Далёкое и близкое

– Он душу-то человека насквозь видит, – поддакивает купец, подошедший послушать монашенку.

– Да, – соглашается рассказчица, – ну, и понимает, за кого можно молиться, за кого нельзя.

– А сама-то ты, божья старушка, зачем к отцу едешь? – спрашивает пожилой человек с окладистой бородкой, по-видимому, крестьянин.

– Обет у меня такой дан, батюшка; раз в три года повидать отца Иоанна, благословение от него получить.

– Я вот впервой к отцу Ивану собралась,– говорит пожилая женщина из крестьянок.– Грусть-тоска мое сердце изводит. Сна-покоя не вижу вот уже два года. Сынка моего в пятом году убили, восстание какое-то было.

Женщина вытирает глаза концами головного платка:

– Съезжу, повидаю его, милостивца, и тоску-злодейку, как рукой снимет, так люди сказывали.

Мастеровой замечает:

– Несуразное у тебя, мать, получается. Сын за революцию погиб, а ты за него молиться к попу едешь.

– Да не за него, голубчик, за себя. Покоя мне нету… Лишь бы полегче стало. Сынок-то, Петюшка, такой бравый матрос был, красавец писаный… Все забыть не могу… – женщина беззвучно плачет.

– А ты не забывай, мать, – сочувственно говорит мастеровой, – Эти дела помнить надо. И потише, так чтобы слышала женщина, добавил: – Для расчета.

Разговоры в каюте носят какой-то непонятный смысл, и я снова вылезаю на палубу. Сереет на горизонте пятно, закрывается крупной волной и снова появляется, все ближе, все яснее.

– Котлин… Кронштадт, – говорят около. Пассажиры начинают готовиться к выходу. Из каюты выбрался наверх купец с объемистым чемоданом. Палуба наполнилась пассажирами. Плицы шлепают по воде все реже. Вот и совсем остановились. «Архангельск « плавно причаливает. У приезжих проверяют паспорта. Беспаспортных оказалось пять человек. Их с парохода не выпустили и объявили, что обратным рейсом отправят в Петербург.

– Бесплатно прокатитесь, – смеется полицейский.

… Мы разыскали военно-фельдшерскую школу. Письмо адмиральши, врученное отцом какому-то офицеру, быстро сделало свое дело: меня немедленно внесли в списки и приказали на другой день явиться для медицинского осмотра.

Мы побродили по городу, и пошли в гостиницу, где наняли номер за пятнадцать копеек. Отец заказал чай, достал из нашего узелка домашний хлеб, яйца и масло. Два кусочка сахара, принесенные коридорным, он отдал мне. К девяти часам следующего дня мы пошли на осмотр. Врач осмотрел меня, требовал поворачиваться, дышать и смотреть не какую-то табличку с буквами. Потом он что-то записал на карточке и сказал:

– Придешь к вечеру за ответом.

А вечером нам сказали:

– Мальчик не годен к военной службе. Пониженная острота зрения.

Огорченные отказом, мы шли по светлому длинному коридору школы. Противоречивые чувства волновали меня. С одной стороны, мне было обидно, что я не буду военным фельдшером, что меня забраковали, признали неполноценным человеком. С другой стороны, я радовался тому, что вернусь домой, в Выползово. Тут, в Кронштадте, я с новой силой понял, какую непобедимую силу представляет собою любовь к родным местам.

Выезд в Кронштадт был первой и последней попыткой отца дать мне систематическое образование. Вернее, что этой попытки по существу не было, так как отец стремился создать мне беспечальную жизнь, по его понятиям. А образование было лишь вспомогательным средством. Больше мы никуда не ездили. Отец решил, что если не удалось поймать журавля в небе, то надо попытаться схватить синицу. Поп ли, учитель ли, фельдшер, писарь – в конце концов, все равно. Была бы только не опротивевшая и не голодная мужицкая доля.

