Далёкое и близкое

– И опять же жалованье у вас. Тридцать рублей в месяц – не шутка.

– Правильно, Денисыч, – поддерживают от стен. – Его дело – не наше горе.

– Несуразно плетешь, Денисыч. Торговля у меня ерундовая. И тебе над моими словами подумать надо.

А потом как бы меду прочим добавлял:

– Позже возьмешь направление.

«Направлением» называлась бумага к земскому начальнику, с которой, препровождался на распоряжение нерадивый староста. Денисыч крякал и садился на место. Он ждал «направления». На другой день он пойдет с ним в камеру земского начальника, а земский «препроводит» его с другой бумагой в уездную тюрьму, где Денисыч в течение трех или пяти суток будет обдумывать меры по взысканию недоимок.

Пошутить, пожурить отечески Василий Яковлевич был большой охотник и мастер. Но строптивых умников, как он называл старост вроде Денисыча, всегда «препровождал на расположение».

Трудовой день заканчивался подсчетом денег. Их набиралось до полутора тысяч. Деньги Басилов в конторе не оставлял, а забирал домой, чтобы утром отвезти в уездное казначейство. Однако ехать без спутника он не решался. Ласково и солидно он говорил мне:

– Поедем-ка паренек ко мне ночевать.

В качестве телохранителя и свидетеля возможного нападения я садился рядом со старшиною в его солидный мягкий и удобный шарабан.

 Бывало уже совсем темнело, когда мы выезжали. Тотчас за селом Василий Яковлевич вынимал из кармана черный браунинг и передавал его мне с обычным наставлением:

– Чуть кто покажется из канавы или коня останавливать начнут, сразу принимай у меня вожжи, а мне давай пистолет. Так подготовленные ко всяким неожиданностям, мы, молча, проезжали три версты, отделяющие контору от дома Басилова. Накормив меня щами и гречневой кашей, Басилов укладывал спать на полу, а утром приказывал вернуться в правление.

… Но все – таки от нападения Василий Яковлевич не уберегся, хотя и с другой стороны.

В темную осеннюю ночь село было разбужено набатом. До смерти напуганный нервным звуком колокола, непроглядным мраком, я ощупью разыскал верхнюю одежду и выбежал на улицу. Через мост около конторы с грохотом пронеслась пожарная команда, освещенная пламенем факелов. За селом по небу расплывалось зловещее громадное зарево. Видны были клубы дыма и широкие прыгающие языки огня. По дороге, перекликаясь между собою, бежали люди. Забыв запереть дверь конторы, я тоже присоединился к бегущим. Пожар был в деревне Именицы. Запыхавшиеся люди прибежали к месту пожара. Горел дом Басилова.

Пламя взметывалось к небу. Пылающие стропила перегорали и падали в горящий сруб, подымая огненную метель. С треском и шипением рвались навстречу огню водяные струи, тонкие и беспомощные. Огонь явно побеждал. Вдруг раздался глухой взрыв внутри здания; клуб черного дыма, перемешанного с искрами, взлетел на огромную высоту. Знатоки решили, что это взорвался запас охотничьего пороха, хранившегося в подвале торгового помещения.

Со всех сторон неслись крики, причитания, возбужденные разговоры. Коровы, привязанные к забору, дико глядели немигающими глазами на огонь и протяжно мычали. Овцы, зачарованные пламенем, перебегали за толпой с места на место и порывались броситься в горящий двор.

Сам Василий Яковлевич, бледный, с бессильно опущенными руками рассказывал кучке любопытных и, видно, уже не в первый раз о возникновении пожара.

– …загорелось, как и полагается при поджоге, со двора. Слышу, в окно барабанят палкой так, что стеклы посыпались. Взглянул на улицу – светло как днем. Едва штаны надернул да сапоги с бабой успел захватить. Вот и одежи теперь что на себе. Нищим остался.

– А отчего загорелось-то? – спросил один из слушающих.

– От огня, дядя, – ответили в толпе.

– А огонь-то, верно, подложил кто-нибудь?

– Нет, на этот раз огонь с неба упал. – В толпе засмеялись.

Рядом в толпе делились впечатлениями.

– Хорошо, что ветер в поле, а то всех дочиста слизало бы.

– Этот погорелец не пропадет: княгинины денежки-то, поди, в банке лежат.

– Свои делянки имеет, справится.

