Институциональный кризис Запада

 сетевую организацию рыночной экономики;

 сетевые права – отношения в каждом конкретном случае регулируются нормами и законами, но редко требуют прямых обращений к иерархическим органам власти;

 и сетевую коммуникацию – когда продавцы и покупатели, сотрудники и работодатели, мужья и жены, могут находить друг друга в социальных сетях и договариваться о взаимодействии в очень локальных форматах, не нуждаясь в помощи крупных организаций.

Сегодня жизнь типичного человека на Западе протекает в основном в форматах, заданных сетевыми, а не иерархическими формами организации. Иерархическими остается только работа в крупных и средних корпорациях – но их доля в занятости на Западе составляет менее 50% от трудовых ресурсов и менее 25% от населения в целом. Для этих 25% они охватывают только рабочее время. Доля занятых в крупных корпорациях продолжает снижаться, поскольку автоматизация, то есть сокращение рабочих мест, происходит, прежде всего, в крупных корпорациях. А создание новых рабочих мест в постиндустриальной экономике происходит в основном на сетевом уровне – в малом и среднем бизнесе, а также на уровне фриланса и самозанятости.

Децентрализация управления – это еще и вынужденный процесс. Слишком большие и сложные системы порождают неуправляемые эффекты, перестают согласовываться. Именно это произошло с поздним СССР – а Запад отсрочил наступление подобных проблем своевременным сбросом основной части экономики на сетевой уровень самоорганизации. В четвертой части книги я подробно обсуждаю эту фундаментальную проблему институтов – кризис в результате переусложнения.

Российский философ Александр Зиновьев еще в 1980-е гг. указывал на этот

эффект усложнения управляемого объекта (СССР) и несоответствие

возможностей управления. Он писал, что СССР критикуют за рост числа чиновников, а на самом деле нужно увеличивать их численность для управления трансакциями, выросшими на порядки. Действительно, чиновников в РСФСР было меньше, чем в современной России – хотя сейчас значительная часть управления передана еще и на сетевой уровень.

Но увеличение численности чиновников и могущества планирования все-

таки вряд ли дало бы результат в тех условиях. Требовалось не только

увеличение числа администраторов, но и применение новых методов управления. Перестройка как переход к децентрализации, сетевым институтам была адекватной реакцией на те вызовы – по крайней мере, по замыслу.

Дальнейшее падение СССР на фоне развития демократии и рыночной экономики принято связывать с интригами США, слабостью поздней

коммунистической власти и т.д. На самом деле из этого опыта следовало бы извлечь определенный урок именно институционального характера.

Сетевые институты порождают либертарианский характер общественных отношений, хотя номинально они могут существовать в

рамках сильных и социально-ориентированных государств. Но сетевые

институты создают свою общественную реальность – и это реальность

либертарианская. В следующей главе я раскрою подробнее этот тезис на примере хронического недофинансирования общественных благ, характерного именно для либертарианского уклада.

Этот общественный уклад обладает довольно опасной силой и

самоорганизацией. Говоря проще, это сильные и хищные бизнесы, в отличие от структур социально-ориентированных государств. С развитием сетевых

институтов рыночной экономики в СССР сразу подняли голову мафиозные структуры, да и просто обнаружился пресловутый «звериный оскал капитализма». Именно это обусловило дальнейший хищнический характер приватизации.

Будучи выпущенными на волю, либертарианские структуры, с одной стороны, способны к плодотворной самоорганизации (рука рынка, развитие

бизнесов), но с другой стороны, это происходит попутно с резким

недофинансированием или проеданием общественных благ.

Либерализация на Западе выглядела до недавних пор более управляемой, чем советская перестройка, – но это связано с большей инерцией, мощью и эффективностью государственных и общественных институтов США и ЕС.

Выпущенный джин сетевой, либертарианской организации общества и экономики начал формировать в последние десятилетия новую реальность. Эта реальность порождает свои силы, которые наступают на старый уклад и способы управления.