Отец сделал еще один шаг по продвижению меня « в люди» – шаг, к сожалению, успешный. Об этом шаге и его последствиях я расскажу в следующих главах.

 А образование?

Все последующие периоды моей жизни были единым порывом к знанию. На каждом шагу я болезненно переживал любой, даже случайный, намек на отсутствие у меня образования, систематических знаний, культурных привычек.

Начиная с первых робких попыток самообразовательного чтения под руководством Токарского, в течение четверти века я составлял и выполнял различные планы самообразовательной работы. Я почел сотни книг по разнообразным отраслям знания: литературе, истории, философии, географии, психологии и т.д. Но все-таки нива моего образования была неровной, холмистой, бессистемной.

Глава VI

В КОНТОРЕ ВОЛОСТНОГО ПРАВЛЕНИЯ.

Отец ходил, насупившись, и ни с кем не разговаривал. Он что-то обдумывал и через неделю по возвращении из Кронштадта, в воскресенье, отправился в село Ястребино, загадочно сказав, матери:

– Пойду сыном торговать!

Продать меня, действительно, следовало. Во-первых, мне уже было четырнадцать лет; во-вторых, нас, таких как я, у отца было четверо – четыре здоровых прожорливых желудка, требующих много пищи. Сбыть хотя бы одного из нас на собственные хлеба было бы большим подспорьем в хозяйстве. Перспективы крестьянской жизни вообще были для нас безотрадны: пять десятин при чересполосице, лошадь и одна корова – не бог весть какое богатство. Пахать мог младший тринадцатилетний брат, и я был, поэтому самым подходящим экспортным товаром.

Покупатель на меня нашелся без труда. Это был волостной старшина Басилов, которому нужен был помощник волостному писарю и сторож конторы вместо спившегося Павла Васильевича.

Отец вернулся поздно. По обыкновению, от него несло водкой и вследствие этого, тоже по обыкновению, он сильно «акал». Вместо «О» у него получалась «А»; вместо «И» и «Е» – «Я». Эти привычки укрепились у него из страсти подразнить некую Гомзиху, родом из Рязани, старуху сварливую и обидчивую.

– Ну, Васюха, – начал он, входя в избу поздним вечером и не снимая фуражки, – продал я тебя Басилову.

У меня кольнуло в сердце от недоброго предчувствия. А отец, усаживаясь на табурет около печки, продолжал:

– С двух слов сговорился. Бяри, говорю, маяго Ваську в помощники: парянь шибко грамотный, шесть классов окончил.

«Давай, говорит. Пятнадцать целковых положу, но чтобы полы в конторе мыл».

Говорю: полы-то мыть я сам к тебе ходить буду. Али мать пришлю.

«Ладно, говорит. А парень и деньги получать будет и делу научится».

Ну, а ты, Василий, уж не срами нашу хвамилию, не загораживай дороги братьям. Их у тебя много. Ты выйдешь человеком – их вязде охотно примут. Завтра и иттить надо, – закончил он свою речь, обращаясь к матери.– Приготовь там, что следовает.

Из всей речи отца я понял только одно: завтра покидать отцовский дом. Стояли последние дни августа. В деревне такие хорошие яблоки. Картофель скоро начнут копать. Молотить будут. Вместо брата изредка еще и в ночное можно было съездить, когда так хорошо глядеть с высокой Ухты на полную, плывущую над лесом луну. Слушать шум воды на мельнице, позванивание колокольчиков на лошадиных шеях, подкидывать хворост в костер…

И все это такое приятное, давно любимое надо оставить. Я лежал под пологом в сенях и тоскливо восстанавливал в памяти дорогие картины. За тонкой досчатой перегородкой во дворе жевала корова. Будущее меня угнетало. Оно было, прежде всего, непонятно, бессмысленно. Что там такое писать и сторожить? Зачем обязательно жить вдали от дома? Ведь только шесть верст будут меня отделять от Выползово: можно бы каждый день уходить на работу утром и возвращаться вечером.

