Далёкое и близкое

Наконец, нам выдали винтовки. Эти «инструменты» внесли некоторое разнообразие в нашу серенькую жизнь: мы начали изучать части оружия, учились действовать им. Однако, ефрейторы и унтера и здесь оказались в своей обычной роли тупых зубрежников. Выведут наше отделение, например, на середину казармы, и ефрейтор Свислотский приказывает взять винтовки на изготовку. Затем следует протяжная команда:

– Отде-ле-е-ние, пли!

Отделение дергало за спусковые крючки и следовал «залп». Команда повторялась двадцать – тридцать раз подряд, грохотало столько же залпов из незаряженных винтовок. Наконец, Свислотский утомлялся и говорил:

– Теперь стреляйте сами.

И мы по часу брали на мушки грустные запятые на стенах от раздавленных клопов, шляпки гвоздей, вбитых в стены, целились в трубы дома, видные через окна и дергали за спуски. Если отделенный замечал, что кому-нибудь надоедала эта невинная стрельба, он сонно бранился:

– Ты чего не учишься немцев и жидов бить?

– Да надоело, господин отделенный, – отвечал кто-нибудь.

– Я те дам «надоело»! Стреляй! Хлопай!

Команда «вольно» и «перекурить» встречалась со вздохом облегчения, как избавление от казни египетской.

После трех дне казарменных занятий с винтовками взвод вывели на бульвар и начали обучать действиям в поле. Нас рассыпали цепью и уложили на мостовую. Предполагалось, что мы от противника защищены тротуаром. Лежа в таком положении, мы опять щелкали затворами. Пешеходы ворчали, шагая через наши винтовки. Целый день мы провели в таком «поле».

Настала очередь обучаться штыковому бою. «Полуротный» подпоручик Шапаровский сказал тут же, на улице речь о русском штыке.

– Наш русский штык, – говорил подпоручик, – имеет славное боевое прошлое. «Пуля – дура, штык – молодец» учил еще А.В. Суворов. Штык несет смерть врагу, но в то же время он человеколюбив. Посмотрите, как он устроен. Видите эти желобки? Чтобы сохранить жизнь раненному врагу, не дать ему истечь кровью, если он не убит наповал. Врага нужно вывести из строя. Это сделано штыком. А там пусть себе живет немец. Нам не жалко.

Солдаты переглядывались и улыбались, а Шапаровский говорил:

– Ножевые штыки приносят огромные раны и приводят к огромной потере крови, а значит и смерти. Поэтому у нас нет ножевых штыков.

Он с пафосом призывал:

– Так будем же учиться работать нашим славным русским штыком.

Не знаю, из каких соображений подпоручик развивал свою теорию о гуманном штыке. Скорее всего, потому, что он только что окончил военное училище и был молод. Окончив речь, он снял шинель, передал ее Свислотскому, и мы увидели тонкую мальчишескую фигуру с плоской грудью, затянутую в ремни. Шапаровский поправил фуражку. Взял у солдата винтовку и, сделав страшные глаза, с криком «ура» понесся на соломенный мешок, привязанный к вертикальной раме. Ловкий выпад, и мешок проколот гуманным штыком.

– Вот так колите врага внешнего и внутреннего, – сказал он, возвращая винтовку.

Очевидно, что «полуротный» тоже мыслил формулами!

Наступила наша очередь. Нам приказали подоткнуть за ремень полы шинелей, построили в затылок и с небольшими интервалами посылали в атаку на несчастный мешок, из которого уже беспомощно вылезала солома.

– Коли его с ненавистью! – кричал Шапаровский.

Солдаты сжимали зубы, таращили глаза, протыкали невинного страдальца и тотчас получали краткую оценку:

– Молодец!

– Шляпа!

– Баба!

Выпотрошив из мешка солому, мы уходили в казарму и считали себя овладевшими техникой штыкового боя.

Затем наше «поле» расширили. Четыре роты выстроили на бульваре. Командир батальона подал команды, и серая тысяча постепенно приходя в движение, двинулась на Смоленское поле. В рядах батальона я почувствовал себя частью огромной силы, способной сокрушить любые препятствия. Тяжкая поступь рот, идущих во главе с духовым оркестром, под звуки марша, превращали в рыхлую массу заснеженные мостовые, грозила обрушить мосты. Казалось, что мы всерьез идем на «исконного врага земли русской», что он уже виден вон там, за снегами Смоленского поля, усеянного пригорками и кустарниками.

Поле было покрыто глубоким, рыхлым снегом, который набивался в голенища и затруднял движение походной колонны. Батальон разделили на две группы: «русских» и «немцев». «Русские» должны были наступать на «немцев», которым приказали отойти и занять кустарники. Наша группа, рассыпавшись цепью, припадая к земле, перебежками наступала, щелкая затворами.

– Пулемет справа! – скомандовал Яковлев.

Первый взвод ощетинился штыками и лязгнул затворами.

– Пулемет слева!

Ощетинились влево и тоже лязгнули.

– В атаку! В штыки! За веру, царя и отечество! – раздался откуда-то сзади голос фельдфебеля.

Мы встали во весь рост и полезли в кусты, находившиеся за полверсты. «Немцы» пощелкали затворами и решили сдаться: они выкинули белый флаг. Бой кончился блестящей победой «русских». Покурили вместе с пленными, и пошли обратно в казармы.

