Далёкое и близкое

Василий Дмитриев

Далёкое и близкое

Кто герой моей повести?

Правда о маленьком человеке…

Ее я старался воспроизвести именно такою, как она существует в действительности.

ВВЕДЕНИЕ

В семейном архиве пылилось восемь невзрачных папок, заполненных пожелтевшими листами плотно исписанной бумаги. Пенсионный избыток времени и природная любознательность подтолкнули меня к прочтению этого материала и я, с удивлением обнаружил, что в них находилась рукопись моего деда-Дмитриева Василия Григорьевича. И вот, прочитав её через полвека после написания, я задумался, а что же меня так привлекло в рукописи деда? В первую очередь, конечно, искренность взгляда на события вековой давности, не затуманенного догмами исторического материализма и не подпитанного “классовым” чутьём! Именно это позволяет безоговорочно верить представленному материалу. Выбранная автором форма изложения описательного характера подводит читателя к самостоятельным выводам и суждениям! И если общественные науки давно определились с местом и ролью ЛИЧНОСТИ в историческом процессе, то роль и место «маленьких людей» рассматривается только в их совокупности под привычным термином – НАРОД! И вдруг читателю открываются новые горизонты и вскрываются новые пласты истории российского государства при взгляде на происходящее как бы изнутри исторических процессов с позиции рядового гражданина, маленькой личности! А много ли произошло за те сорок с небольшим лет первой половины прошлого века, о которых идёт речь в книге? Безусловно, даже в историческом масштабе! Это и первая мировая война, катализатор последующих исторических катаклизмов, непосредственным участником которой был автор, и предреволюционная обстановка, которую остро ощущал молодой и пытливый ум и, свято верив в справедливость социалистических идей, принимал с юношеским азартом участие в работе закрытых кружков, это и две революции семнадцатого года, которые в первую очередь перевернули весь патриархальный уклад крестьянства, это и братоубийственная гражданская война. Вследствии этих катастроф и экспериментов на фоне голода в деревне разворачиваются очередные масштабные и зачастую скоротечные преобразования в стране победившего социализма, а именно: НЭП-новая экономическая политика, которая дала надежду крестьянам на возможность сытого и справедливого процветания в будущем, коллективизация, которая убила эти надежды, и, как апофеоз борьбы за передел мира -вторая мировая война!

И в этом спрессованном человекорубочном времени живёт и выживает семья обычного крестьянина, старосты деревни Выползово Ямбургского уезда Петербургской губернии, Григория Дмитриева! А семья-то по тем временам самая обычная-родители да семеро детей : Василий, Осип, Пётр, Гавриил, Михаил, Иван, да Пелагея! Старший Василий, автор произведения, в двенадцать лет встал за плуг и помогал больному отцу по многообразному домашнему хозяйству, а в последующем, с пятнадцати лет, был помощником писаря Ястребинской волости, затем писарем Яблоницкой волости, всё время занимался самообразованием и в итоге сдал экстерном экзамены в Нарвской гимназии, получив звание народного учителя! Преподавал во многих школах Ямбургского уезда, в советское время окончил Ленинградский педагогический институт и преподавал русский язык и литературу в старших классах города Ленинграда. Поразительно с позиции сегодняшнего дня описание уважительного и бережного отношения к учителям различных властей: царской, белогвардейской, оккупационной немецкой и советской властей, а также граждан и детей! Братья стремились тоже к освоению знаний: Осип к началу революций освоил шофёрское дело, Пётр во время первой мировой дослужился до офицерского чина и в звании поручика был мобилизован в армию белогвардейского генерала Юденича. В советское время был арестован и отбывал наказание в концентрационном лагере за Уралом. В последующем был учителем математики, умер рано от перенесённых в юные годы болезней и ран. Гавриил тяготел к точным наукам и в советское время до пенсии работал бухгалтером. Иван взрослел и проходил этапы социалистического развития вплоть до блокадной зимы 42-го, когда и умер от голода, а также ран, полученных во время Финской компании 39-го года. В застенках НКВД зимой 42-го умер и Осип, обвинённый в нецелевом расходовании бензина в подчинённой ему автобазе. Сестра Пелагея по деревенским понятиям удачно вышла замуж за крепкого крестьянина Костина Павла Григорьевича, жителя той –же деревни Выползово, совместно с которым вырастила четверых весьма достойных детей. Между Василием, сестрой и его братьями сохранялись всё время тёплые отношения взаимопонимания и выручки, несмотря на выкрутасы судьбы! Автор, как основной герой исторических событий, ведя повествование от первого лица, широко используя богатую палитру литературных приёмов, как бы ведёт за руку читателя вместе с собой по жизни, заставляя сопереживать герою и познавать окружающий его мир. Совершенно по новому удаётся взглянуть на быт и возможности крестьян северо-запада России. Не обнаружить ни всеобщего пьянства, ни повальной безграмотности русского народа! Разрушаются внедрённые в сознание стереотипы и мифы о сословии крестьян. Да, бывают загулы по религиозным праздникам, в основном соответствующим началу или окончанию сезона сельхоз работ, да, встречаются редко хронические алкоголики, но нет повального пьянства! А трепетное отношение к образованию в среде крестьян вызывает уважение. В каждой не очень большой деревеньке имелась начальная школа, а на селе –несколько! Только образованный народ совместно с хорошо отлаженной государственной машиной мог достигнуть выдающихся успехов и в 1914 году по праву занимать первое место в мире по темпам экономического развития, опережая по этому показателю США! В фон глобальных исторических процессов автор умело вплетает эпизоды своей жизни, любви, семейных трагедий, крушения надежд, а также жизни окружающих его людей, даёт меткие и яркие характеристики! В строю героев, описанных автором, встречаются как известные Ямбургские помещики, чиновники, их дети, так и мелкие канцелярские борзописцы, их быт и отношения с низшим сословием, а широко используемая героями прямая речь позволяет более выпукло представить их образы и оживить их восприятие!