В избе часы глухо пробили одиннадцать. Лежать и думать сделалось невыносимо. Я надел кафтан и вышел на улицу. На обычном месте, у часовни, смеялись ребята. Обошел их, чтобы не заметили, и направился в другой конец деревни. В знакомом окошке у Токарского был свет. В щель между занавеской и рамой виднелась кудрявая голова Георгия Михайловича. Голосов не слышно. Значит он один. Я тихо постучал.

– Кто? – Голова Токарского высунулась в окно. – Ты что так поздно, Вася? – спросил он, сразу узнав меня в полосе света.

– На службу отдают, – отвечал я уныло.

– Заходи.

Я вошел и рассказал Токарскому обо всем: и об адмиральше, и о поездке в Кронштадт, и о том, что меня отдают в контору.

– Да… – неопределенно протянул мой учитель и долго молча, смотрел на меня.

Потом, как бы заглядывая в мое будущее, заговорил:

– Завертит тебя эта бюрократическая машинка. Учиться бы тебе надо. Вот, дружище, жизнь-то как устроена: одних учат, но не могут. Ну, что я тебе посоветую? – задумчиво спросил он.

– Не знаю, – сказал я.

Токарский взял меня за локоть, пододвинул свой стул к моему и продолжал:

– Делать нечего. Иди, пиши, сторожи. В школу тебе уже больше не попасть, но учиться возможности есть, их ты и используй. Газеты в правление приходить будут. Читай. Да смотри не всему верь. Книгами обзаводись. Свою библиотеку составляй. Сдружись с кем-нибудь, если настоящие люди будут. А, в общем, не падай духом.

Он говорил мне о том, что главное в жизни – иметь свое лицо, что хорошее всегда впереди, что надо ставить перед собою благородные, высокие цели, достигать их и идти дальше, что не надо быть, как все. Свое напутствие он закончил так:

– Пить там у вас здорово будут, но ты – ни капли. Помни одно: водка губит и тело и душу. Вот я тебе сейчас прочитаю, тут получше сказано. Он достал из пачки книг сборник стихов и начал читать:

«По русскому славному царству

На кляче разбитой верхом

Один богатырь разъезжает

И взгляд, и вперед, и кругом…»

Токарский прочел до конца все произведение А.К. Толстого.

– Понял, в чем дело? – спросил он.

– Да.

– Я тебе запишу несколько строчек на память.

На почтовом листке он написал:

«И кто его водки отведал,

От ней не отстанет никак,

И всадник его провожает

Услужливо в ближний кабак.

…………………………..

От стужи иль от голодухи

Прельстился на водку и ты –

И вот потонули в сивухе

Родные, святые мечты».

– Вот тебе, береги и помни. Ты, дружище, идешь в такие места, где легко сделаться мерзавцем, но трудно остаться честным человеком. – Он обнял меня и отечески поцеловал в лоб.

Слезы навернулись у меня. Я пожал его руку и ушел с листком в кармане. Этот листок много лет висел на стенке моего шкафчика с книгами. Может быть, я обязан ему тем, что ни разу в жизни не выпил ни капли водки.

Так расстался со мной мой первый учитель жизни. Завтра начнет учить меня сама жизнь.

…Когда мы с отцом пришли в волостное правление, или в контору, как называли ее в наших местах, старшина Басилов и писарь Дмитрий Васильевич уже сидели за столом, занимавшем большую площадь за решеткой, которая разделяла контору на две части, и вершили волостные дела.

Отец поздоровался и остановился у решетки, имевшей назначение отделять власть от публики.

– Привел парня? – спросил старшина, не поднимая глаз от бумаги, которую он писал.

Я разглядывал тучную, кругленькую фигуру Басилова. Рука его выводила ровные и, как мне казалось, красивые строчки на бумаге со штампом.