Тут западные элиты попали в ловушку собственной пропаганды, включенной в учебники. Нынешнее поколение западных элит выросло на идеях открытого общества Карла Поппера и либерализма Фридриха Хайека. Эти авторы представляли демократию и либерализацию как основу гуманистических ценностей.

Не рой другому яму – сам в нее попадешь, гласит русская пословица. Запад успешно добил СССР с помощью многообещающих преимуществ демократии и рыночной экономики. Теперь эти сетевые институты обратились против самого Запада, во всяком случае против его действующих элит и остатков иерархической организации государств.

Недостатки сетевых институтов

Вымещение большинства граждан в сетевую модель общества и экономической деятельности произошло по вполне объективным причинам. Это вымещение вполне добровольное. В эпоху высокого благосостояния на Западе граждане как раз стремятся к формам «текучей современности» больше, чем к работе в огромных корпорациях, где надо приходить на работу к 8 утра, и предоставляется оплачиваемый, но короткий отпуск. Работа в корпорациях требует также проживания десятилетиями на одном месте. Опыт Ковида показал, что работники очень охотно переключились на удаленную работу дома, и в основном неохотно возвращались в офис.

Сетевая модель имеет много плюсов, но имеет и свои минусы.

Первая проблема – это утрата связи людей с институтами, которые передают коллективный интеллект, дисциплинируют и рационализируют

поведение. Не нужно глубоких исследований, чтобы заметить, что по сравнению с концом 20-го века поведение среднего современного человека

стало гораздо более самодурским и безответственным.

Вторая проблема – это дезориентация граждан. Старые иерархические институты и корпорации, хоть и создавали массу неудобств, требуя приходить на работу к шести утра в трезвом состоянии, но определяли понятные ориентиры развития, социальные лифты, цели и ценности. Основной социальный лифт состоял в добросовестном труде на благо корпорации, что позволяло сделать карьеру или, по крайней мере, заслужить уважение. Смысл состоял в содействии прогрессу и обществу, путем выпуска полезной продукции: «что хорошо для Дженерал Моторс, хорошо и для Америки». Повышение квалификации способствовало карьере.

В сетевой модели нет надежных ориентиров. Малый бизнес и раньше работал в условиях высочайшей конкуренции, а сегодня это совершенная конкуренция на большинстве рынков, за счет маркетплейсов. Как известно из экономической теории, в условиях совершенной конкуренции постепенно прибыль всех производителей приближается к нулю. На практике долгосрочно выигрывают только те малые бизнесы, которые создали особую рыночную нишу (а это достижимо не часто) или совмещают бизнес с самозанятостью и, таким образом, оптимизируют свой индивидуальный доход.

Сетевая экономика порождает тысячи хайпов, как поле чудес. Хайпы кратковременны, никакой системы в них нет (или она очевидна только аналитикам больших данных из крупных корпораций). Создать с нуля устойчивый малый бизнес почти невозможно – в силу законов совершенной конкуренции. Не делая карьеры в одной корпорации, не находясь на одном месте, у человека не возникает и возможности использовать корпоративные цели и социальные лифты. Все это описано британским социологом

Зигмунтом Бауманом в известной книге «Текучая современность» (иногда переводят, как жидкая современность (liquid) – это точнее)58.

Лет до 35 все это довольно прикольно и интересно. Запустить старт-ап,

ловить хайпы, переезжать в разные места, работать удаленно. Но потом нужны какие-то взрослые смыслы и ориентиры, а их нет. «Текучая

современность» предлагает быть вечным подростком, прыгающим с места не место и не огорчающимся из-за того, что каждый раз все начинается с

чистого листа.