Сожаления к Василию Яковлевичу никто не выражал. Очевидно, в деревне сумели отличать людей «с положением» от людей без положения.

Какая-то бабушка сокрушалась:

– Добра-то, добра-то погорело сколько!

– Хорошо, что должок ему не заплатила – рупь сорок копеек, а то все равно прахом пошло бы.

– Не беспокойся, бабуся, вспомнит, – утешали из толпы.

– Голубушка, Митрена, – спрашивала любопытная соседка у другой, – а сама хозяйка-то убивается?

– И-и, милая! Еще бы: дом-то ведь полная чаша был.

Пламя постепенно убывало. Огромная груда углей с торчащими огненными бревнами медленно таяла. Все ближе и ближе к пожарищу надвигалась ночь. Люди, не торопясь, расходились по домам. Я ушел в числе последних.

Двери конторы оставались открытыми настежь. Утомленный волнениями ночи, я крепко спал до прихода Басилова. Шарабан его сгорел, и он, пеший, демонстрировал свое несчастие.

Днем только и разговоров о пожаре. Общее мнение было такое: подожгли «те», что два года назад, в 1905 году, жгли в волости имения помещиков.

Василий Яковлевич держался спокойно. Кажется, ему даже льстило, что он тоже пострадал «за веру, за царя и отечество». Он дослужил старшиною свое трехлетие и на очередных выборах отказался от предложенной чести вести волостные дела:

– Пострадал я за вас – и хватит. Другого выбирайте. Больше не могу: себе дороже стоит.

После пожара Василий Яковлевич построил новый дом на хуторе, рядом с деревней. В его новом доме первый этаж сложен из кирпича, верхний – деревянный. Дом и двор покрыты черепицей, каменный амбар – железом. На постройках прибиты синенькие круглые жестянки с белыми надписями: «Застраховано в обществе «Россия».

Дела Басилова сильно пошли в гору. Он построил завод по производству кирпича, на котором расчетливо использует дрова со своих лесных делянок. На кирпичах производства Басилова оттиснуто штампом «В.Б».

Глава VIII

РАСШИРЯЮ СВЯЗИ.

Учитель Алексей Никитич Бывшев, мой недавний наставник в двухклассной школе, заходил в контору за корреспонденцией каждые вторник и пятницу. Он приветливо задавал мне два-три вопроса и однажды пригласил к себе «вечерком на чашку чая» Я с удовольствием принял его приглашение и, заручившись согласием своего шефа, волостного писаря, пошел в школу. Квартира Алексея Никитича помещалась в первом этаже так знакомого мне школьного здания. Учитель встретил меня в прихожей и провел в свою рабочую комнату. Обилие книг в комнате привело меня в изумление. Они были всюду: на столах, на полу, в шкафах и даже на кровати. Усадив меня на стул, Алексей Никитич сказал:

– Посиди минутку, Вася, я пойду, приготовлю чай.

Оставшись один, я приметил, кроме книг, и другие подробности: На столе стопка ученических тетрадей, на стене двуствольное ружье; в углу нет икон. Это меня удивило: до сих пор мне не приходилось встречать атеистов. Прошло несколько минут ожидания. Вернулся Алексей Никитич и, вытирая руки, объявил:

– Наладил самовар. Ну, расскажи, Вася, как ты в контору попал. Неужели лучшего ничего не нашел?

– Отец захотел, нужда заставила, – ответил я.

– А сам ты разве не хотел быть писарем?

– Нет, я хотел быть военным фельдшером, да не пришлось.

И я подробно рассказал Алексею Никитичу про поездку к адмиральше и про неудачную попытку поступить в фельдшерскую школу.

– Ничего, не унывай! – успокоил меня учитель, – наши люди везде нужны.

Какие «наши люди»? – хотел я спросить Алексея Никитича, но не решился, а он продолжал:

– Волостное правление – это еще до сих пор кнут в руках земского начальника, и мы хотим заменить его волостной земской управой. Управа будет всесословным учреждением. Она будет непосредственно в волости заниматься и вопросами народного образования, и медициной и лесными делами – всем, что теперь раскидано по множеству учреждений уездного масштаба. Разумеется, границы волостей придется расширить, а число их сократить. Вот в такой управе нам нужен будет свой грамотный честный человек. Готовься им быть.

