Институциональный кризис Запада

отложенного платежа. Это хорошо известно специалистам внешней торговли. Мы заключаем договор на год вперед в фиксированной сумме в долларах, юанях или рублях. Через полгода курс валют меняется, и вся сделка становится убыточной для одной из сторон. Но отменить ее нельзя, так как обязательства взяты по договору. Существует инфраструктура хеджирования этих рисков, фьючерсных и форвардных контрактов, но это стоит дополнительных денег и применимо далеко не ко всем товарам. Этот вид риска порожден не только нестабильностью валют развивающихся стран – но и противоречиями, заложенными в функции расчетного механизма изначально.

Когда на традиционные функции денег накладывается еще и модернизационная или регуляционная функция – все становится еще более запутанным.

Использование процентной ставки для регулирования экономики, например, ограничения инфляции, практически всегда порождает совокупность негативных экстерналий.

В каждом таком решении Банка России, популярные блогеры начинают искать коварный замысел, «кому это выгодно». Любое регулирование всегда

кому-то выгодно – и естественным рыночным путем, и в виде коррупции, и

даже экстерналии часто капитализируются с частной выгодой. Ситуация с

процентной ставкой на самом деле, прежде всего, связана с ограниченностью институциональных рычагов, которые доступны регулятору. Приходится пользоваться тем, что есть. Манипуляции одной функцией денег ведут к перекосам и дисбалансам в остальных функциях денег – но так уж устроен этот институт.

В этом смысле прав Джеймс Скотт (книга «Благими намерениями государства») – государственное вмешательство часто приносит сначала видимый положительный эффект, а затем возникает совокупность отложенных негативных эффектов гораздо большего масштаба.

Противоречия функций государства

Поговорим      о      противоречиях      функций      на      примере      института государственной власти и управления.

Многие авторы пытались выявить какую-то истинную, доминирующую роль

государства. Либо это общественный договор, либо управление насилием

(«стационарный бандит»), либо источник демократии и просвещения. Такие попытки,      на      мой      взгляд,      отражают      метакогнитивную      презумпцию

однофакторности, поиск одного объяснения, которое, как золотой ключик в сказке, откроет все двери.

Большинство крупных институтов совмещает одновременно много функций, одновременно служат разным, часто противоречивым целям. Государственные институты существуют веками и постепенно обрастают новыми функциями. Это тем более происходит, поскольку государственные институты монопольны, и большинство порождаемых прогрессом новых общественных и макроуправленческих задач просто некому больше делегировать. Даже если эти новые задачи не совсем похожи на первичные исторические функции государственных институтов.

Фактически, сегодня государство совмещает несколько ролей, причем совершенно разных. Во-первых, это роль самозащиты крупнейшего

капитала и элит вообще. Капиталистическое государство сохраняет роль

«железной пяты» – но не столько в смысле принуждения и эксплуатации,

которая сейчас не является основным фактором извлечения прибыли в

развитых странах – а в смысле защиты прав собственности элит на крупный капитал. Такая защита собственности невозможна без контроля ключевых институтов власти. Это касается и внутренней безопасности, и внешней – собственность надо защищать и от внутренних конкурентов, и от внешних врагов.

В этом смысле интересы и методы современных элит не сильно отличаются от интересов и методов королей и аристократии прежних веков. Крупную собственность контролирует элитное сословие, передающее ее по наследству и через систему родственных связей. Это же элитное сословие контролирует верхние и средние слои государственной бюрократии, полиции, армии и спецслужб. Чаще всего эти чиновники верхнего уровня интегрированы в элитное сословие через родственные и другие тесные связи. Все это известно по исследованиям социологии власти в США и выявлению цепочек собственности, ведущим к нескольким сотням основных семей. Обзор этих

исследований представлен далее, в четвертой части книги.

Вторая роль государства – поддержание и оформление общественного договора. Современное общество намного сложнее, чем во времена Гоббса и Локка, впервые привлекших внимание к значению общественного договора как способа остановить «войну всех против всех». Однако, эта роль общественного договора остается фундаментом для более сложных институтов. Когда начинается кризис базового общественного договора, как это происходит сейчас в США и ЕС, то институты более высокого уровня – демократия, право, представительство – начинают давать сбои. В пределе, как

это происходило на Украине и в ряде ближневосточных стран в 2010-е гг.,

пересмотр или невыполнение негласного общественного договора ведет к

началу гражданской войны, то есть классической войны всех против всех, по Гоббсу.