– Принимай, Дмитрий Васильич, помощника, – кивнул он на меня.

Длинная, сухощавая фигура писаря разогнулась, и я увидел чернобородое лицо с косым правым глазом.

– Как тебя зовут? – спросил писарь

Я ответил.

– Садись, перепиши вот эту бумагу.

– Где мне сесть?

– Вон столик у окна, там ты будешь всегда сидеть и работать.

Я подошел с бумагой к столику, сел и прочел: «Копия решения Ястребинского волостного суда от 12 сентября 1907 г.». Копию эту переписал старательно, понимая, что сдаю экзамен. Старшина и писарь посмотрели, похвалили.

– Что же у тебя две копии будет? – спросил Басилов у писаря.

– Тут бы надо написать «копия с копии», – внес я предложение.

– Верно, – согласился старшина,– О, да сын-то у тебя толковый! – похвалил он, не глядя на отца.

Отец, довольный, улыбнулся. И я был принят на службу.

Отца пригласили в совещательную комнату волостных судей. Старшина поставил «сороковку», отец другую. Выпили и угостили меня. Понятно, «Богатырь» Токарского легко отклонил этот первый соблазн. Басилов похвалил:

– Молодец. Не пей. Толку от вина не будет. Павлушка Васильев, это твой предшественник, совсем спился, гнать приходится. Поэтому тебя и беру.

Итак, я был не только продан за 15 рублей в месяц, но и пропит по всем правилам торговых сделок. Возврата домой не было. Мне отвели место для постели тут же, в совещательной комнате, у телефона. К деревянному дивану следовало приставлять три стула и на этом сооружении расстилать постель. Утром постель свертывать и держать за печкой.

– Тут на спальня, а присутственное место,– разъяснил старшина.

Начиналась жизнь «в людях».

Глава VII

БАСИЛОВ.

Волостной старшина Басилов – бывший военный писарь. Известно, что эта разновидность старорежимных писарей служила мишенью для насмешек за тупоумное щегольство и отчаянное волокитство. «Производственным» их качеством был хороший почерк, замечательный такими выкрутасами в стиле рококо, которым позавидовал бы и министр финансов, делающий подпись на кредитном билете. От бывшего писарского звания у Басилова сохранились в неприкосновенности две особенности: отличный почерк и щегольство. Все прочие его свойства: властолюбие, напористость, подхалимство – приобретались постепенно уже по выходе в запас и получили окончательное завершение в то время, как он разбогател.

Разбогател он неожиданно, «хапом», как говорят в народе. Крупные состояния появляются у мужиков или путем крохоборства, сбережений, недоедания, зажимания каждой копейки и собирания в мошну капель пота батраков. Они действуют по пословице: «курочка по зернышку клюет, да сыта бывает». Это один путь. Или богатеют одним разом, неожиданно. Сущность этого пути обогащения как нельзя лучше схвачена меткими словечками: тяпнул, хапнул, попользовался обстоятельствами, грех на душу принял.

Басилов, по словам «сведущих» лиц, «грех на душу принял» при таких обстоятельствах: Доживала век всеми забытая княгиня Б. Имение было небольшое, доходу приносило самую малость. Продавать было нечего. Скотный двор, когда-то обширный, вмешал только три коровы. В конюшне стояли две рабочих и одна старая, как сама княгиня, лошади. В штате прислуги были конюх, он же и сторож, горничная и кухарка. Княгиню все считали бедной, потомком «игрою счастия обиженных родов», и не обращали на нее никакого внимания, не оказывая ни почтения, ни уважения. Василий Яковлевич (так звали Басилова), отбыв положенный срок службы в писарях, не пожелал остаться ни на сверхсрочной, ни в городе, правильно рассчитав, что людей там и без него достаточно. Он направился в деревню с рекомендательным письмом своего ротного командира, близкого родственника княгини Б.