Описанное Жаком Бодрийяром потребление как символическая система59 –

это не только манипуляции сознанием в интересах капитала. Но это и потребность сетевого, текучего общества иметь хоть какую-то систему

координат. На самом деле, что еще, кроме дорогой машины и брендовых аксессуаров, может сетевому среднему человеку доказывать общественный успех и статус? Уважения он лишен, независимо от заслуг, поскольку

устойчивых социальных связей и координат нет (Дюркгейм называл это аномией). Репутация подразумевает какие-то культурные, смысловые

ориентиры, разделяемые большинством, а это слишком сложно для жидкого общества. По умолчанию, никакая деятельность не заслуживает уважения,

потому что она ведется в целях личного обогащения, успеха и потому что человеку так комфортно. Кому-то комфортно быть инженером, кому-то

проституткой. Если это не нарушает закон, все равны, и все это в конечном счете делается для личного обогащения.

В твердой социальной структуре современный человек чаще всего не участвует, поэтому определить его место в иерархии невозможно. А вот дорогой автомобиль и новый айфон однозначно понятен другим таким же членам сетевого, жидкого общества.

Следующая проблема состоит в том, что такое сетевое устройство, дезориентация, устранение сложных цивилизационных институтов из

повседневной жизни ведут к деградации трудовой дееспособности.

Хотя сетевые институты более свободные, чем иерархические, в них потеряна существенная функция, которая присутствовала в иерархических институтах. Иерархические институты спускали парадигмы модернизации, научного знания сверху вниз. У сетевых институтов такого собственного механизма нет.

Модернизационное начало заложено в законах или цифровизации – если эти институты внедряют государственные власти и крупные корпорации. В крупных корпорациях объективно сконцентрирован лучший человеческий капитал, накоплены знания и компетенции. У малого бизнеса и фрилансеров таких возможностей нет – даже если это миллиарды людей. Сами сетевые

58 Bauman, Z. (2000) Liquid Modernity. Cambridge: Polity Press

59 Baudrillard, J. (1998). The Consumer Society: Myths and Structures. London: Sage Publications.

институты не воспроизводят свою цивилизационную инфраструктуру. Мы обсудим это далее подробнее в разделе о проблеме общественных благ.

Массовые потребители предъявляют спрос, и массовый малый и средний бизнес удовлетворяет этот спрос. Массы не предъявляют спрос на сложные знания, истину и ценности.

Социальные нормы в эпоху экономики знаний – это не простой договор в духе «не обкрадывать друг друга». Для внедрения сложных социальных норм необходима кристаллизация социальной структуры, возникновение инфлюенсеров, несущих сложные нормы общественного договора. Пока же мы видим, наоборот, исчезновение таких инфлюэнсеров из повседневной жизни. Такими инфлюэнсерами были классические Медиа, авторы

многотиражных научно-популярных книг, аналитические журналисты,

эксперты, уважаемые политики.

Сегодня массы соглашаются только на тех инфлюэнсеров, которые комфортны. Это ведет к примитивизации социальных норм, деградации социального капитала и доверия, сведению большинства социальных контрактов на уровень торга в каждом частном случае.

Усложнение экономики знаний не совместимо с упрощением социальных норм. Это будет порождать и уже порождает самые грубые и архаичные формы регулирования отношений, такие как рост организованной преступности, решение внешнеполитических проблем через войну, а не дипломатию, потеря сложных отраслей промышленности и т.д.

Следующая проблема сетевой организации в том, что сетевые институты порождают рассогласования и негативные экстерналии. Подробно эти институциональные эффекты и ловушки обсуждаются в третьей части книги. Сетевые институты, будучи запрограммированы извне, сами эти проблемы не исправляют. Тогда как иерархические корпорации имеют механизмы обратной связи и саморефлексии.