Приведённые автором факты по масштабам землевладения, 5,5 га пашни и 10га леса обычной крестьянской семьёй, заставляют усомниться, что лозунг «ЗЕМЛЮ КРЕСТЬЯНАМ» был актуален для крестьян и вовлекал их в революционные события. Позиция крестьян была осмотрительно-выжидательной в этих процессах, пока они не накрывали их! Безысходность ситуации для крестьян особенно остро ощущаются при описании организационных или мобилизационных мероприятии при царе, при белых, красных, фашистах, игнорирование которых приводило к потери жизни или, в лучшем случае, имущества!

Особой эмоциональной составляющей насыщены последнии главы книги с описанием военных событий: начало войны, блокады Ленинграда, эвакуации на Кавказ, скитаний по оккупированной территории при возвращении в родную деревню, её сожжение карателями. Остро ставится автором вопрос: почему в сложных условиях одни люди превращаются в скотов, а другие остаются людьми? Ответ должен сформулировать сам читатель!

Повествование заканчивается январём 1944 года, когда передовые части Красной Армии выбили немцев из села Ястребино и продолжили победное шествие по Кингисеппской земле! Василий Григорьевич умер в 1960 году, исчерпав свои душевные силы и не рассказав о том, что же было после. Жизнь, конечно, продолжалась! С войны вернулись оба сына- старший Валентин с орденами Красного Знамени и Красной Звезды на груди и инвалидной книжкой в кармане, младший Евгений – с солдатским орденом Славы и, к счастью, здоровый. И сейчас в Кингисеппском районе в селе Ивановском живут или отдыхают летом внуки, правнуки и праправнуки автора!

Дмитриев Александр Валентинович ,

капитан 1 ранга в отставке, к.т.н., с.н.с.

И сердце мучится бездомное,

Что им владеет лишь одна

Такая скучная и темная

Не золотая старина.

Н. Гумилев.

ЧАСТЬ I

ВСТУПЛЕНИЕ В ЖИЗНЬ

Глава I

Я И ДЕРЕВНЯ.

Начиная себя помнить членом детской стайки таких же деревенских мальчишек, как и я. Жизнь моя делилась между домом и стайкой. Дома следовало работать, что заставят: чистить картофель, таскать дрова к широкой русской печи, занимавшей четверть нашей избы, ездить с отцом за снопами, таскать мякину, сушить сено.… Все это было скучно, неинтересно. Я старался сделать работу поскорее и уйти из дому.

