина взаимной ненависти, войны всех против всех. Характерно, что на жизнь Гитлера было совершено более

20 покушений. Социальная динамика фашистской элиты, разгорание взаимной ненависти, показана в фильме «Гибель богов» Висконси.

Технологии манипуляций сознанием, в пределе, могли создать мир «1984»51 -

о чем Оруэлл и предупреждал еще в 1940-е годы, после войны. Но эти

технологии быстро уперлись в проблему конкуренции между собой.

Социальная норма как средство манипуляции обществом удобна, только пока она тотальна.

Когда сотни политтехнологов насаждают разные социальные нормы, а

наперегонки с ними за влияние на сознание борются еще рекламщики, возникает информационно-смысловой мусор, дезориентация, отторжение,

но не манипуляция массовым поведением.

В этом и состоит феномен социальных норм 21-го века – они существенно испорчены многочисленными политическими и рекламными

вмешательствами. Каждое из этих вмешательств не достигает своей цели взять под контроль формирование общей социальной нормы, но мешает сформировать рациональные и полезные нормы.

Распад медийного пространства на тысячи мелких аудиторий, эффект эхо-

камеры – это попытки взять под контроль хотя бы небольшую аудиторию.

Но претендентов на такой контроль слишком много, и никакого тотального внушения не получается.

В британском сериале «Черное зеркало» показаны примеры манипуляции массовым поведением через информационные воздействия. Такие

манипуляции срабатывают, как точечная провокация, обычно негативного,

разрушительного характера. Все это было реализовано и на практике – в ходе

цветных революций в ближневосточном регионе, для разжигания национальной или религиозной ненависти в других регионах. Запускались реалистичные видео ролики, показывавшие будто бы убийства невинных мусульман / индуистов / национальных меньшинств. И в ответ на тщательно распространенный фейк начинались уже настоящие массовые погромы.

50 Kara-Murza, S. G. (2000). Manipulation of consciousness. Algorithm.

51 Orwell, G. (1949). Nineteen Eighty-Four. London: Secker & Warburg.

Такие методы работают – но они работают только как красная тряпка для быка – чтобы сделать гадость, разжечь конфликт. Макроуправлением это

назвать нельзя. Управление подразумевает моделирование созидательных массовых усилий. А злобные интриги все-таки остаются очень

второстепенной, хотя и неотъемлемой частью управления. В реальной жизни, может быть, и приятно нагадить всем соседям, но обычно это игра

типа проиграть-проиграть. Плохо в итоге станет всем. Разворачивание такой игры убедительно показано Джорджем Мартиным в «Игре престолов», особенно на примере Серсеи Ланнистер и Мизинца. Игра «обмани и

обворуй» хороша, только пока богатые соседи численно преобладают над ворами, и пока они еще не достаточно озлобились, чтобы начать воров вешать. Обычно такая игра заканчивается довольно быстро и с самыми плачевными результатами для воров.

Использование прежней репутации для обмана и хищничества довольно быстро вскрывается окружающими. Так произошло и с применяемыми западными властями технологиями манипуляции сознанием. В результате произошла дискредитация, обесценение социальных норм, в результате их конструирования и использования для манипуляций.

В свою очередь, эта дискредитация социальных норм лишила западные элиты инструментов управления массами. Как говорит в том же романе «Игра престолов» Варис, «власть – это обман, тень на стене. Властью обладает тот, кто убеждает в ней остальных».

Дискредитация политтехнологами сложных смыслов, ценностей вызвала падение социального саморегулирования на уровень самых простых

ориентиров, таких как личная выгода, комфорт. По-видимому, современный

культ денег и комфорта – это не только результат идеологии

потребительского капитализма. Это еще и вынужденная реакция общества на разрушение более сложных социальных и культурных норм.

Когда сложные измерения, метрики и символы все приватизированы политическими и рекламными технологами, и продаются с каким-то

скрытым обманом внутри, среднему человеку остается доверять только своим самым базовым интересам. Личное чувство комфорта и количество денег в кошельке не обманет. Так возникают новые стихийные социальные нормы –

часто гораздо более примитивные и вульгарные, чем в 20-м веке.