Институциональный кризис Запада

института продумана неким вышестоящим разумом, управляющим центром.

На самом деле наличие или отсутствие такого управляющего центра зависит от успехов модернизации. Если общество и элиты смогли модернизировать институты, то в них возникнет единый, наиболее интеллектуальный управляющий центр. Если модернизация не выполнена или рычаги управления деградировали, то институты все равно будут функционировать. Но в этом случае они будут самоорганизовываться как муравейник, как живой суперорганизм.

В таком организме тоже есть и интеллект, и воля, но на гораздо более архаичном уровне. Условно говоря, отдельные банды варваров, не организованные в единую армию, тоже способны сопротивляться, и тоже

осознают коллективный интерес по защите своих земель. В 1990-е нашу страну спасло от развала падение на архаичные, но все-таки коллективные и

осознающие свои интересы уровни социальной самоорганизации. Эти уровни были выражены слоганами «он брат мой…, а ты не брат мне…», «это наша корова, и мы ее доим» и «кто Россию обидит – тот трех дней не проживет».

В определенные исторические периоды институты так или иначе выходят из-

под контроля управляющих. Или сама управляющая элита деградирует и не

справляется со сложностью институтов. Или институты становятся неадекватны времени, а на их модернизацию уже не хватает сил. Или в институтах накапливаются ошибки и рассогласования. Так или иначе, управляющие утрачивают контроль над институтами.

И в этой ситуации институты не исчезают, а начинают действовать самостоятельно, как живой суперорганизм. Или, точнее, частично живой киборг, поскольку институты – это социотехническая система. Этот организм мыслит, распределяет роли, защищает свои интересы, оптимизирует свое существование.

Поэты и писатели иногда предчувствуют и выражают литературным языком те явления, которые уже присутствуют в нашей жизни, но не получили еще рационального описание. Ощущение главенства институтов над человеком

выражено в романах Франца Кафки – ощущение не злой воли тирана или диктатора, а загадочной для человека воли социотехнических систем. Это ощущение больше всего характерно для смены эпох, когда организованное управление исчезает, и институты переходят к саморегулированию. Кафка писал свои романы по итогам слома старого порядка после первой мировой войны.

В похожую эпоху развала старой системы, русский поэт Александр Башлачев написал стихотворение, описывающее предчувствие управляющей, но не управляемой людьми роли институтов. Приведу выдержки из этого стихотворения, поскольку не так уж много стихов посвящено институтам:

Этот город скользит и меняет названья. Этот адрес давно кто-то тщательно стер.

Этой улицы нет, а на ней нету зданья,

Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

Он отлит в ледяную, нейтральную форму. Он тугая пружина. Он нем и суров.

Генеральный хозяин тотального шторма Гонит пыль по фарватеру красных ковров.

Он печатает шаг, как чеканят монеты. Он обходит дозором свой архипелаг. Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах Вызывает волнение мертвых бумаг.

…

Абсолютный Вахтер – ни Адольф, ни Иосиф, – Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.

Абсолютный Вахтер – лишь стерильная схема, Боевой механизм, постовое звено.

Хаос солнечных дней ночь приводит в систему Под названьем… да, впрочем, не все ли равно.

Ведь этот город скользит и меняет названья, Этот адрес давно кто-то тщательно стер.

Этой улицы нет, а на ней нету зданья,

Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер. Александр Башлачев, 1985 год.

1.5      ИНСТИТУТЫ РАЦИОНАЛИЗИРУЮТ МОТИВАЦИИ

Используя философский стиль, можно сказать, что важное противоречие нашего времени, это противоречие между рациональной природой мышления и нерациональной природой мотиваций.

Рациональное мышление, логика, методы научного познания – это способы обращения с информацией. Это способ взаимодействия с реальностью, характерный для цивилизованного человека.

На основе такого мышления возникает и рациональное поведение, рациональный человек. Сами же внешние объекты природы не могут считаться рациональными или нерациональными, они просто даны, как есть.