Стайка была местом самых интересных занятий. Летом мы дружно искали птичьи гнезда, отмечали находки царапинками на коре деревьев, ежедневно следили за переменами в птичьих семьях, стараясь не дышать на птенчиков, чтобы «духом» не отпугнуть птичку-мать; делали походы «к башне» (около деревни сохранились двухэтажный кирпичный дом и шестиэтажная башня, построенные, по местному преданию, генералом Дибичем-Забалканским).

Стайка бродила в местных болотных джунглях по «муравьиным дорожкам» и дружно купалась в мутной луже с мутно желтой водой и лягушками. Лягушки в страхе шарахались по всем направлениям, карабкались по нашим телам на поверхность лужи, холодно и приятно щекоча кожу мягкими нежными пальцами; вдохнув, они тупо смотрели по сторонам, оставаясь сидеть на наших плечах. Мы, смотря по настроению, давали им отдохнуть или щелкали по вытаращенным глазам, снова загоняя в воду. Глина, взбудораженная в луже, делала воду густой и липкой. Наши тела становились однообразно-серыми и, высохнув, смешно шелушились. Мы походили на дикарей и узнавали друг друга только по голосам. Вдоволь накупавшись, мы кое-как счищали с себя глиняную коросту и шли собирать цветы, чернику или малину.

Зимой стайка жила на холме за деревней. С утра до ночи мы беспрерывно катались на «ледянках» *, корытах, салазках, подвозках, санях, на дровнях, лыжах, собственных задах. С утра до ночи эти экипажи

_________________________________________________________________________________________________________________

* Ледянки – доски с закругленными концами, облитые водой и покрывшиеся льдом.

скользили по склону холма, неся с грациозной легкостью грузы наших тел и удовольствий. Разбитые носы, вывихи, шишки и фонари всех видов, оттенков и размеров сопровождали наше веселье. Героем зимнего дня считался тот, кто, не свалившись, скатывался с отвесной, как стена, горы, на лыжах. Счет удачным спускам велся зарубками на большой сосне. Каждый член стайки имел на коре сосны свою шкалу и собственноручно отмечал успехи за день.

На восьмом году жизни отец отправил меня в ночное стеречь лошадей. Наш рыжий Ванька с белой звездочкой на лбу привез меня на лужайку посреди деревни, где собирался весь табун. У меня на боку, как и у всех конюхов, висела «киса», или «торба», – сумка, сшитая из небеленого холста.

В кисе – два куска хлеба с солью, завернутые в ситцевую тряпочку, яйцо (по случаю первого выезда), жестяная банка с зеленым луком, коробка с пятью спичками и самодельный нож из обломка косы.

Я целиком во власти Ваньки. Он мог произвольно нагибаться и щипать траву, кусать лошадей, лягаться, бежать рысью, сколько вздумается: он совершенно не хотел считаться с моим руководством.

Едва табун выехал за деревню, и головной, вскидывая локтями рук и кисою, понесся галопом, Ванька помчался нагонять тройку моего друга Леща: я кричал, плакал, боялся свалиться. Отчаянно дергал повод. Напрасно! Ванька нагнал белого Юхку и ловко, на скаку, укусил его за круп. Юкха прижал уши, быстро остановился и брыкнул ногою. Хитрый и опытный Ванька отскочил, а я, не удержавшись, поставил первый «столб» – так называли места падения с лошади. Равнодушный Ванька убежал вслед за табуном. Конюхи заметили мое несчастье и остановились. Ваньку изловили и жестоко избили. Он дико задирал голову, таращил глаза и тащил за собою сразу троих палачей. Поехали дальше.

Станы для конюхов были в изобилии разбросаны по лесам и пожням предшествующими поколениями отцов и дедов. Станы имели эффектные названия: «У песочка», «Вторые ветошинки», «У крутого берега», «Ближний ключик», «Колодичек», «Пустошка», «Ванькины портки» и т.п.

С каждым из них была связана та или иная местная легенда. Вот что рассказывал, например, о «Ванькиных портках» седой как лунь дед Митрий.