Смеркалось, когда мы вернулись. Едва я успел раздеться и почистить винтовку, как меня вызвал дневальный:

– Дмитриев, тебя какая-то барышня спрашивает.

И тотчас оценил ее:

– Штучка!

Догадываюсь: Нина!

Иду, бегу, лечу! Она стоит у дверей и протягивает обе руки. Забываю все на свете, счастливо смеюсь, обнимаю, целую. Она смущена присутствием моих товарищей, хочет освободиться. Я увлекаю ее к своей вшивой койке, предлагаю садиться, смотрю в ее милые пушистые глаза.

– Ваш пакетик, – щелкнув каблуками, говорит дневальный. – Оставили у дверей.

– Тебе пирожные, – вспомнила Нина, принимая корзиночку.

Я целую ее милые руки.

– Отчего ты мокрый? – спрашивает она.

– Таю от счастья.

– А они, отчего мокрые? – интересуется Нина, смотря на моих товарищей.

– Тоже таем, глядя на вас, – смеется мой сосед по койке Хруслов, старый унтер без взвода.

В это время в казарму вошел взводный Яковлев и тотчас заметил Нину.

– Кто разрешил здесь находиться посторонним? – спросил он, грозно глядя на меня.

– Никто не разрешил. Я сама пришла к мужу, – спокойно ответила Нина.

– Вы к кому?

– К Дмитриеву.

– Уходите. А тебе наряд вне очереди – службы не знаешь.

Я не узнаю ласкового взводного. Давно ли он обращался ко мне на «вы», просил книжек, о своих вкусах говорил? Что с ним произошло?

– Не поставил ему? – тихо спросил Хруслов, когда Яковлев ушел.

– Нет.

– Вот и начинает допекать, – решил Хруслов.

– Уйти можно отсюда? – спросил я Хруслова.

– Надо попроситься.

Я иду в канцелярию и застаю там фельдфебеля и Яковлева.

– Господин фельдфебель, – обратился я к нему, вытянувшись в ниточку,– разрешите отлучиться: жена приехала.

– Ты что, службы не знаешь? – набросился на меня взводный. – Я твой взводный! Ко мне сначала надо обратиться, по команде!

Я молчу. Яковлев бледнеет и командует. Округлив свой рот с гнилыми зубами:

– Кругом марш!

Поворачиваюсь и ухожу, закусив губу.

Нина угощает солдат пирожными. Двое уже едят, другие отказываются. Хруслов по моему расстроенному лицу догадывается о неудаче.

– Делать нечего. Такая скотина, – ворчит он.

– Пойдем, – говорю я Нине и накидываю мокрую шинель.

У ворот на улицу дневальный спросил увольнительную.

– Нет увольнительной. Жену провожаю.

– Нагорит,– замечает дневальный.

– Черт с ним!

И мы уходим. Не явился я и на вечернюю поверку: семь бед – один ответ.

… В двенадцатом часу ночи я вернулся в казарму, проводив Нину к тетке, вернулся добровольно, покорившись той же силе, которая гнала на войну яблоницких запасных солдат. Прохожу мимо стойки с винтовками к своему месту и вижу Свислотского, осматривающего оружие.

–Где был? – спрашивает он, бегая по моей серой фигуре кружочками оловянных глаз.

– Гулял, – отвечаю я не по форме.

– Тэк-с, – соглашается он. – А знаешь ли ты, что неявка на поверку…

Я иду мимо отделенного, раздеваюсь и ложусь, не желая слушать от раздраженного Свислотского, что значит неявка на поверку.

– Чья винтовка 12154? – слышу я его голос.

Винтовка эта моя. Это знает и отделенный.

– Почему не вычищена?

– Я чистил, когда вернулся с ученья.

– Врешь, кричит Свислотский на всю казарму. – Одевайся и чисть.

– Не буду. Винтовку я вычистил. А потом вы не кричите: люди спят.

– Не твое дело, – продолжает он орать, и угри с прыщами на его лице скрываются под краской. – Получи наряд. Да я еще доложу взводному.

На койках приподнялось несколько голов. Дело принимает скверный оборот. Преступлений накопилось много: самовольная отлучка, неявка на поверку, грязная винтовка, дерзость отделенному. Что делать? Не придя ни к какому решению, я поздно заснул.

В шесть часов утра обычная команда:

– Вставать людям!

Торопливое одевание в «три счета», умывание и взвод уже на дворе, готовый к утренней прогулке. Выходим за ворота.

– Ать, два! Ать, два! – надрывается Яковлев, обернувшись лицом ко взводу и двигаясь задом наперед.

– Дмитриев, где твоя нога? Дай ножку! – придирается взводный.

«Начинается!» думаю я, и мне чуть-чуть страшно сознавать свою беспомощность в руках этого безлобого человека с гнилыми зубами и большим ртом.

Через несколько шагов опять:

– А ну, дай ножку Дмитриев!

– Не робей, – слышу я слева.

Во время утренних занятий во взвод пришел ротный командир Светюха.

Он заходил к нам редко, и о свойствах его характера мы почти ничего не знали. Яковлев отдав рапорт, пошел за поручиком в канцелярию, а через десять минут ротный писарь, приоткрыв дверь, крикнул:

– Дневальный по казарме, Дмитриева сюда!

Все смотрят на меня, негромко разговаривают. Добряк Хруслов попробовал, крепко ли у меня затянут ремень, оглядел, нет ли складок на гимнастерке.