Мотивации присущи человеку, прежде всего, как живому существу. Психологи часто описывают мотивации в терминах подсознания или бессознательного. Говоря проще, бессознательное это и есть живая, биологическая часть человека, то есть само тело и бытие. Психологи совершенно правы в том, что бессознательное управляет девятью десятыми мотивов и поведения, а сознание – лишь десятой долей.

Сознание – это недавняя инновация для большинства людей. Еще 150 лет назад более 90% населения в России было безграмотным. Романы

Достоевского, характеризующие расцвет литературы в 19-м веке, выходили тиражом в 3 тыс. экземпляров. Таково было реальное число читателей сколь-

либо сложной литературы. В 1870 году самый тиражный литературный журнал Российской империи «Нива» набрал 9 тыс. подписчиков.

Даже если говорить не о высоких формах сознания, таких как образование и чтение, а о бытовой смекалке, рациональной рефлексии – то и эта часть сознания совсем недавнее достижение. Сейчас представляется разумеющимся, что каждый человек себе на уме, и везде ищет возможности больше заработать и выгоднее потратить. Но и эта модель поведения сформировалась лишь в последние века, в ходе модернизации. Исследователь европейской модернизации Ян де Фрис разбирает это подробно в книге «Революция трудолюбия: потребительское поведение и

экономика домохозяйств с 1650 года до наших дней»24.

Российские исследователи быта крестьян в 19-м веке отмечают, что

крестьянам, при очень скудных условиях жизни, была одновременно

24 Vries, J. D. (2008). The Industrious Revolution: Consumer Behavior and the Household Economy, 1650 to the Present. Cambridge University Press.

присуща лень и демотивация. Это же, на самом деле, можно наблюдать в деревнях и до сих пор. Саморефлексия, усилия по рационализации и капитализации своего времени – это результаты модернизации, а не естественное человеческое состояние.

Культура и мораль Европы 19-го века – это довольно тоталитарное

подавление естественных, биологических потребностей человека.

Сознательный, культурный, религиозный человек как бы вообще не должен таких потребность иметь, должен был их изжить. Это порождало и многочисленные бытовые жестокости, и повсеместное двуличие моральных,

воспитанных людей. Все это подробно описано в великой литературе 19-го – начала 20-го века – Бальзаком, Толстым, Гюго, Цвейгом, Диккенсом и так

далее.

Именно на этом фоне возникает революционный протест гуманистов против такой лживой морали. В Германии это, прежде всего, Фридрих Ницше, в России Лев Толстой. Революционную роль Зигмунда Фрейда нельзя понимать вне этого контекста. Фрейд заговорил о либидо в эпоху, когда такие темы считались недопустимыми в приличном обществе.

Последователи Фрейда в 20-м веке легитимировали понятия

бессознательного, подсознания, либидо. Вместо вытеснения естественных человеческих желаний и мотиваций, психология научилась признавать их и

рационализировать. Тем не менее, проблема осталась на системном уровне. Трудно рационализировать то, что по своей природе рациональным не является.

Уже во второй половине 20-го века Герберт Маркузе в своих работах

указывал на то, что человеку естественным образом присуща спонтанность.

Тогда как для прогресса и цивилизации требуется методичность и дисциплина.

Мотивация к спонтанности очень сильна. В русской литературе это описано в образе Мцыри, который не рад стабильной жизни в стенах монастыря и хочет вырваться на волю, даже если воля продлится один день. Фрейд описывал это как мотив Танатоса, мотив смерти, существующий одновременно с любовью к жизни, мотивом Эроса.

Эта же тема представлена Хемингуэем в рассказе «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера» – да и вообще это лейтмотив всего творчества Хемингуэя.

Противопоставление живого человека и мертвых социальных норм в наше время удачно показано в художественном сериале «Во все тяжкие» и в

фильме «Красота по-американски».