– Сам-то я этого не помню, а вот мне рассказывали про этот стан. Росла там елка высокая-превысокая. Шел раз мимо елки дед Иван, – царство ему небесное. Я его чуть-чуть помню: такой седой, высокий, все с палкой ходил. Так вот шел дед Иван с речонки – рыбу ловил. Промок он там, на реке-то, и решил обсохнуть, чтобы старухе-то сухим представиться. Ну, дошел до елки, снял штаны и повесил на сук, а сам пока прилег и задремал. Долго ли, мало ли лежал – неведомо. А когда очнулся – холодно показалось. Хватился штанов, а штанов-то и нет: видно, леший украл. Тогда, говорят, в нашем лесу леший ловко дурачил крестьян. Ну, и пошли с той поры место прозывать «Ванькины портки» да «Ванькины портки». А какой он Ванька? – усмехнулся дед. – Ему, наверно, годов семьдесят было.

У «Ближнего ключика» лошадей стреножили и отпустили на все четыре стороны. Дружно принялись таскать дрова и разводить костер. Гора валежника росла, приятный дым от бересты и еловых веток щекотал глаза и ноздри. Костер запылал. Сели ужинать. Кисы быстро отощали. В них остались пустые банки из-под лука да небольшие корочки хлеба «оцеплять» тех коней, которые высоко задирают головы и неохотно отдают себя в неволю.

Уже темнело. На высоких елях и ольхе, обступивших лужайку у «Ближнего ключика» пляшут отблески нашего костра. Маленький ручеек журчит по камням. На пожнях кое-где начинает сгущаться туман. Лошади позванивают в колокольчики и бубенчики. «Лопот» моего Ваньки слышится уже далеко. Небо в зените сине-сине. Птицы затихли. Лишь комары звенят неуемно, но не осмеливаются приближаться к нашему костру.

После ужина начинались игры в прятки, «в кляч», «на уздовья»… Для неловких особенно мучительна игра «в кляч». Игра ведется так. Старший конюх забрасывает далеко от себя длинную палку. Все бросаются за нею и стараются схватить так, чтобы держаться двумя или. По крайней мере, одной рукой. Тот, кому на палке не хватило места, должен «возить». Для «возака» забивали в землю заостренную палочку – «кляч», забивали до отказа. Нерасторопный должен был раскопать землю около кляча и зубами его вытащить. Как только грязная палочка оказывалась в зубах, играющий стремительно поднимался и пускался бежать. Другие старались его догнать и ударить жгутами по спине, а подгоняемый растяпа стремился в кусты или в лес, чтобы незаметно для преследующих потерять кляч. Наконец, кляч потерян. Битый оборачивался с открытым ртом, и избиение прекращалось. Кляч долго и старательно ищут. Если находили, преследование возобновлялось, если не находили, старший возобновлял игру, снова закидывая палку.

После разнообразных игр ложились спать. Иногда ходили «обгонять» лошадей, слишком далеко забредших от костра.

Конюхов-новичков в первую же ночь «объезжали». Два-три парня терпеливо выжидали, пока уснет новичок, осторожно выглядывая из-под кафтанов. Наконец, долгожданное мгновенье наступает; слышится тонкий носовой свист, потом храп; кафтаны приподнимаются.

– Готов? – шепчет один из наблюдающих.

– Давай! – едва слышно откликается другой.

Ноги «первачка» осторожно захлестывают петлей из повода узды и – помчали по сырой траве! Ошарашенный поездкой в неизвестность, новичок даже не кричит, а только инстинктивно цепляется за препятствия. Когда он уцепится за ветку или корягу, озорники бросаются в кусты и незаметно залезают под свои кафтаны. А прокаченный еще долго возится, распутывая затянувшуюся петлю. Наконец, ему это удается, и он тихо всхлипывая, бредет к стану с уздою в руке. Ему хотелось бы забросить узду подальше, чтобы злодеи ее поискали, но, к досаде новичка, узда оказывается его собственной. У стана он продолжает плакать или начинает отчаянно ругаться, смотря по темпераменту.

В первую конюшью ночь я тоже брел к стану с уздою своего рыжего Ваньки, но не плакал и не ругался, пытаясь заметить хотя бы незначительное движение под кафтанами, чтобы отомстить. Но – увы! – все спали безмятежно.

Иногда крещение новичка разнообразилось вздергиванием на березу, если она занимала удобную позицию. В этом случае роль негодяев выполнялась согнутой и пружинящей нетолстой березой, а движенье по горизонтали заменялось движением вверх. Для новичка это было хуже, т. к. самостоятельно из петли ему было не вылезти и приходилось униженно взывать о помощи, которая и оказывалась под дружное соболезнование всех конюхов.