Несмотря на то, что элиты – держатели крупного капитала, теоретически могли бы насаждать свою власть «железной пятой», фашистскими методами – в наше время это не является преобладающим способом управления. Из экономической теории мы знаем, что монополия устанавливает не самую высокую цену, а цену, оптимизирующую прибыль. Обычно это подразумевает ориентацию на реальную кривую спроса, то есть требует от монополии установить скорее низкие цены, чем высокие, чтобы максимально охватить спрос.

Это же можно сказать и про монопольную роль элит. Элиты не хотят нарушать общественный договор, явно выступать против интересов большинства населения – поскольку население найдет способы сопротивления этому. Как говорят американцы, танго танцуют вдвоем.

Элитам выгоднее учесть интересы населения, чем принуждать. Принуждение стоит слишком дорого, и оно ненадежно. Опыт фашизма в Германии и других странах показал, что злоупотребление монополией на власть ведет к разрушительным последствиям для самих же элит. В этом основной секрет приверженности демократии – и надо признать, пока демократия не превращена в фейк и спектакль, в основном она полезна и разумна.

Тем не менее, уже эта вторая функция государства – поддержание общественного договора, по существу, вступает в противоречие с первой – удержанием монопольного контроля над капиталом и государственным аппаратом. Частью общественного договора являются институты демократии, поскольку без этого невозможно поддерживать общественный договор с участием сотен миллионов людей. Но в рамках демократии очень трудно объяснить гражданам, почему некоторые ключевые вопросы выведены за пределы общественного договора. Граждане могут обсуждать вопросы муниципального хозяйства и даже выбирать личность президента, но не могут ставить под сомнение властную монополию крупного капитала.

Внутренний механизм «цветных революций» состоит как раз в том, чтобы дать гражданам внешнюю помощь для сопротивления местной олигархии – и граждане часто с большим энтузиазмом готовы ее снести.

Следующая роль государства, почти никак не связана с двумя предыдущими. Это обеспечение единства большой экономической системы и эффекта масштаба.

Это видно на примере естественных монополий, которые при попытках дробления настолько теряют эффективность, что проще оказывается смириться с их монопольным положением. Естественными монополиями являются обычно энергосистемы, железные дороги, государственный пенсионный фонд и т.п.

На примере естественных монополий понятно, что основной фактор их

эффективности – это эффект масштаба. Это относится к большинству государственных институтов, особенно в странах с большой территорией.

Экономическая связность государства, эффект масштаба обеспечивает

дополнительную выгоду для всех участников. Это большой единый рынок, возможность угблуления отраслевых и технических специализаций. Это обеспечивает возможность очень крупных инвестиционных проектов, долгосрочных вложений в Research & Development и инновации, которые не окупаются при меньших масштабах.

Успехи Китая последних десятилетий, в частности, связаны с обеспечением единства языка, законодательства, образования и других единых стандартов на всей территории. Тогда как, например, в Индии многие из этих проблем остаются нерешенными до сих пор: штаты имеют собственные законы, осуществляют протекционизм, велика роль местных диалектов, образование по факту доступно не для всех и т.д.

Эта роль государства в наибольшей степени является модернизационной. Прогресс порождает все более сложные институты, основанные на научных рациональных знаниях. Управление макроуровня (включая управляемые механизмы сетевого саморегулирования) это одно из самых значительных достижений прогресса. Именно развитие сложных институтов, их согласование в рамках крупнейших экономических субъектов, таких как США, Китай и ЕС, обеспечивает их принципиальное превосходство над остальным миром.

И эта важнейшая современная роль государства плохо сочетается с предыдущими двумя функциями. Для граждан макроуровень управления не понятен, так как он основан на научной картине экономики и общества, основан на данных, математическом моделировании и прогнозировании, и

не сводится к здравому смыслу. В большой степени это и породило политику спектакля – как попытка элит упростить политику для понимания граждан,

свести ее на бытовой уровень, уровень телешоу.

Политика спектакля, может быть, и развлекает избирателя, но не имеет практически никакого отношения к реальным проблемам управления. Потому что объяснить их ненаучным языком, в стиле стенд-ап комеди

невозможно. Всеобщая критика неадекватности европейских и американских президентов в последнее время имеет отношение именно к этой институциональной проблеме – реальные проблемы управления слишком далеко ушли от стиля спектакля. Клоуны перестали быть смешными и раздражают зрителей. Избиратели чувствуют, что их обманывают, но не понимают, в чем именно.