Маркузе был одним из идеологов революции 1968-го года – произошедших

в      Европе      студенческих      волнений      под      лозунгами      либерализации,      с требованием «секс, наркотики, рок-н-ролл». Эта революция, как и многие

последовавшие затем в других странах цветные революции под похожими лозунгами, добилась своих целей. Студенты получили либерализацию, секс,

наркотики      и      рок-н-ролл.      Аналогичное      отторжение      институтов      сегодня

представлено квадроберами (люди, имитирующие зверей). И это было предсказано Стругацкими еще в 1980-е гг., в романе «Отягощенные злом или

40 лет спустя»25 – что опять же указывает на системный характер этого

социального явления.

Очень трудно в рамках институтов рационализировать мотивации, которые, в пределе, требуют отменить все институты модерна. И убежать на волю, в

пампасы, даже если жизнь там продлится, как у Мцыри, один день.

Это не метафора, поскольку мы видим на практике, что некоторые цветные революции достигли успехов в отмене государства – чего они и требовали. И

теперь общества Ирака, Ливии или Сирии живут без государства – в

состоянии жестокой антиутопии, киберпанка. Это же можно сказать про массовое сообщество наркоманов, составляющее более 10% населения в США, около 40 млн. человек. Эти люди тоже в индивидуальном порядке

отказались от рационального сознания в пользу спонтанности.

Важнейшая причина политического и управленческого кризиса Запада состоит в том, что западный либерализм слишком долго заигрывал с этими мотивами. В политическом смысле, это дешево и надежно мобилизует сторонников – как предложить детям смотреть мультфильмы вместо того, чтобы делать уроки.

Но когда это длится десятилетия, население де-цивилизуется, и управлять им

становится все труднее. В этом основная причина бегства производства в

Китай и Мексику, а не только в вопросах себестоимости.

Как же все-таки институты рационализируют изначально нерациональные мотивации?

По существу, есть несколько способов:

Институты учат людей рационально мыслить. Поэтому всеобщее школьное образование бесплатно в большинстве стран мира. Без этого

нельзя даже начать модернизацию.

Сублимация мотивов, воплощение в рациональной форме. Культура и сложные организационные формы предлагают множество вариантов

сублимации базовых инстинктов в сложные формы. Вместо желания дать по морде, предлагается посещать секцию бокса. Вместо желания секса

предлагается ритуал ухаживаний и так далее.

Институты предлагают рациональные алгоритмы. Что бы ни задумал

современный городской человек, поработать или потратить, или даже

провести свободное время, он почти всегда попадет в невидимую сетку рациональных институтов. Придя в магазин, он сможет выбрать из предложенного набора продуктов, причем за него продуманы и метрические, и символические критерии этого выбора. Покупатель может соотнести в своей голове цену и престижность бренда. Но и цена – это заданная

25 Strugatsky, A., Strugatsky, B. (1988). Burdened with Evil, or Forty Years Later. Neva, No. 10–12.

институтами метрическая система, и брэнд – это заданная институтами символическая система координат.

Рациональны      онлайн-банки,      социальные      сети,      онлайн      знакомства,

компьютерные      игры,      отдых      на      курорте      –      все      это      продуманные      и прописанные кем-то алгоритмы, по которым предлагается проследовать

потребителю.

Институты рационализируют поведение на коллективном, а не только на индивидуальном уровне. Например, у вас возникло желание покрасить кота в розовый цвет. Казалось бы, в этом желании нет ничего рационального, как ни посмотри, и поэтому рационализировать его сложно. Однако институты рыночной экономики успешно рационализируют. Вы можете заплатить деньги и получить такую услугу. С этих денег будут заплачены зарплаты и налоги. На налоги будут куплены школьные учебники. В самом желании нет ничего рационального – и это касается большинства желаний.

Однако вам предлагается проделать рациональный путь, – передать свои

деньги      в      те      части      экономики,      где      они      будут      использованы      более

рационально.