Я слушал его внимательно, но смутно понимал, о чем идет речь. Мне были непонятны дела даже волостного правления, а не только волостной управы, которой пока еще нет, да и неизвестно, будет ли она. И кто такие «мы», которым нужна не правление, а управа, я тоже не понимал. Но нужно было беседовать, и я задал нелепый вопрос:

– А почему у вас икон нет?

Бывшев усмехнулся:

– Церковь в окно видно. Да и нужды в иконах я не чувствую.

Помолчав немного, он сказал:

– Читать хочешь? Я тебе могу давать книги. Помнится, ты в школе любил читать.

Читать мне хотелось. Алексей Никитич отобрал несколько книг и журналов, положил передо мною и ушел за чаем.

В отложенной пачке находились учебник русской истории Платонова, «Сила и материя» Бюхнера, программа партии социалистов-революционеров и номера журнала «Девятый вал». В журнале меня заинтересовал черный кот, сидящий в красной краске перед черепом и облизывающий испачканную в краске лапу.

Бывшев принес чай и занялся ролью хозяина. Я попросил истолковать, что значит кот, череп, красная краска.

– Кот, – услышал я в ответ, – это олицетворение самодержавия. Обрати внимание, в его морде есть сходство с Николаем вторым. Краска, конечно, кровь, которую так щедро проливал царь в 1905 и 1906 годах. Череп – символ смерти. Ею всюду щедро сеет царская власть. Посмотри-ка, сколько черепов нарисовано на следующей странице.

Действительно, на следующей странице, около плахи с топором, был нарисован крест с девятью черепами.

– Все это образно воспроизводит расстрелы, разгром Пресни в Москве. Ты слышал о декабрьских событиях 1905 года?

Конечно, я ничего не слышал, и Алексей Никитич, прихлебывая чай, рассказал о них хорошо, но как-то по-книжному. Свой рассказ он закончил чтением стихотворения из «Девятого вала»

Стихотворение мне понравилось: Я его впоследствии списал и выучил наизусть. Вот оно: Из Пушкина.

/Адмиралу Дубасову/

Ты памятник воздвиг себе нерукотворный,

Подобного ему еще не знает свет.

В грядущих временах он станет тенью черной

Кровавым признаком минувших горьких лет.

Вся кровь народная, тобою пролитая,

Святая кровь борцов, к отмщенью вопиет,

Зовет на суд тебя, палач родного края,

И справедливый суд, поверь, тебя найдет.

Тот суд – народа суд, как смерть, неумолимый:

Спасенья нет тому, кого он обвинит,

И приговор его, как правда, нерушимый,

В истории страны, как эхо прозвучит.

И пронесется он по всей Руси великой,

И повторит его всяк сущий в ней язык,

И память о тебе, братоубийца дикий,

Проклятьем Каина навеки заклеймит.

– Понравилось? – спросил Алексей Никитич.

– Очень понравилось.

Мы пили чай, и Бывшев еще много говорил о начавшейся реакции, о переходе революционеров в подполье. Он очень свободно оперировал недоступными для меня понятиями: классовая борьба, произвол, террор и т.п. Чем больше он говорил, тем больше я тупел и чувствовал себя учеником, плохо понимающим урок.

Наконец, он кончил. Я встал, забрал книги, поблагодарил и ушел в свою контору. Это был мой первый и последний визит к своему бывшему учителю. Меня не тянуло к нему, как к Токарскому. Отталкивала его ученость и пугало собственное невежество. Книги его я прочел добросовестно и отдал ему обратно тут же, в конторе. Он приглашал меня еще заходить к себе, но под разными предлогами я отказывался.

По вечерам в совещательную комнату, служившую мне квартирой, заходил волостной писарь, живший напротив конторы. Из города, где он когда-то служил, им были вывезены «учености плоды» – умение рассказывать сальные анекдоты и пить водку. Пододвинув стул к топящийся печи, он ставил на плиту бутылку с водкой, наливал стакан и, отпивая глоток за глотком, рассказывал казавшиеся мне необыкновенно смешными истории. Про денщиков и забеременевших от них офицерских жен, про хитрых поповых работников и глупо наивных поповских дочек.

Эти истории текли с пьяных блестевших губ волостного писаря, как грязная, скверно пахнущая вода. Казалось, писарь был неистощим; казалось, что каждым глотком водки он доливал свои запасы еще не рассказанных историй. Он следил своими маленькими осоловелыми глазами за впечатлением от анекдотов и был доволен моим смехом. По моим подсчетам, ему хватало бутылки на десять историй. Кончив рассказывать, он ставил бутылку на пол и принимался читать стихи или поэму Баркова. Вскоре я заметил, что писарь, охмелев, начинает повторять свои истории. Я сказал ему об этом, он обиделся и прекратил мое «анекдотическое» образование.