–Кто это тебя так? – притворно жалели его лицемеры. – Ну и народ! Хуже прошлогоднего!

И освобождали. Обижаться на них было неудобно: все же помогли товарищу в несчастье!

…В ночь на 24-ое июня население деревни праздновало старый славянский праздник Ивана Купалы. За развесистой сосной, на косогоре поднимали на шесте смоляную бочку и поджигали. Смола долго выгорала красным дымным пламенем, а парни и девицы плясали около косогора на расчищенной площадке, прыгали через костер и разбредались парами в колосившуюся рожь. Наше конюшье дело в том, чтобы мешать уединению парочек. Получать за это колотушки или «салазки» и швырять камнями в высокую бочку, выбивая из нее клубни золотых искр, улетающих в беззвездное летнее небо.

Посмотрев рожь, обнявшиеся пары возвращались либо молчаливыми, либо счастливо смеющимися. Девушки ходили собирать «двенадцать трав». Какие это травы, нам не говорили, но я знал, что летом они высушивались и употреблялись зимою в виде припарок, заварок и настоек от разнообразных болезней. Потом гадали. Собирали стебельки с нераспустившимися бутонами травы-гадалки и дома совали в щели. Предварительно шепнув подруге о каком-либо желании. Утром Иванова дня травы проверялись: если бутоны распускались, то считалось, что желание гадавшей сбудется, и наоборот.

После двенадцати ночи уже одни девушки без участия парней заплетали косы из колосившейся ржи, оставляя их на корню. Утром смотрели. Если чья-либо коса оставалась заплетенной, гадальщице год в девках оставаться, если коса расплеталась – быть замужем. Мы, мальчишки, охотно помогали судьбе: расплетали все найденные косы…

 Гадание на вениках считалось самым верным гаданием о жизни и смерти: свежий березовый веник снаружи обвязывали травой иван-да-марья. Этим веником накануне праздника парились в бане и в двенадцать часов ночи несли к речке, бросали веник в воду и напряженно смотрели: поплывет или утонет? Поплывший веник обещал год жизни до следующего Иванова дня, потонувший – верную смерть в течение года.

Ночь на Иванов день заканчивалась совершением громких подвигов во славу нечистой силы: уносили ворота от дворов далеко за деревню, втаскивали телеги вместе с колесами и оглоблями на коньки крыш, уносили огородные чучела и ставили их на дымовые трубы, заваливали колодцы дровами, расстилали половики по улицам… Так помогали мы парням куролесить нечистой силе, ища себе чести, а ей славы.

Но лучшими днями лета были Петровки в конце июня. К ним тщательно готовились, их ждали нетерпеливо и проводили, забыв все на свете.

Не было дома в Выползово, самого захудалого, самого бедного, в котором под кроватью или под полатями не выращивался бы солод для пива. Этот солод был темой бесконечных разговоров всей семьи. Хозяин никому не доверял важного и ответственного дела проращивания. Он сам ворошил рыхлую переплетенную ростками массу зерен, нещадно бил кота, если тот забредал на мягкую теплую постель или – боже упаси! – воровато оглядываясь, поднимал хвост. Хозяин пробовал на вкус готовность солода и, наконец, после многих дней заботы говорил жене:

– Готово! Можешь сушить – как сахарный!

Хозяйка больше, чем всегда, вытапливала печь и, оставив все горшки во вторую смену, ровным слоем распускала по пуду сырую расщипанную массу солода. Чтобы слой не пригорел, его ворошили кочергой. Сушка солода продолжалась два-три дня. В результате получалась «соложанка» из ростков ячменя – очень вкусная, сладкая масса, которую тайком от матери мы растаскивали в карманах и за пазухами и ели как лакомство. Кроме соложанки, получался собственно солод – сухое зерно без ростков. Этот солод в процессе пивоваренья, отдав всю глюкозу суслу, превращался в дробину, которую охотно клевали даже куры.

За два дня до Петровок отец прекращал все работы по хозяйству и принимался варить пиво. Он расчищал площадку в зарослях ивняка напротив нашего дома, привозил корыта, бочки, дрова, чаны, солому, изогнутые в виде черпака ухваты, круглые булыжники, котел, можжевеловые ветки, хмель и никогда не забывал чугунное ядро петровских времен.