Рационализация на уровне макропроцессов, больших чисел широко используется в риск-менеджменте, страховании, управлении кредитными портфелями, бизнес- и макропланировании. Банк, например, управляет

рисками кредитного портфеля не только на уровне каждого заемщика, но и распределяя риск-премию на всех заемщиков.

Вся рыночная экономика – это такая страховочная сетка. Каждая нерациональная или ошибающаяся компания будет поглощена, и рынок в итоге рационирует распределение ресурсов.

Нерациональное поведение наказуемо. В случае Мцыри, то есть за

рамками институтов, нерациональное поведение наказуемо быстро и

жестоко. В рамках институтов наказания осуществляются более мягко и постепенно – и это позволяет исправлять, моделировать поведение.

Например, если вы будете увлекаться сугубо нерациональной тратой денег – покупать товары не по средствам, брать кредиты и так далее – то вы станете банкротом. То есть, на макроуровне, ваши средства перейдут к рациональным участникам рынка, а нерациональный участник выбывает из игры.

Приведенное выше подробное рассмотрение того, как именно институты рационализируют поведение людей, подводит нас к важным выводам. Дело не только в том, что институты рационализируют поведение. Важно и то,

как именно они это делают.

Для 20-го и более ранних веков модерна характерны были, прежде всего,

первый, второй и третий способы. То есть в основном делалась ставка на

понимание человеком того, что он делает, на обучение рациональному мышлению и поведению. Это было необходимо, поскольку рациональные

алгоритмы самих институтов (например, предприятий, организаций) были не настолько совершенны, чтобы моделировать всю деятельность человека. Требовалось понимание процессов, даже рядовыми участниками. От человека требовалась готовность диагностировать ошибки в зоне своей ответственности, и исправить вручную.

В 21-м веке на Западе ставка сделана на модели 3,4 и 5. Человек попадает

будто бы в совершенные институциональные алгоритмы, которые

моделируют каждый его шаг и вздох. Минимальное отклонение наказуемо, и человек быстро обучается вести себя как робот – исполнять в точности то,

что требуется, и не делать, и тем более не думать ничего лишнего. Отсюда американская пластмассовая улыбка: это человек, максимально

уподобившийся машине. Причем институты теперь моделируют каждую минуту человеческого времени – не только работу, но и потребление, и социальное общение, и отдых.

Ошибки наказуемы, но не сильно. В рамках парадигмы 4 (рационализация на коллективном уровне), институты предлагают коллективную страховочную сетку. Это открывает простор для социального паразитизма, и в целом не учит человека действовать рационально, а переносит риски на коллективный уровень. И паразитизм, и риски оплачиваются за счет имеющихся пока избытков благосостояния. Эта управленческая парадигма даже в среднесрочной перспективе несостоятельна и уже сейчас порождает коллапс управления на Западе.

Эту парадигму можно назвать схемой Великого инквизитора Ф.М. Достоевского (роман «Братья Карамазовы»26). Есть управляемая масса

«счастливых как дети» и глупых как овцы людей. И есть управляющий субъект, группа инквизиторов, познавших все истины и управляющих всеми, говоря современным языком, через цифровые алгоритмы и искусственный интеллект.

Эта схема преподносится как фашистский замысел западных элит – хотя скорее она сложилась в рамках естественного (и уже неуправляемого) развития западной модернизации. В действительности, это работать не

может. Во-первых, не ясен в такой ситуации генезис этих великих

инквизиторов, как социальной группы. Человек не может жить в обществе и

быть от него свободным, как говорил Ленин. Из сообщества овец будут рождаться элиты в виде более шелковистых овец, но не волки-инквизиторы.

Этих элитных овец мы и видим в новостях ВВС о западной политике каждый день. Это не волки и не инквизиторы. А физическое самовоспроизводство малой группы умных и волевых людей еще не изобретено.