Институциональная матрица сетевых институтов была продумана и создана на Западе во второй половине 20-го века – во времена еще сильного

государства и сильных элит. Сегодня сетевые институты действуют по инерции в этой матрице, но того сильного государства и элит уже нет. А сами сетевые институты обновлять и совершенствовать свое институциональное регулирование не могут – в силу системной проблемы общественных благ при либертарианской организации. А также в силу описанной в части 1.10 проблемы институтов как метакогнитивных рамок: институты, созданные не нами, до поры до времени воспринимаются как нечто существующее по умолчанию, само собой. Их ценность замечают, только когда институт исчезает.

Сетевые институты и восстание масс

Нельзя отделить институты от тех живых общественных тенденций, которые происходят в наше время. Чтобы в полной мере понимать проблемы современных сетевых институтов, надо принять во внимание

продолжающийся на протяжении всего 20-го, а затем 21-го века масштабный

процесс «восстания масс».

Резкий рост производственных возможностей и уровня жизни сначала на Западе, а потом и во всем мире, вызвал к жизни массовый средний класс. Миллиарды еще недавно нищих и безграмотных крестьян получили доступ к городскому образу жизни, общему школьному образованию, медицине и социальной защите.

Формирование массового среднего класса само по себе стало мощным драйвером развития экономики. Городской образ жизни и промышленное производство обеспечивают на порядок более высокий уровень производительности труда. Распространение школ, детских садов и автоматизации домашнего хозяйства (водоснабжение, стиральные машины, электроплиты и т.д.) освободили женщин от значительной части домашней работы. Это позволило массово вовлечь женщин в наемный труд.

Все это вместе уже в 20-м веке резко повысило и производительность труда, и

валовое производство, поскольку выросло и число трудящихся.

Массовый средний класс сформировал и спрос на производимую продукцию – сегодня в большинстве стран около 60-70% ВВП

обеспечиваются конечным спросом домохозяйств.

Это создало решение для развития догоняющих стран, например, Индии или Африки –эти страны могут ускоренно развиваться за счет своего внутреннего рынка (продолжения урбанизации), а не обязательно только за счет экспорта.

В экономическом аспекте урбанизация, формирование массового среднего класса принесло огромное благо всем народам мира, помогло решить множество проблем, обусловленных бедностью и аграрным образом жизни, таких как голод, высокая смертность, отсутствие гражданских прав, криминал, бытовая жестокость и так далее.

В странах догоняющего развития, например, в Индии, где урбанизация

охватывает все еще немногим более трети населения, разница в зарплате между городом и деревней и сейчас составляет 5-10 раз. Доходы сельских

жителей начинают подтягиваться к городским только в странах с высоким уровнем урбанизации, поскольку численность сельского населения невелика, а обеспеченность сельских работников техникой и другими основными фондами ненамного ниже, чем в городе. В этом состоял и экономический аспект сталинской коллективизации сельского хозяйства: управляемое переселение крестьян в города и обеспечение оставшегося сельского населения сельхозтехникой и более современными аграрными методами.

Урбанизация, формирование массового среднего класса – это безусловно благотворное и прогрессивное социально-экономическое явление. Между

тем, как любое революционное изменение общества, особенно основанное на технологиях, оно порождает экстерналии и нежелательные социальные эффекты.

Таким социальным эффектом стало то, что обычно называют термином восстание масс, по названию книги испанского философа Ортеги-и-Гассета, опубликованной в 1930 году. «Масса – это посредственность, – пишет Ортега-и-Гассет – (…) и не обманываясь насчет собственной заурядности,

безбоязненно утверждает свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. Как говорят американцы, выделяться неприлично. Масса сминает непохожее, недюжинное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать изгоем. И ясно, что «все» – это отнюдь не все. Мир обычно

был неоднородным единством массы и независимых меньшинств. Сегодня весь мир стал массой»60. Ортега-и-Гассет уже в 1930-е гг констатирует

наступление эпохи диктатуры посредственности. Массы средних людей, приобрели общественную власть, не выдвигая из своей среды лучших, а оставаясь массами. Как обсуждалось в первой части, социальная норма имеет тенденцию к унификации и диктатуре. Теперь это диктатура усредненной, массовой, вульгарной социальной нормы.