Длинные зимние вечера стали нудными и скучными. При свете лампы с белым абажуром, освещавшей канцелярский стол и оставлявший в тени углы волостной конторы, я переписывал оставленные писарем бумаги, читал старые газеты. Прислушивался к монотонному гудению телефонной проволоки. Всякий стук или шорох заставлял меня вздрагивать. Мне хотелось общества любого человека. Но общества не было, уйти никуда нельзя: ведь я сторож.

В такие тоскливые вечера я вспоминал деревенский домик отца, нашу семью. Мне казалось, что меня там ждут. И я представлял: отворяется дверь нашей избы, входит заметенный снегом человек, раздевается и все с изумлением узнают меня.

Я рассказываю, как трудно без дома, как мне скучно одному около волостной лампы с белым абажуром. Дома все рады, приглашают меня к столу. Я сажусь и … снова передо мною лампа с белым абажуром и темные углы.

В один из таких вечеров я встретил объявление в газете «Современное слово» о подписке на журнал «Природа и люди» на 1908 г. Мне понравилось обещание П.П. Сойкина высылать подписчикам 52 номера журнала с приложением сочинений Конан – Дойля и Чарльза Диккенса. За несколько месяцев с большим трудом я урезал от своих 15 рублей восемь (девять рублей брал местный лавочник за мое питание, шесть забирал отец) и выписал журнал с приложениями.

В январе получил первый номер журнала и первую книжку Диккенса.

С этого времени для меня началась другая жизнь. Днем – копии, квитанции, справки, лошадь и чай Басилова, вечером – африканские дебри, по которым бродит лев, подружившийся с человеком, за то, что человек вытащил ему занозу из лапы; участие в экспедиции за сокровищами Рани-Бакаоли или Клондайке. Вечером – нежный, грустный, насмешливый и веселый Диккенс и увлекательный Шерлок Холмс… Страдания маленького Давида Копперфильда, веселые приключения мистера Пикквика, ужасы дома Домби сделались содержанием моей второй жизни.

Для хранения своих книжных сокровищ я упросил отца сделать небольшой шкафчик. Через неделю пахнущий смолою и масляной краской шкафчик был поставлен в углу маленькой кухни при совещательной комнате. Верхняя полка была занята журналом, вторая – Диккенсом, третья – Конан-Дойлем, четвертая – стаканом и чайником Басилова, пятая – парой белья. Вот и все мое хозяйство.

На другой же день новый шкафчик привлек внимание Басилова.

– Открой-ка! – приказал он мне.

Я открыл.

– Книги? – протянул он. – Это зачем?

– Читаю, Василий Яковлевич. Скучно мне жить.

– Скучно? Подумаешь, красна девица!

– Пойдем-ка, я тебе составлю книгу. А эти убери, куда хочешь, что бы я больше их не видел. Лучше всего сожги. В учреждении не место таким книгам.

Басилов привел меня в канцелярию, взял папку от старой книги входящих бумаг, отобрал в шкафу множество всяких инструкций и бланков, сложил их в таком порядке и приказал:

– Подошьешь, как я подобрал и выучишь все инструкции. Пойми, что и к чему. Даю тебе месяц сроку. Вот и скучать не будешь.

И каждый вечер я читал и перечитывал басиловские инструкции о порядке производства описей имущества недоимщиков, о страховании жилых и нежилых построек, о приеме на учет и снятии с учета запасных нижних чинов… А когда мне казалось, что я хорошо знал какую-нибудь из инструкций, снова появлялся Диккенс со своими милыми героями.

Через месяц Басилов устроил экзамен. Взяв мою папку с аккуратно подшитыми бумагами, он начал задавать вопросы:

– Расскажи, как производится опись имущества недоимщика?

Я подробно рассказал, как следует на основе инструкции дотла разорить недоимщика и тем поощрить к аккуратному платежу других.

– Как пишется постановление волостного суда?

– 1908 г. февраля 16 дня, Ястребинский волостной суд в составе председателя Ларионова и судей…

Следовал пересказ заученной формы.