Германский фашизм рухнул, прежде всего, потому что мещанскому большинству не нужны были такие элиты. Эти элиты возникли из старой

26 Dostoevsky, F. M. (2016). The Brothers Karamazov. Aegitas.

военной аристократии и были закалены первой мировой войной, но системно европейское общество такие элиты уже не производило.

На корпоративном уровне в западных и транснациональных корпорациях часто пытаются серьезно внедрять парадигму главенства бизнес-процессов

над людьми и традиционным менеджментом. Это преподносится в виде автоматизации, каких-то модных методов сетецентрического управления в

бизнесе и т.д.

Я это наблюдал в самых разных компаниях, и почти всегда это ведет к развалу управления. На практике управление ведется старыми методами, обычного иерархического менеджмента, но со множеством неудобств и рассогласований, порожденных этими претензиями на сетевые методы и

господство бизнес-процессов над людьми.

Я начинал работать в конце 1990-х годов, в России и в Германии, и застал

еще старый доцифровой менеджмент. На мой взгляд, он был явно лучше,

чем нынешний. Парадигма ответственности каждого сотрудника за свои процессы и каждого начальника за свое подразделение работает. А парадигма идеальных процессов, безликого Абсолютного вахтера, перед которым нет ни старших, ни младших, – это звучит помпезно и пугающе, но главное, не работает.

Отсюда же и опережающие успехи китайского и японского менеджмента, которые сохранили преимущественно традиционные методы.

Я не выступаю против автоматизации бизнеса, наоборот, сам этим занимаюсь на практике. Но автоматизация должна занимать подчиненное положение по отношению к традиционным иерархическим моделям человеческого управления. Пока на практике работает только это.

Внедрение новых институтов ведет к естественному «атрофированию» старых институтов. В отношении институтов действует такой же принцип короткого одеяла, пушки или масло, как и в экономике. Институты так же точно конкурируют за ресурс человеческого времени, за материальные и управленческие ресурсы.

Если сделана ставка на рационализацию способами 3, 4 и 5, то рационализация мышления, умения сублимации поведения через культуру и сложные формы поведения – атрофируются естественным образом. Это мы и наблюдаем на практике. Поведение среднего человека стало гораздо более некультурным, примитивным. Человеку не надо сублимировать инстинкты – он может пойти и купить исполнение своих желаний. Ему не надо понимать, что он делает на работе и каков контекст – достаточно исполнять инструкцию.

Парадокс «ограниченной рациональности» состоит в том, что ограничена она в основном институтами, а институты обычно тоже рациональны, но по-

своему. Ограниченная рациональность – это рациональность повара на корабле, как если бы он не знал, что находится на корабле. Суп способствует

продвижению корабля по курсу, но повару известны только проблемы супа, но никак не общий контекст.

Не так давно крестьянин, фермер и аристократ, лендлорд, решали одинаковые задачи управления угодьями и скотом, только в разных масштабах. Их представление о рациональности во многом совпадали. Всем нужна была хорошая погода, безопасность, рабы и рынок сбыта.

Сегодня узкие специалисты часто не имеют представления о том, частью какого целого является их работа.

Современный человек выглядит рациональным, поскольку институты моделируют каждый его шаг – но часто не понимает смысла этой рациональности. Так, некоторые попугаи умеют довольно точно воспроизводить человеческую речь, не понимая ее смысла. Как провидчески сказал Ницше, – и до сих пор во многих из вас осталось больше от обезьяны, чем в некоторых из обезьян.

Возникает иллюзия рационального человека, который на самом деле является дрессированным человеком. Замечу, что тут нет обвинительного пафоса в адрес капитализма или элит. Человек сам охотно передал себя в руки дрессировщиков, поскольку усилия по развитию индивидуального сознания – чтение, образование, культура – слишком обременительны. Уровень благосостояния западных людей и россиян, в том числе, вполне позволяет им оплатить развитие собственной личности.

Само включение мышления – это уже трудный процесс, а когда оно не развито, тем более трудный. Эту тему подробно разобрал нобелевский

лауреат Даниель Канеман в книге «Быстрое и медленное мышление»27.