Массы не стремятся стать лучше, не выдвигают лучших из своей среды. Они

«не требуют ничего и для них жить – это плыть по течению, оставаясь таким, каков ни на есть, и не силясь перерасти себя» (там же).

Эту же проблему описывает Михаил Булгаков в повести «Собачье сердце» (1925 г.)61 . Долгое время эта повесть (и фильм на ее основе, снятый

Бортником в 1986 году) воспринималась как критика большевизма. Однако сейчас, спустя сто лет, когда споры про Октябрьскую революцию отошли в прошлое, эта книга остается на удивление актуальной. По совпадению, я пересмотрел фильм «Собачье сердце», находясь в Индии – и меня потрясло, насколько тема этого произведения созвучна социальной проблематике современной Индии. То есть отношений энергичных и вульгарных масс, претендующих на свое место в жизни, и более старых элитарных социальных классов.

Но это происходит не только в развивающихся странах, где урбанизация активно происходила в последние десятилетия или только еще продолжается. В странах Европы и США восстание масс представлено массовым притоком мигрантов. Социологи давно уже указывают на

60 Gasset, Jose Ortega Y. (1930). The Revolt of the Masses. El Sol.

61 Bulgakov, M. (1968). Heart of a Dog. Paris: UMSA-Press.

Note: The story was written in 1925 and was distributed independently from hand to hand, first published in 1968.

классовый аспект мигрантской проблемы, который в большей степени определяет поведение мигрантов, чем их этническое происхождение.

Проблема восстания масс часто обсуждается с культурной точки зрения. Массы вульгарны, глупы и остаются крайне дремучими, невзирая на городской образ жизни. Их жизненные устремления – вульгарно мещанские. Из всего богатства цивилизации и культуры, которое становится им доступно, они выбирают только то, что соответствует самым простым и пошлым мещанским представлениям о благополучии и успехе.

На это можно возразить, что до сих пор массы были способны к

постепенному окультуриванию, пусть и не за одно поколение. Подобной такой критике подвергали и рабоче-крестьянские массы 1920-х гг., и американских предпринимателей и пролетариев 19-20 веков, и китайские народные массы середины 20-го века, – в общем, любых выходцев из низов.

Однако и русские большевики, и американские предприниматели, и китайские коммунисты в итоге доказали свои лидерские и управленческие способности. Эти способности оказались как раз намного выше, чем у представителей старых, аристократических и очень культурных элит. Поэтому, в частности, вульгарные большевики разгромили белых аристократов.

Постепенное окультуривание этих энергичных лидеров из народа в те годы представлялось неизбежным. Один из героев романа Ильи Эренбурга «День

второй» (1933 г.) говорит:

«…а здесь должны умиляться все. После Платона, после Паскаля, после Ницше – не угодно ли: Сенька-шахтер заговорил! Причем, ввиду столь

торжественного события, обязаны тотчас же и навеки замолчать все граждане, которые умели говорить до Сеньки. Бернард Шоу от восхищения давится икрой, а потом спешит в Лондон. Там он сможет говорить, не считаясь с Сеньками. Разрешите задать еще один вопрос. Хорошо. Сенька говорит. Он на рабфаке. Он будет красным профессором. Он научится носить галстуки и цитировать Маркса по первоисточнику. Его сын будет выбирать галстуки, сообразуясь с цветом пиджака, и цитировать не только Маркса, но даже Канта. Спрашивается, что будет делать его внук? Писать поэмы о галстуках? Опровергать Маркса с помощью Ницше? Нюхать кокаин

от мировой тоски?»62.

Этому критику Сеньки-шахтера представляется фактически неизбежным и несомненным то, что шахтер, или во всяком случае его дети и внуки, будут

цивилизованы и культурны. Именно так в России и произошло, во всяком случае, на первом этапе. Выходцы из деревень и рабфаков к 1950-60-м годам

стали академиками и обеспечили прорывы в науке и технике. Но постепенно механизм окультуривания восставших масс перестал работать – и в России, и в странах Европы и США.