– Составь раппорт земскому начальнику с представлением третной ведомости.

Я рассказал, как следует титуловать земского, как изложить содержание раппорта.

Экзамен удовлетворил Басилова. Он захлопнул папку с бумагами и сказал:

– Черт с ними, пусть твои книжки лежат в шкафу, но и эту папку там же держи на видном месте. Это твой хлеб.

Я взял «хлебную» папку и отнес в свой шкафчик.

… Одинокая жизнь по вечерам, нежная любовь Давида Копперфильда к Агнессе, похабные анекдоты писаря – все это привлекало мое внимание к женщине. Бесстыдная обнаженность половых отношений по рассказам писаря, его Барков, сладострастные удовольствия денщиков и офицерских жен, привлекали меня своей таинственностью и недоступностью.

Пятнадцатилетний возраст страховал меня от похотливого внимания баб, которых много увивалось вокруг старшины. Я, правда, очень интересовался подробностями разговоров и действий, происходивших в совещательной между старшиной и какой-нибудь краснощекой Матреной, но узнать ничего не мог. Они пили чай, а я приглашался в положенное время убрать со стола. Матрена, красная, со сбившимся на голове повойником, и Басилов с масляными глазами мирно сидели и вели невинную беседу. Вот и все.

Меня стали интересовать приходившие в контору девицы. Глаза их и улыбки отвечали на мои вопросительные взгляды. Мне мучительно хотелось попробовать, что такое поцелуй, проводить деревенскую барышню, вести с нею веселый и оживленный разговор, как в романах, как у Давида и Агнессы; мне хотелось… Я не сумею рассказать, чего мне еще хотелось. Это так непонятно, это так непередаваемо словами. Одним словом, я ждал, я пытливо искал под платочками и шляпками «свою» Агнессу. И она появилась неожиданно, как и все счастливое.

Произошло это так.

Земскому начальнику Безобразову срочно потребовался письмоводитель. Он заехал к Басилову и заявил, указывая на меня:

– Мальчика я беру к себе в камеру на месяц. Ты обойдешься без него.

– Слушаю-с, ваше-скобродие,– угодливо ответил Басилов.

Мне приказали одеться, усадили на козлы каретным рядом с кучером Василием и повезли. В дороге нас застал проливной дождь. Василий поспешно натянул раскрытый верх кареты и надел кожан.

– Лезь сюда, – приказал мне земский.

Я спустился под темный и сухой верх когда-то пробитой камнем кареты, и полез было на сиденье рядом с Безобразовым.

– Сядь в ногах, – распорядился он

По приезде в имение мне отвели ночлег в кучерской, хорошо накормили и отправили спать.

На другое утро под диктовку земского я строчил входящие и исходящие, переписывал копии его решений. После полудня работа закончилась, и я был отпущен до следующего дня.

Местом своих прогулок я избрал парк. Он был тих и безлюден. Вековые липы образовывали аллеи, непроницаемые для солнца и дождя. Дорожек и аллей было множество.      Дышалось в парке легко и свободно. Кое-где стояли красивые камышовые скамейки. В укромных уголках – голубые беседки в гирляндах настурций и плюща.

Бродя по парку, я неожиданно встретился с высокой       полной дамой и хорошенькой брюнеткой моего возраста. Мне пришлось посторониться. Чтобы пропустить даму с девочкой.

– Ты откуда? – спросила дама.

– Из камеры.

– …одиночного заключения, – добавила шустрая брюнетка.

– А! Так это наш новый письмоводитель, – догадалась дама.

Девочка сделала удивленно-ласковые глаза и нараспев сказала:

– Писарек, писарек, весь чернилами промок.

Я потупился и не знал, что мне делать, что говорить.

– Нелли, не дурачься, – строго сказала дама, видишь, ты его сконфузила.

Я был действительно сконфужен: мне еще не приходилось так близко видеть, а тем более разговаривать с девочками не своего круга. Она была одета в светло-серое короткое платье. Толстые черные косы опускались на ее грудь. Носик очень тонкой отделки, черные, глубокие глаза, четкие, красивые, румяные губы и бледное личико девочки произвели ошеломляющее впечатление. Голос ее, нежный, грудной, казалось, еще звучал в тишине аллеи. Чувствуя непреодолимое желание что-то делать, чем-то проявить себя, я принялся ковырять пальцем кору старой липы.