Современный человек научился преимущественно не включать мышление на работе, так как достаточно исполнять стандартные инструкции. А во время отдыха и потребления – тем более предаваться биологической спонтанности.

Между тем, мышление, как и любой человеческий навык, атрофируется, если его не практиковать. Сама организация бизнес- и институциональных

процессов в наше время часто не требует практики мышления, а только выполнения понятных алгоритмов. Это и делает весь процесс похожим на дрессировку. Но добровольно, в свободное время, люди тоже мышлением не интересуются. В итоге, возникает массовый человек, у которого последний опыт мышления был в школе – да и тот уже подзабылся.

Здесь возникает институциональная ловушка. Дрессированный человек является продуктом институтов, но сам их порождать не может. Вне институтов дрессированный человек может руководствоваться только понятными желаниями своего тела – что мы и наблюдаем как массовую практику.

27 Kahneman, D. (2011). Thinking, fast and slow. Macmillan. Note: unsuccessfully translated into Russian as "Think slowly, decide quickly", although it is precisely about fast and slow thinking, which is written in the original title

Если способности мышления атрофируются у масс, то они постепенно атрофируются и у элит. Я подробно это обсуждаю в четвертой части, в

разделе «Деградация управления». Дети элит рождаются в той же культурной (или бескультурной) среде, смотрят те же фильмы, обожают тех же поп-

идолов. Они не превращаются в великих инквизиторов, познавших тайны добра и зла. Им плевать на эти тайны, они любят попкорн и гламурную жизнь. Дональд Трамп завоевал любовь американских элит через шоу супермоделей и люксовую недвижимость, а не через умные книжки или научные открытия.

Пресловутые технократы – такая же часть этого общества, этих ценностей и норм. Это отлично показано в сериале «Карточный домик» про вашингтонскую бюрократию. Технократы хотят улучшить свое положение

во власти, набить свой карман – но точно не работать за великого

инквизитора, направлять человечество и познавать тайны добра и зла.

Западные элиты в конце 20-го века сделали ставку на Большого брата, абсолютные бизнес-процессы, которые моделируют каждый вздох массового

человека. За пультом управления этим всем стоял элитный, коллективный Великий инквизитор.

А потом он куда-то ушел.

1.6      ИНСТИТУТЫ КАК ИНСТРУМЕНТ МОДЕРНИЗАЦИИ

И общественный договор, и коллективный интеллект и действие еще не включают в себя, по умолчанию, возможности развития. Коллективный интеллект может содержать знания о прошлом опыте, и веками передавать из поколения в поколение одни и те же умения. Например, о том, как ловить рыбу и изготавливать первобытные орудия труда. Общественный договор,

это, прежде всего, договор о порядке и ненападении, соблюдении «правил

игры».

Модерн приносит в институты еще одну функцию, не следующую из других свойств институтов – это парадигмы развития, модернизации.

Парадигмы развития – это научные парадигмы знаний об окружающем мире и обществе. Чтобы превратить эти парадигмы в фактор развития общества, необходимо встроить их в социальные институты.

Парадигмы модерна включают в себя все недостатки рационального, научного мышления. Фундаментальное свойство научных знаний состоит в том, что они неполные. Они позволяют оптимизировать конкретный процесс, изменить объект в нужную сторону – но при этом мы не имеем ответов на все вопросы, не имеем полной научной картины мира. Новые открытия не столько опровергают прежние, сколько показывают грубость, упрощенность прежних знаний. Без полной научной картины мира мы не можем быть уверены в том, что наше вмешательство в живые системы не создает отложенных во времени негативных эффектов. На практике этим пренебрегают, даже если есть весомые основания предполагать такие отложенные эффекты. Потому что полезный результат получим мы и сейчас, а расплачиваться будут другие люди и потом. А может и вообще все обойдется, поскольку все живые системы имеют способности к самовосстановлению.