Сложность макроуправления ничуть не лучше согласуется с монополией элит на власть и капитал. Эта сословная монополия имеет самую дремучую, архаичную природу. В социологическом ракурсе, это та же монополия, которая была у патрициев в Древнем Риме, рабовладельцев в США, феодалов в Европе или мафиозных структур в наше время. Книга Хазина и Щеглова «Лестница в небо» совершенно справедливо подчеркивает эту

мафиозную социологию власти («к власти рвутся бандами» – пишет Хазин).

Это примитивные родственные и сословные критерии: свой – не свой, передача капиталов и власти по наследству и родственным связям, невзирая на личные способности. Именно эта дремучая социальная организация элит порождает современный мировой кризис и войны. Так же, как

выродившиеся, но еще остававшиеся у власти старые элиты инициировали две мировые войны в 20-м веке, пытаясь силой удержать свою монополию на

власть.

Основными противниками внедрения современных методов управления, полноценного перехода к экономике знаний являются именно эти элиты – причем независимо от того, называют они себя консерваторами или либералами. Их архаичность обусловлена их реальными интересами – удержания монополии на власть у себя, своих детей и родственников, любой ценой. Одновременно с этим мировая конкуренция, экономический спад на

Западе, который вызван такими методами управления, заставляет эти элиты все-таки иногда пускать во власть «молодых технократов».

Следующая роль государства – это оператор общественных благ.

И в силу известных проблем общественных благ (трагедия общин, проблема безбилетника), и по причине эффекта масштаба, управление коллективными благами лучше всего осуществлять централизованно. Невзирая на либеральную идеологию, западные государства держат в своих руках самые крупные общественные фонды в мире.

Государство имеет безусловную монополию на институты порядка и безопасности – полицию, армию, госбезопасность. И не только потому, что это инструменты удержания власти, но и потому что это услуги общественной безопасности. Частные армии, конечно, существуют. Но если каждый регион, муниципалитет или корпорация будет иметь частную армию, то само единое государство перестанет существовать.

Строго говоря, общество может управлять общественными благами и без государства. Фонды пенсионного, медицинского и социального страхования могут оплачиваться и напрямую или корпорациями из зарплат трудящихся. Муниципалитеты могут взимать налоги с жителей и направлять их на благоустройство.

Но это, во-первых, вступает в конфликт с указанной выше задачей государства по обеспечению единых стандартов и единого социально-экономического пространства. Во-вторых, подобное саморегулирование

носит слишком либертарианский характер. При либертарианских подходах возникает колоссальное неравенство. Если трудящиеся могут оплатить свои страховки, то за безработных, инвалидов, многодетные семьи и прочие проблемные категории не будет заплачено нисколько.

Для развития экономики нужен качественный человеческий капитал. При диком капитализме такой человеческий капитал не образуется. Бесплатное предоставление социальных благ – образования, медицины, безопасности,

иногда даже гарантированного жилья – это вопрос воспроизводства качественного человеческого капитала в масштабах всей страны.

На уровне местного саморегулирования это не очевидно. На уровне низового саморегулирования вообще рациональные закономерности макроуровня выглядят странно и противоестественно. Как писал Даниель Канеман, многие

статистические и математические закономерности выглядят контр-

интуитивно, то есть противоречат бытовому здравому смыслу. Самый

известный пример – это очевидность того, что солнце крутится вокруг Земли, поскольку каждый вечер оно закатывается за горизонт.

Государство фактически вынуждено становиться оператором общественных благ, поскольку управление современными социально-экономическими

процессами требует научного подхода, высокой квалификации и анализа больших данных. И способности реализовать решения на практике, невзирая

на локальные протесты антиглобалистов, социалистов и анти-социалистов.

В управлении общественными благами, как и во всей постиндустриальной экономике, на второе место отходит вопрос количества самих благ, а на первое место выходит вопрос качества управления и квалификации управляющих. Никакое местное сообщество не способно обеспечить работу с большими данными и научное понимание социологии и экономики в масштабах всей страны. И тем более добиться внедрения решений, основанных на этих методах.

Вопрос о количестве общественных благ действительно отходит на второй план. Раньше можно было сказать, что это короткое одеяло, состоящее из налогов, которыми капитал или делится с обществом – или оставляет у себя в виде прибыли.

Сегодня общественные блага понимаются не только как собранные налоги, но и как совокупный профицит производителей и потребителей.