На расчищенной площадке ставился треножник. К нему прилаживался котел, под которым тотчас разводили огонь.

Наша стайка принимала во всех этих работах самое живое и непременное участие: мы помогали разводить и поддерживать огонь, подливали холодную воду в котел по мере нагревания, мы полоскали бочки…

Отец с соседом пристраивали дошник – чан с отверстием для выхода сусла – и засыпали каким-то только им известным способом солод и соложанку. Нагретую до кипения воду (от нее аппетитно пахло можжевельником) заливали в дошник – заливали много ведер, так много, что мы и счет потеряли. Наконец, дошник полон начинкой. Приближается торжественный момент: выход первой струйки сусла. Мы его ждем с кружками, ложками и ковшами. Лица ответственных пивоваров – отца и соседа – необыкновенно серьезны: вместо сусла может получиться «п – – – – н» (неудобное для печати слово). Кляч в дошнике приподнят. Течет сусло! Настоящее темное, густое, клейкое, сладкое сусло! Мы его жадно пьем – до тошноты. До колик в желудке.

По мере накопления сусло сливается ведрами в чаны и разбалтывается с хмелем и дрожжами. От брожения получается пиво. Теперь уже отец с соседом пробуют и находят его превосходным. Нас к пиву не допускают из боязни, что мы приучимся пьянствовать. Готовое пиво разливается по бочкам и бережно на носилках сносится в подполья, где и ждет первого дня Петровок.

Основные приготовления к празднику закончены: пиво есть. Площадка очищена от аппаратуры взрослых, и начинается наша детская игра «в пиво». Мы воспроизводим во всех подробностях только что закончившийся процесс пивоварения.

Между тем в домах неистово работают женщины: все перемывают, перетряхивают; клопы, и тараканы щедро угощаются крутым кипятком; из-под печки выгребают куриный навоз. Засохший и легкий, лежащий там с зимы, с той поры, как куры спасались от сильных морозов. Вздымаются опары для пирогов, палятся в печках головы и ножки овец, сберегаемые к торжественным дням на студни. Хлопот-то, хлопот-то сколько!

Наконец, все готово, полно, чисто, хоть сейчас гостей принимать. Канун праздника. Но гости приедут только после церковной службы, в первый день Петровок.

Петровки – обычно ясные, теплые дни. В ночном мы не спим, потому что надо привести лошадей ранним утром: родители поедут в церковь.

Едва солнце озолотит верхушки елей. Как мы уже торопимся отыскивать разбредшихся коней. Котомки и уздечки быстро перекинуты на плечи, и тихо ступая, чтобы не прослушать звуков «лопотов» и колокольчиков, мы идем по лесным тропам, соображая по следам копыт направления для поисков лошадей. Птичий гомон раздается в прохладе леса, лучи солнца уже пробиваются к корням деревьев, а мы все ищем, на чем свет стоит, проклиная бродяг-лошадей. Наконец, находим табун и с веселым гиканьем летим к Выползово. Телеги у отцов уже давно смазаны и повернуты оглоблями к дороге. Запряжка отнимает всего десять минут, и взрослые торжественно и чинно едут в церковь, а мы, конюхи – нам не до сна: день впереди праздничный – начищаем ваксой сапоги, надеваем новые штаны и рубашки. До возвращения родителей и начала танцев на лужайке у качелей надо успеть сходить в мелочную лавку Матизена, за две версты от деревни, на Белых ключах, и купить то, без чего праздник помрачнеет, по меньшей мере наполовину: фунт подсолнухов и на пять копеек луковиц (круглые конфеты в разноцветных бумажках, четыре штуки на копейку). Без этих лакомств стыдно показаться на всенародное гулянье, стыдно стоять за скамейками за спинами танцующих и не выплевывать шелухи семечек изо рта, стыдно время от времени небрежно не развертывать конфет и не разбрасывать на согнутой кисти руки звонко щелкающих бумажек.

Время уже близится к полудню, когда ребята возвращаются с Белых ключей в Выползово. Наши начищенные сапоги нарочно запылены дорожной пылью, фуражки сдвинуты на затылки, а пот на лицах вытирается рукавами новых рубах: такими будут приходить сегодня в Выползово парни из соседних деревень.