62 Ehrenburg, I. (1934). Day Two. Moscow: Soviet Literature.

Это предсказывал и сам Ортега-и-Гассет, и к нашему времени его

предсказания развернулись во всем масштабе. И существование этого

механизма окультуривания масс, и его постепенная отмена, объясняются вполне понятным образом.

В начале 20-го века образование, культура, медиа и политика принадлежали

высшим слоям общества. Сами эти высшие слои за столетия своего

господства выработали, несомненно, высокую культуру, искусство, образовательные стандарты, стандарты поведения (в том числе, делового и

политического). В первой половине 20-го века, невзирая на ускоренное

внедрение республиканских институтов на всем Западе, эти элиты в

основном продолжали держать контрольный пакет в культуре, образовании, политике и медиа.

Сказывался и «эффект колеи» – институты образования и культуры

продолжали действовать по уже сформированным аристократическим

стандартам. Даже в странах, где прежние элиты целенаправленно были отстранены от власти и собственности, как это произошло в России после 1917 года, не было другой культуры и образования, кроме дворянской и аристократической.

В этом смысле первые поколения 20-го века, получившие доступ к общему

образованию, равным возможностям, на самом деле получили уникальный

доступ к еще аристократическому образованию и культуре – просто потому, что других и не было. Многие учителя, профессора, старшие офицеры, деятели культуры были еще буквально людьми старой закалки.

Сталин сказал про Ленина, что тот «сочетал в себе русских размах с американской деловитостью» – но Ленин сочетал все это еще и с русской дворянской культурой.

В России принято окружать особыми почестями ветеранов ВОВ, из которых сейчас уже немногие остались в живых. В моем детстве таких людей было кругом еще много, уже очень пожилых, хотя многие из них еще работали и были нашими учителями и профессорами. Они действительно сильно отличались от других – твердостью характера, принципами, благородством, и вместе с тем добротой и оптимизмом.

Тогда мне казалось, что это черта пожилых людей вообще. Позже я понял, насколько уникальным было это поколение. И дело не только в сформировавших их тяготах войны и великих советских строек. Дело еще в тех действительно высоких стандартах культуры и образования, которые преобладали во время их молодости. Это было поколение, прошедшее тяготы, ощущавшее себя победителями, строителями лучшего мира, и вместе с тем получившими доступ к образованию и культуре, ранее доступных лишь для аристократов. (Портрет этого поколения представлен, например в х/ф

«Послесловие» режиссера Марлена Хуциева).

По мере масштабирования на все население и по мере отхода старых элит в прошлое, стандарты понижались, упрощались. Образование и культура

постепенно превратились в конвейер, учитель – в работника конвейера, такого же представителя масс, как и ученики.

Знаковым рубежом в Европе и США стала революция 1968 года, под лозунгами «секс, наркотики, рок-н-ролл» – отметавшая прежние классические

стандарты культуры, трудовой дисциплины и отношений.

Культурная революция 1968 года стала как бы рубежом, после которого массы перестали даже имитировать аристократические стандарты. Массы объявили, что они устали соответствовать этим старым стандартам. Поскольку у масс нет своих высоких стандартов, за ориентиры были взяты просто нравы и желания среднего человека. Это действительно разворотный момент, поскольку до этого массы как бы должны были тянуться вверх, а теперь стандартными стали пониженные, вульгарные мещанские нравы.

«Жить как себе комфортно», свобода от любых обязанностей, «у каждого свое мнение» – это представления масс, которым сейчас для благовидности и политического спектакля придают роль неолиберальной идеологии.

В России эта культурная революция была отложена до 1991 года, но смысл ее совершенно тот же. Журналист Сергей Доренко рассказывал по этому