Добрый родственник рекомендовал Василия Яковлевича. Как знатока сельского хозяйства, способного из захудалого имения сделать «золотое дно» Новоявленный знаток, осмотрел имение и легко убедил княгиню в том, что если этот угол запахать, другой осушить, третий – засеять клевером, то имение станет приносить небольшой доход. Княгиня охотно согласилась с предложением Василия Яковлевича – и вручила ему 500 рублей на первоначальные расходы. Басилов получил звание управляющего и приступил к делу.

Трудно сказать, вышло бы что-либо путное из его хозяйственных начинаний. Не дождавшись их результатов, княгиня, злоупотреблявшая своим долголетием, внезапно занемогла. Приказала она позвать священника и Василия Яковлевича.

– Смерть моя пришла, – объявила им княгиня, – Надо написать завещание. В моем столе 10000 рублей процентными бумагами да деньги и драгоценности. Завещаю на помины души 1000, прислуге 1000, а драгоценности и имение племяннику-офицеру.       Завещание писалось опытной рукой управляющего, было заверено подписями.

Вскоре княгиня умерла. Ротный командир приехал на похороны. Вскрыли завещание, все получили, что полагалось, а процентных денег не оказалось ни в столе, ни в завещании. Слух о них, однако, пошел. Наследник хотел было принять свои меры, но Василий Яковлевич от всего отказался – ничего не знал.

Вскоре он оставил место управляющего и появился в наших краях. За ним приползла и эта легенда. Трудно сказать, было ли все это в действительности, может, и не было – людская молва, что морская волна, тянет с собою, что придется.

А Василий Яковлевич в наших местах мелочную торговлишку открыл, обзавелся крепким сельским хозяйством и пошел в гору. За десять лет он сделался очень заметной фигурой, приобрел солидность и уважение. Начал скупать у мужиков участки после выделения на хутора по столыпинскому закону. Наготовит в лесах дров, бревен; продаст и снова ищет продавцов.

– Оборотистый ты, Василь Яковлич, – хвалили мужики. – Потрясешь мошной только, а деньги к тебе сами катятся.

– Под лежачий камень вода не течет,– отшучивался лесопромышленник и продолжал свое дело.

На последнем волостном сходе хозяйственные мужики избрали Басилова волостным старшиною. Ликование по этому поводу было большое: два дня не могли попасть домой степенные избиратели. Новый старшина принял дела и повел их так, что вскоре начальство представило его к награждению медалью «За усердие». Старшина приезжал на службу в волостное правление по вторникам и пятницам. Эти дни он называл «присутственными».

Когда меня определили под начальство Василия Яковлевича, он строго, раз и навсегда определил круг моих обязанностей. Я должен был при появлении басиловского шарабана, запряженного огромной вороной лошадью, стремительно выбежать на дорогу, именно выбежать, а не выйти, громко поздороваться, привязать лошадь к коновязи, принять объемистый баульчик и следовать за начальником. Чем стремительнее я выполнял эту свою первую обязанность при встрече, тем довольнее был Василий Яковлевич.

Войдя в канцелярию, он истово крестился, проходил в совещательную, снимая пальто, но не вешал, а отдавал мне, чтобы повесить на крючок. Пригладив усы, большие, густые, черные усы, он направлялся в контору, к своему месту и принимался подписывать корреспонденцию, в изобилии заготовленную писарем. Волостной почтальон Игнатий заклеивал пакеты, я ставил печати, и Игнатий, набив почтой большую сумку, отправлялся на почтовую станцию. Покончив с отправкой почты, Василий Яковлевич говорил мне:

– Погрей-ка кипяточку, паренек.

Я грел огромный волостной самовар, растоплял плиту, нагревал сковороду, а на ней жарил привезенную старшиной свинину с яйцами. Потом тщательно вымывал стакан, блюдечка и чайник. Особенно хлопотливо готовился стакан. Я его наводил до невероятной, по моему мнению, чистоты: он делался почти матовым, через него невозможно было рассмотреть даже пальца. Если палец все же был виден, не смотря на мои старания, я слюнявил хлебный мякиш и замазывал прозрачные места. Приготовленный прибор я ставил на салфетку по соседству с самоваром и докладывал:

– Кипяток и прибор готовы!