Возможность усилить профицит потребителя, например, в два раза, является

более ценной, чем возможность увеличить сбор налогов на 20%. Умение

обеспечить экономический рост, за счет компетенций управляющих, больше принесет денег в карманы граждан, чем налоговые реформы. Налоговые реформы в последнее время меняют только состав выгодоприобретателей, не меняя суммарное количество общественных благ.

Эта ситуация демонстрирует, что реальные проблемы управления общественными благами в масштабах государства, опять же существенно отличаются от бытового понимания граждан. Хотя именно эти граждане и есть налогоплательщики, которые оплачивают фонды общественных благ, и хотят влиять на их распределение.

Для элит управление общественными благами – это вынужденная задача. Саморегулирование порождает слишком много проблем и негативных экстерналий для государства и экономики в целом. Как любая вынужденная задача, управление общественными благами осуществляется неохотно. Эта задача ставится на третье место после собственных интересов элит. На

зарплатах исполнителей экономят, и чиновники-исполнители сами

мотивируют себя к этой общественной работе, по мере сил.

Итак, мы видим, что противоречия функций институтов – это часто результат самой природы институтов, а не следствие плохого управления или подавления демократии.

Функции институтов могут достичь взаимного согласования, когда длительное время экономика и общество действуют в рамках одного уклада. Но современный темп перемен в экономике и технологиях такой возможности не предоставляет. В последние десятилетия инновации и глобализация непрерывно революционизируют социальный уклад и институты. Это не позволяет полагаться на инерционную модель, когда институты могут «устояться», адаптироваться к переменам и самостоятельно выполнить согласование. Необходимы механизмы адаптации макроуправления – которых на сегодняшний день на Западе нет.

Часть 2

УСТРОЙСТВО И ТИПЫ ИНСТИТУТОВ

2.1      СЕТЕВЫЕ ИНСТИТУТЫ И ВОССТАНИЕ МАСС

Распространение сетевых институтов

Остановимся подробнее на теме сетевых институтов, поскольку они получили особое развитие в последние десятилетия. И на сегодняшний день преобладают на Западе.

Сетевые институты – это институты без выраженного ядра, без вертикали власти. Это рыночная экономика, малые и средние бизнесы и их потребители. Это законодательство. Это интернет и социальные сети. Это такие институты, как язык, культура, религия.

Сетевые институты могут иметь ядро-корпорацию в своем центре, которое намного меньше, чем сетевой охват института. Например, это министерство

юстиции по отношению ко всей массе законов, католическая церковь по отношению к миллиарду своих прихожан и тому подобное.

Иерархическими институтами я называю те, где корпорация представляет основную часть деятельности института, как многие институты государственной власти, например армия или полиция, и как крупные

бизнес-корпорации.

Соотношение сил между сетевыми и иерархическими институтами было разным в разные периоды истории. Самоорганизация через сетевые институты регулировала жизнь обществ без сильной государственной власти – например, во многих древних обществах или в тех местах, куда не дотягивалась власть иерархических государств, как на территории Северной Америки в начале ее заселения европейцами.

Эпоха модерна вызвала усиление вертикальных структур государства. Это позволило европейским странам распространить колониальное влияние

практически на весь мир. В 20-м веке иерархические структуры ведущих

государств достигли своего пика, устроив две мировые войны – самые

крупные в истории человечества по масштабу жертв.

Масштаб этих жертв, ужас перед мощью вертикальных институтов, получивших еще и ядерное оружие после второй мировой войны, породил либеральную идеологию протеста против тотальных государств. Знаковыми для послевоенного периода стали, в частности, работы Карла Поппера и Фридриха Хайека.

Гуманистическая идеология открытого общества, либерализации совпала по времени с массовым подъемом среднего класса на Западе. Этот подъем был

связан с удешевлением промышленного производства и развитием экономики народного потребления. Это вызвало и массовое развитие малого и среднего бизнеса на Западе.

В связи с этим Дуглас Норт обратил внимание на резкий рост числа экономических трансакций в 1980-е гг. Эти трансакции имели в основном

горизонтальный характер. То есть, раньше человек участвовал в ограниченном количестве отношений – в основном вертикальных, иерархических. Сейчас человек вступает во множество горизонтальных, сетевых отношений, связанных как с трудом / наймом / сделками, так и с потреблением. Инфраструктура потребления товаров и услуг также выросла

на порядки по сравнению с 20-м веком. Выросла мобильность, и в смысле

доступности транспорта, возможностей смены места жительства и работы, и

в смысле доступа к товарам и услугам онлайн.