– Мама, да он совсем дикий! – смеясь, сказала девочка. – Смотри-ка, он портит дерево! – И она залилась громким смехом.

– Пойдем, несносная.

И они пошли по аллее. Я провожал их глазами. Девочка оглянулась и показала розовый язычок.

На другой день, после ухода моего начальника, Нелли одна пришла в камеру.

– Я сюда иногда прихожу решать задачи и мешать папе, – объявила она.

Садитесь, – прошептал я и показал на стул.

– Мерси! – поблагодарила она, сделав книксен. – Вы очень любезны.

Помолчала, посмотрела на стены, на столы.

– Писарек, что вы здесь пишете?

– Разные бумаги.

– А как они пишутся?

Я достал папку и прочитал один раппорт. Нелли засмеялась.

– А кому это нужно?

– Вашему папе.

– А еще кому?

Я и сам не знал, кому нужны еще все эти бесчисленные бумаги.

– Писарек, а почему вы сегодня не пришли в парк?

– Я собирался пойти.

– Так пойдемте сейчас!

– Пойдемте.

– Сначала я одна выйду, а вы приходите туда, где мы с мамой вас вчера встретили.

И она, сверкнув черными глазками, попрыгивая, побежала в парк.

– Только бы случайно не вернулся земский, – думал я.

Я замкнул дверь и степенно направился к месту вчерашней встречи. За липой мелькнул край серого платья. Задыхаясь, иду к липе. Встретились. Нелли была мила и болтлива по-прежнему. Она рвала цветы, хлестала ими меня по лицу, а потом давала понюхать. Смеялась звонко и как-то особенно приятно.

От моей неловкости через несколько минут не осталось и следа. Я смело брал руку Нелли, обвивал ее длинными стеблями тимофеевки и закреплял их в виде браслета. Мы бродили часа три, никого не замечая. Нелли рассказывала о городе, о гимназии, где она училась, о своих подругах. Потом взобралась на пень и начала читать стихи, которые начинались словами: « Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Я насторожился: это было похоже на тот «Памятник», который я знал, но совсем не о том.

– Хотите, я вам тоже прочитаю про памятник? – предложил я.

Она охотно согласилась слушать, а я прочел ей «Памятник» из «Девятого вала».

– Тут что-то другое. Кто такой Дубасов? – спросила она.

С большим подъемом я рассказал ей то, что слышал от Алексея Никитича о Московском восстании и Дубасове. В конце моей речи за нами раздался незнакомый женский голос:

– Мама вас давно кушать ждут, а вы вон с кем.

Нелли оставила меня, стремительно обняла женщину в белом переднике за талию и горячо зашептала:

– Настя, голубушка, не говорите маме, что вы меня нашли, а я сама сейчас приду.

Горничная улыбнулась, пообещала не говорить и, оглядев меня с головы до ног, ушла.

– Писарек, – сказала Нелли, когда Настя ушла, – мне надо уходить. А завтра я опять сюда приду.

Он подала руку с моим браслетом из тимофеевки и побежала вприпрыжку по направлении к дому.

Счастливый, полный непонятной тревоги ожидания, я вернулся в камеру и провел беспокойную ночь. В моем воображении рисовался образ Агнессы из «Давида Копперфильда». Этот образ приобретал все черты Нелли. Книжная Агнесса ожила, она говорила со мною. От нее я ждал каких-то особенных слов, непонятных признаний. Все люди, с которыми я встречался, отступили на задний план. Остались я и Агнесса-Нелли…

Мы встречались ежедневно. Нелли была непостоянна: иногда молчалива и грустна, иногда безудержно весела. Мы ходили с нею по траве в глубинах парка, держась за руки, рвали цветы, дарили друг другу букеты. Прикосновения к ней меня словно обжигали, и я их странно боялся, но я же их и искал.

Иногда я накапливал заряд отчаянной решимости, готовясь сказать ей три, только три слова. Но моя решимость как-то внезапно исчезала, переходя в поступки весьма второстепенные: мы или дружно бежали за пролетевшей бабочкой, или следили за полетом ласточки над деревьями парка.

Так прошел месяц. Накануне возвращения в волостное правление я грустно сказал Нелли:

– Завтра мне уезжать от вас.

– Я вас не пущу, – решительно заявила она.

– Как вы это сделаете?

– Попрошу папу.

– Но я ему больше не нужен. Приехал новый письмоводитель.

– Тогда я вас привяжу к себе.