Далёкое и близкое

Среди «сторон» волостного суда в мое время постоянным действующим лицом был купец второй гильдии Алексей Павлович Колесников, высокий мужчина геркулесовского склада, толстый и красный, точно выпаренный в бане. Он постоянно судился со своими работниками, с должниками по лавке, свозчиками товара.

… К половине десятого собрался весь персонал суда и ожидал в совещательной комнате начала заседания. Степенно беседуя, судьи начищали рукавами пиджаков бронзовые бляхи, на которых славянской вязью значилось: «Волостной судья» и торчал неизменный двуглавый орел с короною. Председатель суда, чернобородый торговец-скупщик телят, обутый в поярковые валенки, брал список дел и начинал стереотипной фразой, пародируя начало обедни:

– Во имя отца и сына и святого духа. Кого ты нам припас, Василий Григорьевич?

И не ожидая ответа, начинал соображать:

– Двадцать дел по полчаса на каждое – десять часов. К восьми вечера кончим. Колесников и Чихарушкин опять судятся! Ну, эти поговорят.

Спокойный и рассудительный судья Григорий Яковлевич советует:

– Ты, председатель, их останавливай, а то, не ровен час, подерутся. Да и некогда в этом театре сидеть: дома работа ждет. Сегодня навоз из хлевов у меня выгребают – помочь надо.

– Ладно,– соглашается председатель,– Ну, пойдем, господа судьи.

Оправляя на ходу бляхи и бороды, судьи один за другим покидают совещательную и садятся в тесный ряд на желтый деревянный диван вдоль стены под царским портретом. В момент размещения судей растворяется дверь, ведущая в коридор, и слышится низкий бас Колесникова:

– Тогда мы и увидим, у кого выгорит.

– Знамо, увидим, а не увидим, так услышим,– тенорком выкрикивает входящий за дородным Колесниковым низкорослый изношенный мужик Чихарушкин. Он бледен и худ. Рыжая щетинка его бороды разбросана по лицу неровными клочьями. Глаза полны злобы.

–Ты думаешь, люди даром тебе работать будут? Нет, браток, шалишь. Я сам с усам. Здравствуйте, господа судьи!

Председатель подмигивает соседу, и серьезно отвечает:

– Здравствуйте! Вы уже судитесь?

Чихарушкин одет в старенький серый кафтан из домашнего сукна, в руках у него старая шапчонка из овчины. На ногах штаны в крупных заплатках и подшитые войлоком рваные валенки. Рядом с величественным Колесниковым он производит тяжелое впечатление.

– Господа судьи, – обращается Чихарушкин к суду, – разберите меня с этим мироедом. Я вишь отдал ему свою девчонку в услужение, то ись в горничные, а он…

– Не торопись, – останавливает его председатель и опять моргает соседу, – торопятся, когда блох ловят.

Колесников подходит к судьям и с каждым здоровается, пожимая руку. Один из судей спрашивает:

– Что, Алексей Палыч, все не развязаться с народом?

Торговец сокрушенно разводит руками:

– Не скажите. Наградил господь скотинкой – не выгонишь и дубинкой.

Председатель торжественно провозглашает:

– Заседание волостного суда считаю открытым. Слушается дело по иску Власа Чихарушкина к Алексею Колесникову 8р. 30 к. Дело разбирается без свидетелей.

– Какие тут свидетели? – отзывается Влас, моргая больными красными веками,– Рядился полюбовно, как с порядочным, а он фулиган…

– Не шуми, не шуми, – останавливает председатель. – Становись на место.

Истец и ответчик становятся у решетки, не глядя друг на друга.

– Истец Чухарушкин, – объясни суть дела, – предлагает председатель.

– Да что объяснять, господа судьи! Отдал девчонку в услужение этому брюхачу. Прожила она три месяца, стирала, мыла полы как следует, и зажила она у него девять рублей. Теперича он задерживает с нее 8 р. 30 к. за мой долг по евонной лавке, а выдает на руки семь гривен.

– Записано, – говорит купец, доставая из кармана толстую, узкую, длинную алфавитную книжку.

– Где записано, аспид ты эдакий? – вскипает Влас. – Углем в трубе, вот где, господа судьи, у него записано. Я долга и в глаза не видал, а он, мошенник, приписал без меня в свое евангелие.

– Влас, – опять останавливает председатель,– не шуми. Разберем все по порядку. И окромя всего, не оскорбляй ответчика непотребными словами.

Чихарушкин наклоняется к решетке, опирается на правый локоть и доверительно внешне спокойно сообщает судьям:

– Да его, братцы, не то што оскорбить, его поленом по пузу лупить будешь, и то не почувствует, потому жиром, стерву, обнесло кругом. Обижает он нашего брата – это верно, а чувствительности у него никакой нет, и не было.

– Встань, Влас, как следует и говори по существу.

Чихарушкин выпрямляется и говорит по существу:

– На днях послал мальчугана к нему в лавку за селедкой. Дал на это дело три копейки, так он (жест в сторону купца) такую дрянь без головы отпустил, что смотреть совестно, не то, что есть. Хотелось мне самому пойти да запустить этой селедкой в его поганое рыло.

Публика и судьи с улыбками смакуют обвинительную речь Власа. Я записываю его показание в книгу решений и предлагаю подписать. Что-то ворча на ходу, он берет перо и ставит в книге три жирных креста: Влас неграмотен, и кресты должны означать его подпись.

– Ну, как, Алексей Палыч, признаешься? – обращается председатель к Колесникову.

– Ни в какую, – отказывается купец. – Вы взгляните на мою книгу. Вот видите: масло подсолнечное 1 фунт, 17 коп, сахару фунт, 16 коп…

Алексей Павлович нудно прочитывает длинный список товаров и заключает:

– Итого в балансе 8 р. 30 к. Не обманем вашего брата-с! – обращается он к Власу.

Влас не согласен с торговой совестью купца и ехидно спрашивает, наклонив голову набок:

– А безголовую селедку кто отпустил?

– Извините-с! У меня все селедки с головами. Может быть, твой же мальчишка отгрыз. Пока до дому шел – почем я знаю.

Судьи встают и уходят совещаться. Среди «сторон» в конторе продолжается полемика, начинает Чихарушкин:

– Вот погоди, кровосос, взыщут с тебя девять рублей.

Колесников улыбается, обнажая под черными зубами отличный ряд зубов.

– Что смеешься пуда? Чего скалишь зубы? Я те вот заеду в красную харю! – наступает Чихарушкин.

– Ну, ну, не больно расходись!

– Я те не разойдусь! Я те наставлю фонарей! – петушится Влас.. – Грабитель! Все село от тебя стонет. Дерешь, арап ты некрещеный, по три шкуры с живого и с мертвого, и управы на тебя не найти. Подожди, я доберусь!

Купец немного смущен яростной бранью Власа и пытается его успокоить:

– Ладно, не кипятись: сердит бык, да не силен – таракану брат.

– Нас, тараканов, мильен!

И внезапно остервеняясь, тычет кулаком в мягкий живот купца:

– На, получи аванец!

Конторская публика оглушительно смеется и поощряет Власа выкриками:

– Так его! А ну еще! Ай да Влас!

Колесникову неудобно придавать делу серьезную окраску. Он нагибает голову Чихарушкина к груди и приговаривает, шлепая его по затылку:

– Не дерись, бродяга, не дерись!

Возвращается суд, рассмотревший дело «по совести». В конторе водворяется тишина. Я оглашаю приговор: взыскать с Алексея Колесникова в пользу Власа Чихарушкина 9 р., а с последнего в пользу Колесникова 8 р. 30 к. согласно записям в торговой книге.

Выслушав приговор, купец, глядя на Власа, нагло смеется. Чихарушкин не доволен:

– Я все суды пройду! Мало ли что он может записать в свою книгу.

– Товар берешь – платить надо, – говорит Колесников.

– Да отработаю я тебе долг. Ты девчонку-то рассчитай по-божески!

– Отработаешь долг, и девчонку рассчитаю. Иначе с тебя не получишь, – вразумляет купец.

Суд начинает рассмотрение нового дела.

…В практике волостного суда очень часто были случаи примирения сторон. Мирились очень охотно и шли «запивать мировую» в чайную с продажей крепких напитков. Если чайная была закрыта, помирившиеся шли в шинки, которых в селе было великое множество. Шинкарствовали чаще всего вдовушки, живущие в несогласии с общественной моралью. Состав суда по окончании заседания тоже шел к шинкарям. Здесь судьи обычно присоединялись к пирующим, «ставили» для компании и дружно выпивали. Такого рода «возлияниями» заканчивался каждый судный день.

В те далекие дни газета «Пролетарская правда» поместила на своих страницах корреспонденцию из губернии о крестьянских волостных судах. Вот что писал автор:

«Волостной суд состоит исключительно из деревенских кулаков или лиц, не умеющих читать и писать, которые и подчиняются распоряжением волостных писарей. И не удивительно, что после земских начальников писаря считаются главными «судьями». Крестьянские дела, поступающие в волостной суд, решаются писарями.

Бывает так, что если первым к волостному писарю является обвиняемый и побеседует с ним наедине час или более, то может из обвиняемого сделаться обвинителем. С законами по крестьянским делам знакомы только волостные писаря».

Эта корреспонденция, пожалуй, впервые раскрыла мои глаза на положение, которое я занимал в системе волостного «самоуправления» и заставили призадуматься над тем барьером, который разделяет волостную администрацию от «публики» не только в стенах конторы, но и в масштабах целой волости.

Оказывается касту волостных писарей, характеризуют «возможности» направлять течение дел по своему усмотрению. Понятие «возможности» в моем представлении распадались на два частных понятия: водка и взятка.

Пока я еще не пользовался ни той, ни другой «возможностью».

Глава III

ВОЛОСТНОЙ СХОД– ОРГАН

КРЕСТЬЯНСКОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ.

Близился конец трехлетней службы по выбору волостного старшины Ларисова. Земский начальник Безобразов назначил день выборов нового волостного старшины и обещал приехать «сам».

Ларисов чувствовал себя помпадуром, сходящим с исторической сцены. Он часто, предвидя свою отставку, говаривал:

– Послужил и будет. Пусть другие обществу поработают, как я, а с меня хватит.

При этом он проводил рукою по лысому черепу и разглаживал широкую окладистую бороду с проседью. Взглядывая на меня большими навыкате, чуть-чуть нагловатыми глазами, он заискивающе спрашивал:

– Как там у нас отчетность, Василий Григорьевич, в порядочке, не подкачает?

– В порядке, – отвечал я.

– И хорошо. А то, пожалуй, потом, чего доброго, упрекать станут: вот де Ларисов запустил…

– Не беспокойтесь, за цифры не упрекнут.

– Ну и ладно. И слава тебе господи.

Наконец пришел конец томлению старшины: наступил день выборов.

С утра к волостному правлению начали съезжаться сельские старосты и десятидворные – избиратели. Площадь перед конторой покрылась множеством саней, дровней и розвальней; лошади мирно жуют сено, хозяева их беседуют, обильно дымят махоркой. Некоторые пошли в церковь: день воскресный, сход начнется после обедни.

Ларисов начистил золой и прицепил к пиджаку бронзовую бляху старшины. Началась регистрация избирателей. На сходе предстояло обревизовать кассу, проверить отчетность и выбрать нового старшину. Ревизионной комиссии в волости не существовало: проверка кассы и отчетность поручались «учетчикам», выделенным из числа собравшихся «народных представителей».

Обедня закончилась. Контора наполнилась избирателями. Ларисов, волнуясь, подсчитывает по регистрационному списку собравшихся старост и десятидворных и объявляет:

– Господа миряне! Съехались изо всех деревень. Благословясь и приступим. Допрежь всего, объявляю сход открытым. Надо выбрать учетчиков. Кого даете?

Сидящие зашевелились, переглянулись.

– Митрия Васильева, – предложили в одном месте.

– Валяй Михайлу Александрова, – отозвались в другом, – он мастер на счетах хлопать.

– Утверждаете? – спросил Ларисов.

– Утверждаем, – загудела контора.

– Коли так, садитесь, Дмитрий Васильев и Михайла Александров. Еще кто?

– Василия Андронова!

– Игнатия Салтанова!

– Утверждаете?

– Утверждаем!

– Садитесь, ты Василий Андронов и ты Игнатий Салтанов.

Учетчики заняли диван и конец стола. Им подали две пары счет, кассовую книгу и пачку документов. Ларисов открыл несгораемый ящик и, усевшись на острый край, приготовился слушать. Зашелестели документами. В конторе напряженная тишина.

– Подсчитываем приход денежных сумм за год, – объявил Игнатий Салтанов.

Приход сплошь состоял из оброчных поступлений. Никаких замечаний от старост, сидящих со своими пачками квитанций, не последовало.

– Баланс – 12,187 р. 30 к., – объявил Салтанов.

– Сумма! – гордо отозвались в народе, а Ларисов пошевелился на сундуке и гордо выпрямился: какими суммами орудовал!

– Переходим к расчетной части, – объявил Салтанов.

Сход опять напряженно стих.

– Жалованье старшины за сентябрь 20 р., – щелкнули счеты.

– Писарю – 25 р.

Последовали щелчки.

– Картина царской семьи и календарь настольный алюминиевый – 15 рублей.

Косточки щелкнули.

В толпе десятидворных пошевелились. От двери раздался голос:

– Стой! Какая такая картина?

Косточки на счетах подвинулись в обратном направлении.

– Государь ампиратор с супругой и детишками, – пояснил старшина.

– Не требуется нам ампиратор с супругой! – отозвался десятидворный. Но, спохватившись, что слова его могут быть истолкованы вкривь и вкось, мягко спрашивает:

– Это вон там портрет что ли?

Старшина строго замечает:

– Ну да, этот. И спорить да спрашивать тут не к чему, потому покупка производилась по распоряжению самого господина земского начальника.

Аргумент старшины критике не подлежит. Распоряжение земского и его авторитет непреложны, как авторитет папы римского. Десятидворный и не собирался спорить: может он сказал то, что хотел сказать, а может быть, просто побоялся продолжать. Кости снова щелкнули на счет мужиков и царский «патрет» с календарем.

Неожиданно с улицы послышалось звонкое « тпрррр!» Старшина тотчас выглянул в окно и вполголоса произнес:

– Его высокоблагородие!..

Он быстро поднялся с края сундука и пошел к двери, нервно поправляя перекрученную цепочку своей бляхи.

Делегаты расступаются. Ни на кого не глядя, слегка сутулясь и на ходу снимая коричневые лайковые перчатки, земский бросает:

– Здравствуйте!

Сход не стройно, по-солдатски гудит:

– Здравия желаем, вашскобродь!

В совещательной комнате господин Безобразов снимает пальто и коричневые боты. Старшина помогает. Земский садится за стол и, протирая запотевшие очки, спрашивает:

– Учет скоро кончится?

– Через час, примерно, ваше благородие.

– Я подожду там, – решает он и проходит в контору.

Я подаю ему стул.

Господин Безобразов все тот же, строгий, надменный, великолепные фельдфебельские усы, волосы, ежиком, слегка припухшие веки и прищуренные близорукие глаза нисколько не изменились. Старшина уже не садится на край денежного сундука; он стоит, вытянув руки по швам. В конторе напряженная тишина. Учет продолжается. Салтыков называет суммы расхода, и они безропотно принимаются сходом.

Земский начальник курит сигару и сквозь голубоватый дым скользит глазами по лицам мужиков. Примерно через час суммируются статьи расхода, устанавливается кассовая наличность. Ларисов торопливо оборачивается к сундуку, услышав цифру. Трясущимися руками извлекает из ящика столбики золотых монет, пачки нежно шелестящих кредиток и раскладывает их перед учетчиками.

Делегаты жадно впиваются глазами в «свое» добро. Наконец, учетчики заканчивают подсчет, Салтыков объявляет:

– Кассовая наличность соответствует остатку денежных сумм по кассовой книге.

Деньги возвращаются старшине, он прячет их в ящик сундука, захлопывает тяжелой железной крышкой и, обернувшись к сходу, довольный спрашивает:

– Возражениев нету?

– Нету, – отвечают в толпе. – Давай выбирать.

Снова гробовая тишина.

Земский начальник. Положив сигарету на услужливо поданное блюдечко, поднимается со стула и, изящно жестикулируя, говорит:

– Срок полномочий вашего старшины Ларисова истек. Предстоят выборы нового старшины. Мои требования к кандидату на эту должность следующие:

Во-первых, кандидат должен быть лицом, материально обеспеченным; вы знаете, что это избавит вас от растраты общественных сумм.

Во-вторых, кандидат должен быть преданным слугою государя императора.

В-третьих, кандидат должен быть с испытанной и незапятнанной честью.

У вас, как мне известно, самым подходящим лицом на этот важный почетный и ответственный пост является Василий Кузьмич Живчиков.

Чей-то измененный голос низким басом из коридора произносит пословицу:

– По шерсти собаке и кличка дана.

Сход реагирует единодушным смехом.

Земский, будто не слыша неуместной характеристики своего кандидата, и бровью не повел:

– Помните, что в должность старшины мною не будет утверждено лицо, не соответствующее моим указаниям.

Старшина, переступив с ноги на ногу, несмело проговорил:

– Так что их скобродие назвали кандидата. Других кандидатов не будет?

– Не будет, – отзывается за всех чья-то окладистая бородка с проседью. – Живчиков парень что надо.

– А из кого же выбирать-то будем, коли ежели один кандидат всего? – наивно не понимает один из старост.

– Да кто тебя, овечку, выбирать просит? – спрашивает из коридора тот же бас, – Ты не выбирай, а утверждай. Опусти шар в дырку и шагай к бабе на печку.

Больше кандидатура Живчикова не обсуждается. Других кандидатов нет.

На конторский стол выставляется небольшой деревянный ящик вроде скворечника. Дыра в ящике достаточна для того, чтобы в нее просунуть мужичью руку. Передняя стенка ящика окрашена: правая сторона – в красный цвет, левая – в черный. Внутри ящика перегородка примерно до половины высоты. На столе у ящика тарелка с шарами величиною с грецкий орех.      Старшина разъясняет:

– Кто за Живчикова – клади шар в эту сторону, вправо, где красным выкрашено; кто против – опускай шар налево, где черным выкрашено.

Сверяют со списками избирателей количество шаров на тарелке. Люди теснятся вправо, а затем по списку вызываются, берут шары и опускают в соответствующее отделение избирательного ящика. Пока на дне ящика шаров мало, они катятся и нескромно нарушают тайну голосования. Впрочем, глухой стук шаров и позднее ясно указывает место своего падения. Земский все время косит глазом на ящик.

Голосование окончено. Земский следит, а учетчики подсчитывают голоса – шары в правом и левом отделении.

Живчиков получил 40 голосов «за» и 10 – «против». Он помпадур!

В толпе делегатов-избирателей новый волостной старшина был не заметен. Г-н Безобразов поинтересовался:

– Живчиков здесь?

– Так точно, – ответили из толпы.

– Выходи.

В левом углу конторы зашевелились, и «избранник народа», красный от переживаний, выставив объемистую подушку живота и оправляя короткими пухлыми пальцами борт пиджака, торопливо передвигая толстые ноги в русских сапогах с голенищами – бутылками, он подошел к перегородке.

Сидя на стуле, г-н Безобразов торжественно произносит:

– Волостной сход избрал вас волостным старшиною на предстоящее трехлетие, и я утверждаю вас в этой должности.

Глаза Живчикова быстро мелькают справа налево, широкое безусое бабье лицо еще больше наливается кровью. Теперь он уже красен, как свекла.

– Служите честно, – продолжает земский. – Будьте верным слугою царю и отечеству. Поздравляю.

Он слегка приподнялся со стула, и подает руку подбежавшему Василию Кузьмичу. Тот жмет ее с сердечным трепетом, слезы наполняют его крошечные глазки, толстые губы шевелятся, собираются что-то произнести. Земский снова опускается на стул, а Василий Кузьмич, собравшись с духом, считает долгом ответить на поздравление программной речью:

– Вашскобродие! Господа миряне! Всепокорнейше благодарю за честь. Мы… я постараюсь, послужить верой-правдой его императорскому величеству и вам, мирянам.

Вашскобродие, – обращается новый старшина к земскому, – не извольте сумлеваться: недоимки подчистим, послабления не допустим. Сходу тоже приятно будет, если Яблоницкая волость на первом месте в плательщиках состоять будет.

– Кто в недоимщиках? – с чувством спрашивает Живчиков. – Лодыри, лентяи и пьяницы, а трудящийся класс всегда впереди. Еще раз нижайшее вам почтение!

И опять из коридора доносится:

– Н – да, этот подчистит.

Старый помпадур неожиданно и визгливо крикнул «ура». Десятидворные, что поближе к перегородке – решетке, нестройно подхватили.

– Дела примите завтра,– распоряжается земский начальник. – До свидания!

– Счастливого пути, вашескобродие! – подхватывают избиратели.

Ларисов уже позаботился вынести в контору шубу и шапку земского. Г-н Безобразов надевает их и, на ходу натягивая перчатки, направляется к выходу по узкому проходу между расступившихся делегатов.

После отъезда начальства десятидворные и старосты шумно поздравляют Василия Кузьмича. Он жмет протянутые руки и приговаривает:

– Благодарю! Спасибо! Премного благодарен! Заходите на чашку чая!

Живчиков – человек галантный. Он знает деликатное обхождение: двадцать лет был хозяином извозного двора в Петербурге.

… Прав был ярославский корреспондент:

«При выборе старшины выборные не пользуются собственными умозаключениями».

Под влиянием этого корреспондента, я тоже, как умел, составил письмо в газету о тех порядках, которые мне только что пришлось видеть. Из скромности подписался – «Прохожий». Письмо было напечатано.

Когда заметка о сходе дошла до Живчикова, уже вступившего в должность и находившегося в зените волостной славы, он как гоголевский городничий, разразился тирадой, от которой мне жутко стало:

– «Прохожий»! – ревел он, красный, как кумач. – Какой это к черту прохожий! Это свой щелкопер завелся. Это бунт! Это призыв к революции! Это вам не пятый год! В Сибирь за такие дела! Сообщу господину губернатору, так достанется этому «прохожему» в административном порядке. По шеям, в загривок таких бить надо!

Зато уж и показал себя Живчиков в роли старшины! Описи имущества за неплатеж оброков следовали одна за другой; за ними неизбежная распродажа самоваров, шкафов, овец, телят и прочего имущества недоимщиков. Он добился того, что задолженность крестьян по оброкам была полностью погашена к 300-летию царствования дома Романовых. За это земский начальник представил его к награждению медалью «За усердие».

Медалью Василий Кузьмич очень гордился и нацеплял ее рядом с бляхой волостного старшины каждое воскресенье при визитах старост «с собранными деньгами в повинности».

Глава IV

ФИЛОСОФСКИЙ КРУЖОК.

Наступило очередное лето. Яблоницы наполнялись дачниками, «солнце глотами», как их называл Ваня Гордин. Возобновились «танцульки» на «пятачках». Мой брат Ганька – пухляк уже давно был в Выползово, уже давно ездил в ночное. Я был свободен от обязанностей повара и гулял ночи напролет с возвратившейся в Яблоницы старой подругой Линой. Мой конкурент на ее сердце, верзила Петька Лукашев, дарил свою любовь уже другой, и Лина крепко ценила мою дружбу. Ваня Гордин отзванивал на своей балалайке «краковяки», «кадрили» и другие «европейские» танцы. Мы пели песни, лущили подсолнухи.

О книгах, чтении я забыл и думать. Конан-Дойль и Диккенс пылились в шкафу, сделав свое дело. Так шли один за другим летние дни, похожие друг на друга до скуки, до сонной одури.

Однажды ночью на «пятачок» забрел местный псаломщик, или дьячок, Валентин Федоров. Он был по обыкновению сильно пьян и теперь наугад пробирался к своему домику на окраине села. Дьячок этот был отличным регентом, обладал мощным басом, организовал из молодежи четырехголосный хор, считался добрым, хорошим, но пропащим человеком из-за болезненной привязанности к водке.

Высокий, толстый, под стать купцу Колесникову, он устрашал жителей села в дни своего запойного пьянства. Когда бродил из дома в дом в пиджаке, накинутом на одно плечо поверх расстегнутой черной косоворотки, в неряшливо свисающих на поясном ремне брюках, требуя водки и опрокидывая подношения в большой рот с посиневшей разбитой верхней губой, из тех, какие в народе зовут «заячьими». Желтые глаза его, неподвижные, жуткие, смотрели прямо и не видели собеседника.

– Пью! – басил он в такие дни. – Водки!

Обратившись к нашей толпе, он пробасил:

– Чего одни гуляете? Возьмите моих студентов. У меня их два: брат Миша и шпрехензидейч, Александр Андреич. А впрочем, черт с вами, как хотите.

И пьяный дьячок побрел своей дорогой.

– Сходим, девушки, посмотрим студентов, – предложила одна из девиц, бойкая Даша.

Быстро составилась группа любителей и любительниц смотреть на студентов. Даша оказалась ловкой проводницей и повела любопытных к домику дьячка бесшумно. Мы заглянули в раскрытые окна, увидели на стенке два мундира и пару фуражек, неприбранную кровать псаломщика и двух его гостей. Один из них был с гитарой, другой стоял в позе певца.