Таким образом, сейчас основной тип взаимодействий и для людей, и для компаний – это горизонтальные отношения друг с другом, тогда как отношения вертикального подчинения затрагивают гораздо меньшую (чем в

20-м веке) часть трансакций.

К 1970-90 гг. на Западе сформировалась сетевая экономика, в которой

основная часть трансакций происходит между потребителями и малыми и

средними бизнесами, без прямого вовлечения крупных корпораций или государственных структур. Это стало возможным благодаря эффективным правовым институтам, которые также позволяют регулировать отношения на сетевом уровне.

Сетевая модель управления подразумевает, что субъекты (и люди, и бизнесы) управляются не напрямую, иерархически, а институционально, будучи помещенными в правовые и регуляционные рамки.

Самый характерный тип сетевого управления – это невидимая рука рынка, рыночная экономика. На Западе рыночная экономика характеризуется высочайшей степенью институционализации, то есть регламентацией прав и обязанностей участников. Тем не менее, в этих регламентах нет плана как такового, то есть не указывается (по крайней мере, малому и среднему бизнесу), что именно ему производить и в каком количестве, сколько людей нанимать и какие устанавливать цены. Это определяется в ходе конкуренции, проб и ошибок, инновационных и инвестиционных усилий предприятий. Это и есть сетевое управление на уровне экономики.

Аналогично повседневная жизнь граждан управляется, в первую очередь, именно сетевым образом. Гражданские права и обязанности прописаны на Западе чрезвычайно детально в каждом аспекте деятельности человека. Это часто называют «дисциплинарным» обществом. Однако, в большинстве случаев действительно нет прямого указания целей или плана деятельности для граждан. В рамках регуляционной матрицы граждане действуют более или менее свободно.

Метод сетевого управления, очевидно, был неизбежен в связи с ростом сложности управления и резким ростом количества управляемых субъектов и

операций со второй половины 20-го века. В этот период на Западе

произошел массовый рост среднего класса и связанный со спросом этого

среднего класса массовый рост малого и среднего бизнеса. Численность бизнесов выросла на порядок. Хотя численность населения не увеличилась радикально, но каждый представитель среднего класса совершает в сотню раз больше экономических, хозяйственных и административных операций за год, чем его предшественник – бедный крестьянин или пролетарий начала

20-го века. Метод сетевого управления обеспечил успешное развитие ряда

стран в условиях рыночной экономики и демократии.

Преимущественно сетевая модель экономики обусловила десятилетия экономического роста в США и Европе, сопровождаемое ростом качества жизни и благосостояния домохозяйств. Либеральные реформы, например, Маргарет Тэтчер в Великобритании, были связаны с высвобождением трудовых и прочих ресурсов для растущих секторов сетевой экономики.

СССР радикально отстал от Запада в росте экономики и уровня жизни именно на этом этапе. Раньше, в классический индустриальный период, в эпоху власти крупных корпораций и мировых войн, плановая экономика СССР опережала Запад по темпам роста.

В 2000-е годы всемирная интернет-революция еще больше усилила роль

сетевых институтов, поскольку добавила в них последнее недостающее звено

– сетевую коммуникацию. До этого малые бизнесы и потребители вынуждены были прибегать к организующей и связующей роли более крупных структур – например, крупных торговых сетей, таких как Воллмарт. С развитием интернета и эта проблема была решена, и огромная часть экономики была переведена фактически полностью в сетевой формат.

Социальные сети и интернет стали прорывом в области сетевой организации общества и экономики. Раньше крупные корпорации и институты обеспечивали сотрудничество и коммуникацию. С развитием социальных сетей и поисковиков это стало возможным на горизонтальном уровне.

Например, раньше малый бизнес мог продать свои товары только через розничную или оптовую сеть – обычно достаточно крупную, поскольку для сетей важен эффект масштаба. Сейчас же малый бизнес может продавать свои товары и услуги напрямую через интернет, даже потребителям на зарубежном рынке.

Романтические      отношения      мужчин      и      женщин      раньше      требовали централизованной организации – чтобы они работали вместе или где-то

рядом      проводили      культурный      досуг.      Это      создавало      зависимость      от

локализации и более крупных институтов – таких как учреждения культуры, парки, клубы и так далее. С развитием онлайн-знакомств потребность в такой

организации снизилась – теперь знакомства осуществляются на уровне Р2Р, человек с человеком.

Сетевая организация жизни общества на Западе приобрела целостную модель, включающую: