Далёкое и близкое

– Чем? – не понимая ее намерений, спросил я.

Не отвечая, она подошла ко мне близко, вплотную, взяла свои длинные черные косы и обвила ими мою шею справа и слева. Потом потянула их, и мое лицо оказалось соблазнительно близко от ее бледного личика.

– Вот и привязала, – тихо сказала Нелли, прямо смотря в мои глаза.

Я не знал, что мне сказать, что делать. Но моя рука помимо моей воли потянулась к нежной ее шее, и первый раз в жизни я ощутил непобедимую силу прикосновения свежих, слегка прохладных, румяных девичьих губ.

Много лет прошло стой поры. Я больше никогда не встречал Агнессы, созданной воображением Диккенса и самой жизнью в имении земского начальника.

На другой день я пешком возвратился в волостную контору. А вечером на страницах «Давида Копперфильда» появлялась Нелли, окончательно слившись с образом Агнессы, и я с нею встречался уже в новой обстановке, причудливо сплетенной с видениями старого липового парка в имени помещика.

Между тем бюрократическая машина в соседней Яблоницкой волости потребовала обновления существенной детали: окончательно спился волостной писарь. И его было необходимо сменить.

Земский начальник Безобразов остановил свой выбор на мне; не спрашивая, хочу ли я на новую работу, он прислал «бумагу» Басилову. В ней приказывалось:

« Направить Дмитриева Василия на должность волостного писаря в Яблоницкое волостное правление. В оном принять дела от писаря Федорова. Об исполнении донести».

Призвали моего отца. Отец изумился:

– Да ведь он мальчишка. Ему только шестнадцать лет.

– Ничего, не отлетит голова, так вырастет и борода, – возразил Басилов.

Спорить было нельзя: Басилов выполнял приказ земского начальника.

Отец погрузил на телегу мой шкафчик с книгами и с «хлебной» папкой, постель, две кастрюльки, чайник, тарелку и ложку – все мое движимое имущество.

Басилов надавал кучу деловых советов и на прощание подарил три рубля.

Распрощались, и рыжий Ванька потащил нас в село Яблоницы.

В те годы дальние, глухие 

В сердцах царили сон и мгла.

А.Блок

ЧАСТЬ II

В ВОЛОСТНЫХ ПИСАРЯХ.

Глава I

ПИСЬМОВОДИТЕЛЬ ВСЕЙ ВОЛОСТИ.

Яблоницкая волость – административная единица с населением в 3500 человек. Село Яблоницы – ее центр – сыто разлеглось по сторонам широкого шоссе и вытянулось вдоль него слитком на две версты.       Центр села – кирпичное одноэтажное здание волостного правления под красной добротной железной крышей. Около здания высокие старые березы и длинные поленницы березовых дров. Напротив здания через площадь – церковь, обнесенная железной оградой на прочном фундаменте, выбеленном известкой. За оградой многочисленные надгробные кресты, памятники над прахом именитых людей волости и часовня, окрашенная в серый цвет. За церковной оградой такие же высокие старые березы, как и около волостного правления. Вблизи церкви, за речкой, пересыхающей летом, кладбище для людей попроще. Оно сплошь заросло бузиной, над которой тоже неизменные березы.       Рядом с церковью – торговля «колониальными» товарами купца второй гильдии Алексея Павловича Колесникова. Между этой торговлей, церковью и правлением растянулась широкая площадь, поросшая невысокой травой. Площадь – излюбленное место для игр и танцев молодежи. Ежегодно в праздник Воздвиженья на этой же площади развертывалась обширная ярмарка, на которую приезжали как местные, так и городские торговцы со своими «колониальными» товарами: конфетами, игрушками, тканями, обувью и пр.       Крестьянские домики в селе стоят среди садов. Крыши на этих домиках или покрыты тесом, или железом; другие – соломой, а иные просто облеклись в зеленые наросты мха, говорящие об их солидном возрасте. Население села сплошь занималось земледелием. Зимою мужики уходят или уезжают с лошадьми на отхожие промыслы, главным образом, в Извоз; женщины остаются вести домашнее хозяйство и растить детей. Жили не сытно, не голодно.       Школ в селе две: земская и церковноприходская. Недавно в селе открыли две амбулатории: одна для людей, другая для животных. Есть еще телефонная станция. Такова география и экономика села, в котором по воле земского начальника мне было суждено прожить пять лет.

В жаркий полдень 28 июня 1909 года вспотевший Ванька остановился у коновязи волостного правления. Мое внимание было привлечено полукруглой вывеской над дверью в здание: «Яблоницкое волостное правление и училище». Привязав Ваньку, мы вошли в прохладное помещение конторы. Никто не вышел, чтобы узнать, кто мы такие и что нам нужно. Ожидая хозяев, мы с отцом осматривали помещение.

Контора была перегорожена такой же, как и в Ястребине, решеткой из деревянных колонок. Вдоль стен размещались широкие деревянные лавки для посетителей. В красном углу огромная от пола до потолка икона, изображающая Георгия Победоносца, поражающего змея копьем, тонким, как жало. Под иконой шкаф, образующий гипотенузу треугольника, очевидно, занятый архивом. За решеткой другой шкаф, окрашенный в желтую краску, с лаконической надписью «Текущие дела». Большой стол покрыт зеленым сукном с причудливыми пятнами чернил; за ним традиционный диван из досок. Небольшой денежный ящик привинчен к полу. Около ящика пара стульев и, наконец, портрет самодержца всея Русь в позолоченной, но густо засиженной мухами раме. Окно конторы раскрыто. Из совещательной комнаты слышится густой храп с присвистом.

Прошло с полчаса. Отцу наскучило ждать, и он пошел в комнату совещаний волостного «суда совести» (волостной суд «обязан решать дела по совести на основе имеющихся в деле доказательств») и извлек из нее невысокого, растрепанного и заспанного писаря.

Мы представились.

– Очень приятно-с! – сказал писарь, узнав о цели нашего приезда. – Чайку не хотите?

Мы не хотели: и без чайку жарко.

Писарь опустился на стул и умолк, упершись обеими руками в колени. Невысокий лоб его, небритая щетина и опущенные по-украински усы, опухшее измятое лицо со следами пьянства в виде мешков под маленькими бесцветными глазами производили неприятное впечатление. Он казался человеком жалким и беспомощным. Без видимой причины писарь крякнул и потряс головою.

– Эх, черт возьми, башка трещит, как после праздника.

– Или погуляли? – спросил отец.

– А я все время гуляю,– ответил писарь.

В голосе его послышалось удивление своим образом жизни.

– Давно ли служите?

– Да вот скоро десятилетний юбилей справлять буду.

– Как вас величать по имени и отчеству? – спросил отец.

– Михайло Федоров Денисов прозывают.

– Вы, кажется, две должности справляете – и учитель и писарь?

– Откуда это вы узнали?

– Надпись на доске прочитал.

– Да, и писарь и учитель. Учу грамоте этих маленьких прохвостов.

– Что так недобро вспомянули их?

– Не слушают, озорничают, в школу плохо ходят.

Писарь опять умолк и пригладил рукою щетину на лице и клиновидную бороденку. Потом потер ладонью свой невысокий лоб, как бы собираясь с мыслями.

– Вот монополькой не в меру балуюсь,– поясняя свое состояние, сказал писарь. – Такая жизнь проклятая – и не хочешь, да сопьешься.

– И семья есть?

– Есть жена и дочка.

– Куда же вы теперь подадитесь?

– Перееду в село на квартиру. Писать прошения буду, апелляционные жалобы, а жена в поденщицы пойдет. Чего ей сделается? – видимо размышляя над участью жены, проговорил писарь. – Здорова, как эта печка. Меня ведь и из учителей выпирают. Впрочем, вас это не касается.

Отец деликатно спросил:

– Может, нам и неудобно на живое-то место?

– А какие неудобства? Меня самого вместо пьяницы поставили. Это уж такая распроклятая писарская должность. Что без вина не обойтись. Сам ведь хорошо понимаю, что нельзя пьянствовать, да привычка свое взяла. Уж чего там! Принимайте дела, а я потом досыпать пойду.

Писарь подошел к незамкнутому шкафу. В нем беспорядочными кипами лежали «текущие дела». Одну за другой он выкладывал их на стол. Я вносил в ведомость. Во время нашей работы вернулась жена писаря, действительно, очень солидная женщина. Она сердито взглянула на своего щупленького мужа и не то спросила, не то констатировала факт:

– Достукался, окаянный…

Писарь-муж в тон ей ответил:

– Достукался, окаянная…

Из этого краткого диалога было видно, что между супругами царил мир и согласие. Вскоре прием «текущих дел» закончился, писарь вернулся в совещательную. Оттуда послышался женский плач и какие-то мягкие шлепки. А через несколько минут жена писаря потащила кровать на новую квартиру.      Прибежала с подругами 15-летняя дочь писаря и принялась помогать матери. Мы сидели в конторе и ждали. Писарь шаркал метлою в комнате. Затем открылась дверь и он объявил:

– Готово. Как говорится, ворона с места, сокол на место. Я лично люблю разнообразие, а вот жену к этому никак не приучить. Видели, какая ягодка? Ну, прощайте. Если что надо для справок, я здесь рядом буду жить.

И уже из коридора добавил:

– Вон там, в желтом домике.

Он указал рукою на чистенький домик, окрашенный в желтую краску и видневшийся в открытое окно. Потом что-то надумав, он вернулся в контору и сказал, обратившись ко мне:

– Вам, молодой человек, два слова в напутствие: не спейтесь, как я. Этот прохвост (он кивнул головой на портрет самодержца) очень увлекательные кабаки открыл.

Внимание писаря-учителя к моей будущности тронули меня. Я ответил:

– Спасибо. Не сопьюсь.

Так я вступил в новую должность.

… «Текущие дела» оказались в большом беспорядке. Я, как Геркулес, с утра до вечера чистил авгиевы конюшни волостной канцелярии и, предоставленный самому себе, проникся духом самостоятельности и оппозиционности. Я вступал в бумажные битвы с городскими и сельскими учрежденьями, доказывая неправильность взысканий, незаконность требований. Со мною тоже на бумаге спорили, грозили жалобами и, наконец, пожаловались. Участковый полицейский пристав Гиппиус написал земскому начальнику, что яблоницкий писарь необычайно резко полемизировал с ним по вопросу о привлечении к ответственности крестьянина Бухонина за избиение жены.

И в первый же приезд на ревизию Безобразов, поблескивая глазами из-под пенсне, сердито выговаривал:

– Чего это у тебя за вольный дух? Откуда ты его набрался? Не забудь, что твое дело только исполнять приказания начальства, а не рассуждать.

Я скромно заметил:

– Но господин пристав ошибается: Бухонин свою жену бить не имеет права.

Земский вспылил:

– Господин пристав по отношению к тебе не может ошибаться. Понял?

Я понял и с этой поры перестал убеждать приставов и земских начальников.

… Появление на селе нового писаря привлекло внимание молодежи. Однажды в воскресенье, когда прием в конторе уже закончился, в правление зашел худенький смуглый парнишка с быстро бегающими плутоватыми глазами и отрекомендовался:

– Ваня Гордин. Я к вам по делу, по поручению, так сказать, наших девушек. Выходите сегодня поиграть на площадь.

Я пообещал, но не вышел: меня удержала излишняя скромность. Из неосвещенной конторы в открытое окно виднелись танцующие пары; слышалась балалайка, раздавался веселый смех.

А на другой день в контору за получением писем явились три девицы. Они переглядывались, хихикали, а одна из них, вместо писем спросила:

– Вася, отчего вы к нам вчера не вышли на лужок?

– Дела задержали, – солидно ответил я.

– Ну, какие дела ночью,– не поверила девица. – Выходите сегодня. Мы будем ждать.

– Приду. Благодарю вас. Сегодня я свободен.

Девицы взглянули друг на друга, чему-то засмеялись и выбежали на улицу.

Поздно вечером я сидел на скамейке среди девушек и парней. Они были веселы и ласковы со мной. Затеяли игры в горелки, целовались на полене (по условиям игры пары – он и она – ставились затылком друг к другу, поместив ноги на полене, затем, поворачивали головы направо и налево; если повороты головы совпадали, то стоящие на полене целовались; цель игры – поцеловаться возможно больше. Поворот головами в разные стороны, а следовательно, и пропавший поцелуй были предметом веселых шуток и смеха). Мне пришлось играть в паре с хорошенькой Линой. Она удачно шла на сближение во время «горелок» и удачно целовалась на полене. Возбужденный веселою игрою, я сказал Лине первый в жизни писарский комплимент:

– Вы очаровательны, как новая чернильница.

Впрочем, от этого комплимента нисколько не пострадали наши отношения.

С этого вечера я сделался завсегдатаем вечеров на площади. Вполне понятно, что и здесь не обошлось без романтического эпизода.

Курносая Лина с русыми кудрями быстро вытеснила из памяти усадебную Нелли и прочно укрепилась в моем сердце. Оказалось, однако, что у Лины есть поклонник Петька Лукашов, крупный детина с оттопыренными губами и большим висячим носом над рыжими усами. В сравнении с ним я казался пигмеем, жалким заморышем. У меня даже усов не было, хотя я старательно водил пальцем по тому месту, где положено расти усам. Но, по сравнению с Петькой у меня было солидное преимущество: я волостной писарь, он же « только» ломовой извозчик. И весы сердца кудрявой Лины явно склонялись в мою сторону. Наше молодежное окружение с нетерпением ожидало конфликта на романтической основе.

Ваня Гордин по дружбе шепнул мне, что у Лукашова кроме здоровенных кулаков в кармане пиджака лежит револьвер «Смит и Вессон».

– Если у тебя есть пистолетишко, бери с собою, – посоветовал он.

Положение грозило осложнениями. Требовалось вооружиться, так как никакого пистолетишки у меня не было. Пришлось обратиться к старшине за авансом, а к Ване за рекомендацией к собственнику оружия. Вскоре у меня появился блестящий браунинг. Теперь Петька был не страшен: наши силы более или менее уравновесились.

Сходясь по вечерам у домика Лины в тени развесистых кленов, мы садились на дерновую скамейку и, кидая друг на друга взгляды, полные смертельной ненависти, держались за рукоятки нашего оружия. Выходила из дома коварная Лина и, словно не замечая петушившихся поклонников, начинала весело болтать. Мы наперебой отвечали ей, не забывая ненависти. Петька, наконец, не выдерживал и, повернувшись лицом ко мне, оглушительно стрелял в листву клена из своего ничтожного «Смита». Лина боязливо ахала и прижималась ко мне круглым нежным плечиком, как бы ища защиты. Ни слова не говоря, я рыцарски спешил успокоить Лину и пускал в дело свой автоматический пистолет. Резкий выстрел также в кленовую листву заставлял девушку еще раз ахнуть. Для меня и, надеюсь, для Лины было достаточно ясно, что американское изделие явно уступало бельгийскому.

– С двадцати шагов пробивает березовое полено в два вершка,– небрежно характеризовал я свое оружие.

Лина, успокоенная, снова начинала разговаривать.

Револьверный разговор влюбленных, наконец, вывел из терпения соседа по домику Лины попа Аркадия. Однажды он вышел из комнаты на веранду своего жилища и гневно произнес в темноту августовской ночи:

– Ежели не прекратится эта дурацкая стрельба, я сообщу уряднику.

Угроза попа подействовала. Мы перестали стрелять, хотя все так же хотели истребить друг друга. Впрочем, любовное соревнование дальше стрельбы не пошло. Наступил сентябрь, Лина уехала в Петербург служить в качестве горничной, и мое увлечение без пищи быстро остыло.

Приблизилась осень, положившая конец вечерам на площади. Пришлось замкнуться в совещательной комнатке и изнывать от безделья. Все приложения к журналу «Природа и люди» были давно прочитаны. Канцелярской работы хватало только на день. Вечер и ночь были совершенно пусты.

Я слонялся по конторе, смотрел на скованную морозом осеннюю грязь и старательно придумывал, чем заполнить три четверти досужих суток. На помощь мне пришел все тот же Ваня Гордин. Как-то вечером он зашел ко мне с балалайкой и предложил обучать игре на этом инструменте. Я охотно согласился и в благодарность за первый же урок угостил его чаем из волостного самовара. С этого угощения установилась традиция вечернего чаепития. К нам присоединился сторож Михаил, высокий болезненный мужик с туберкулезным румянцем на впалых щеках. По очереди мы разогревали самовар, покупали в складчину брусничное варенье и ситный хлеб и далеко за полночь пировали тут же, в конторе, нарушая благопристойность волостного учреждения. Иногда мы пели простые русские песни под нехитрый аккомпанемент балалайки, иногда плясали, рассказывали страшные истории или анекдоты, родственные тем, которые пришлось слушать в недавнем прошлом.

Так незаметно, без следа уходили в прошлое дни поздней осени и наступившей зимы. Они не вносили ничего нового в нашу бледную жизнь. Так можно было жить месяцы, годы, можно было состариться и не оставить в жизни никакого следа. Но об этом в то время еще не думалось: чай с ситным под балалайку полностью удовлетворял мои духовные запросы.

Долю разнообразия и новых забот в это время внес мой отец. Он взвесил для себя выгоды моего служебного и материального положения и неожиданно привез ко мне младшего брата Ганьку, двенадцатилетнего, спокойного, толстого пухляка. Ганька ходил в школу за две версты, ему это было трудно. Поселившись у меня, он мог бы посещать Яблоницкую школу и не затрудняться ежедневными переходами.

– Ты, Василий, понимать должен, как мне с матерью трудно вас поднимать. Шесть душ одних ребят – это не шутка! Да взрослых трое. А здоровье мое, сам знаешь, какое. Твоя жизнь теперь на надежной дороге, вышел в люди. Я тебе привез брата на содержание. Белье ему мать стирать будет. И еще, прошу тебя, давай мне в месяц десять рублей. Вам двоим пятнадцать останется. Должно хватить. По полтиннику в день, – рассуждал отец, сидя в совещательной.

Эта программа с отцовскими комментариями нисколько не обрадовала меня, а отец деловито продолжал:

– Ганька будет учиться, кончать школу. Времени у него хватит. Так ты понемножку приучай его к писарскому делу – переписать чего или почту выдать, конверты какие написать или паспорт. Тебе, Василий, через пять лет в солдаты идти, место освободить, а мы тут и замену тебе приготовили – двиг Ганьку, и наша взяла. Как говориться, ворона с места, сокол на место. Жить, брат, надо с расчетом. Ну, как идут твои дела?

Потом отец объявил, что мне уже больше не нужно будет платить

9 рублей за питание в семействе сторожа. Капусты и картофеля он привез достаточно. Крупу и масло, изредка мясо мы будем покупать, а варить можно в печке, что стоит в прихожей. Дрова казенные.

Спорить с отцом не приходилось. По-своему он был прав, и Ганька остался жить со мною. С утра он уходил в школу, накормленный манной кашей с молоком, которую я заготовлял ему перед началом канцелярской работы. После уроков он ел щи, сваренные в русской печи, потом гулял и, наконец, приготовив уроки, «приучался к писарскому делу», то есть переписывал копии или заполнял бланки повесток для вызова в суд. Он был добросовестный малый и старательно работал по моим указаниям. Однако ежедневная стряпня скоро мне надоела. Кроме того, пухлый Ганька стеснял наши чайные оргии: при нем было неудобно рассказывать анекдоты об офицерских женах и блудливых поповнах. Гулять по селу в морозные зимние ночи при свете луны тоже стало трудно: пухляк боялся оставаться в конторе. И я решил избавиться от Ганьки.

Путь наступления на несчастного мальчугана был выбран окольный и гадкий. Когда горшок со щами был извлечен из печки, я накрыл его сковородою. Небрежно бросил на сковороду несколько углей и уселся за стол продолжать работу. Из школы пришел проголодавшийся Ганька. Раздевшись, он увидел, что на столе нет ни хлеба, ни тарелки. Заметил и угли на сковородке. Робко он подошел к канцелярскому столу, румяный, свежий и голодный, и спросил:

– Вася, ты сегодня наварил щей и картошки?

Не оборачиваясь к нему, будто занятый неожиданным делом, я сердито ответил:

– Не наварил. У меня и без того работы довольно. Вари сам.

Ганька ни слова не сказал и ушел в комнату. Через минуту я открыл дверь посмотреть, что делает Ганька и вдоволь насладиться результатами своей экономической политики.

Бедный пухляк стоял у стола и жевал хлеб, густо посыпанный солью. Слезы обильно текли по его румяному лицу и падали на ломоть хлеба. Его сумка с учебниками лежала на табуретке, пустую чашку с деревянной ложкой он поставил на стол.      При виде плачущего брата меня охватила невыразимая жалость к нему. Я схватил его руку с хлебом и, обняв пухляка за шею, со слезами, срывающимся голосом заговорил:

– Ганька, не сердись… я же пошутил… у меня щи сварены… это я нарочно… посердить тебя…

Я не находил слов для оправдания своего отвратительного преступления. В груди жгло, мне было мучительно стыдно своих намерений обидеть его, причинить боль. Пухляк высвободил голову и, утирая рукавом слезы, спросил:

– Где же щи?

– В горшке… под сковородкой.

Я ухаживал за ним как мог: снял сумку с табуретки, налил чашку щами, отдал ему все мясо. Он, все еще всхлипывая, улыбнулся, еще раз размазал слезы по лицу уже ладонями и принялся за щи.

– Ты не сердись, пухляк, – говорил я ему в утешение. – Больше я тебя обижать не буду… никогда. Ты сам… это увидишь.

– Я не сержусь, – отвечал пухляк, наслаждаясь щами. – Мне очень есть хотелось, потому и заплакал.

С этого дня у меня с Ганькой установились наилучшие отношения и ни разу не омрачились за всю последующую жизнь. Мне всегда было больно видеть голодного человека, но, к сожалению, не всегда были приготовлены щи, чтобы удовлетворить его желания.

Глава II

ВОЛОСТНОЙ СУД СОВЕСТИ…

Волостная жизнь протекала ровно, спокойно, по давно установившемуся порядку. Дважды в месяц собирался волостной суд, два раза в неделю отправлялась и привозилась почта, один раз в месяц собирались сельские старосты «с собранными деньгами в повинности», запасные солдаты становились на учет, страховались и горели постройки, строились и снова страховались.

Казалось, что круговороту волостной жизни не было ни начала, ни конца. Менялись люди, менялся цвет волос у людей, но порядок жизни оставался прочным и неизменным.

Из месяца в месяц мужики и бабы несли в центр волости свою нужду, свои споры и тяжбы. Они искали у своих выборных правды и защиты в делах имущественных, они искали сносных условий в семейном быту, иногда требовали защиты своего человеческого достоинства от оскорблений, чинимых грубиянами, сварливыми свекровями и деспотичными стариками.

Дела тяжебного (судебного) характера вершил волостной суд, состоящий из трех членов суда и председателя. Они избирались путем закрытой баллотировки шарами по большинству голосов десятидворных, представлявших интересы и волю населения волости. В судьи избирались люди зажиточные, степенные: торговцы, содержатели постоялых дворов, городские извозчики, оставившие город и живущие в деревне на покое, а то и просто крепкие хозяйственные мужики. Техническую сторону судопроизводства ведал волостной писарь, называвшийся вследствие этой новой для него функции делопроизводителем. Роль делопроизводителя была значительна: он знал лучше судей обстоятельства разбираемых дел, он был детально знаком с судебным законодательством и новейшими распоряжениями и инструкциями, касавшимися волостного судопроизводства.

Волостной суд руководствовался, главным образом, девятым томом свода законов Российской империи. Этот том имел пятидесятилетнюю давность и за свою полувековую жизнь пополнился неисчислимым количеством дополнительных разъяснений и сенатских указаний. Разобраться в них непосвященному было почти невозможно, так как очень часто одно распоряжение противоречило другому, другое уже было отменено, третье ограничивало предыдущее и т.д.

Поэтому суд, не мудрствуя лукаво, прибегал в своих решениях к помощи универсальной статьи 125-й девятого тома «общего положения о крестьянах», где значилось, что «волостной суд решает дела по совести на основе имеющихся в деле доказательств».

Известно, что «совесть», или «внутренний голос» торговца или «чумазого» – категория крайне субъективная и колеблющаяся. Если к «совести» прибавить ходячую формулу «закон что дышло: куда повернул, туда и вышло», то окажется, что зыбкий неустойчивый голос совести волостных судей подсказывал им решения весьма относительные. Ну, а «доказательства» у сторон (истцов и ответчиков) зачастую либо отсутствовали, либо были такими, которые называют «липой» или «филькиной грамотой».

«Судный день» начинался с 10 часов утра. Волостная контора наполнялась истцами, ответчиками, обвиняемыми и свидетелями. Между собравшимися напряженно враждебное молчание или продолжались горячие споры и разборы. Обыкновенно среди «сторон» находились две-три пары постоянных любителей судебных дел вроде Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Такие любители тянули бесконечную канитель о каких-нибудь усадебных межах, потравленных посевах, постоянно изобретая новые темы судебных дел и проводя их по всем инстанциям от волостного суда до сената. Создавалось впечатление, что сутяжничество – соль их жизни, что без судебных потрясений жизнь для них теряет свою остроту.