К моему недоумению, старшина молча стирал со стакана мою лакировку собственным полотенцем. Наконец, ему это надоело, и он сердито сказал:

– Ты, братец, не умеешь стаканы мыть.

Я объяснил ему, что у нас дома стаканы всегда так мылись и всегда были тусклыми.

– Тусклые, – передразнил Василий Яковлевич,– не тусклые, а грязные. Смотри, как надо делать и свою мать научи.

И он начисто вытер стакан. Пристыженный за себя и за мать, я сконфуженно молчал.

В два часа дня возвращался Игнатий. Старшина прочитывал заказную корреспонденцию, писарь – простую. К приходу почты в контору собирался народ за письмами и газетами. Становилось шумно. Часто приходили знакомые Басилова, и я снова слышал:

– Паренек, кипяточку!

Свободного времени в другие дни, кроме вторника и пятницы, у меня было много. Чтобы скрасить свое существование, я читал газеты, вскрывал чужие письма, как гоголевский Шпекин, и снова аккуратно заклеивал конверты. Иногда играл: надувал большие старые конверты волостной почты и разбивал их на левой руке. Конверты оглушительно хлопали, так, что в ушах звенело: в большом помещении конторы был отличный резонанс.

В один из вторников я решил доставить удовольствие и старшине. Двадцать раздутых конвертов заполнили канцелярский стол. Едва показался шарабан Василия Яковлевича, я выбежал на улицу и выполнил свои обязанности. Обогнав тучного старшину, вбежал в канцелярию, поставил баул и приготовился взорвать первый конверт. Открылась дверь, и Василий Яковлевич вошел в контору. Бум! – первый взрыв, второй, третий… Не глядя на хозяина, я продолжал свое дело. Осколки бумажных снарядов летели к моим ногам. Такой восторженной встречи едва или добивался другой старшина! Последний взрыв. Старшина все еще не проходил мимо. Очевидно, он переживал восторги встречи. Я посмотрел на него. Он стоял молча. Снова открылась дверь, вошел Дмитрий Васильевич.

– Двадцать взрывов в минуту. Можно даже не проверять, – доложил я.

Василий Яковлевич обернулся к писарю и спросил:

– Ты, Дмитрий Васильевич, видал где-нибудь еще таких дураков?

Писарь ответил, что ему таких видеть не приходилось.

– Убери этот мусор, бери грабли, лопату и иди чистить двор около арестантской,– приказал старшина, – И запомни: таких дурачеств больше не повторять.

Красный от стыда и черной неблагодарности хозяина, я помог ему раздеться и пошел чистить двор около «холодной», т.е. помещения для арестованных.

…Один раз в месяц, по воскресеньям, в волостное правление созывались сельские старосты для сдачи собранного «оброка». В волости 18 деревень – 18 старост. Каждому из них по черновику писаря заготовлялась мною следующая повестка:

«Сельскому старосте деревни……………………………….

Волостное Правление приказывает вам явиться

« ..» …………… с собранными деньгами в повинности.

Неявка будет преследоваться по закону.

Волостной старшина

Волостной писарь

Старосты приходили в положенный срок и чинно занимали места на скамейках вдоль стен, как в боярской думе.

– Начнем, благословясь,– говорил Басилов,– Кто первый?

– Валяй ты, Шилов,– ваша деревня самая богатая,– вызывали молодого энергичного коложицкого старосту.

Раскачиваясь по-утиному, Шилов подходил к столу и, довольный мнением собравшихся, отворачивал полу шубы и, как бы чем-то, рискуя, говорил:

– Эх, была не была, а повидалася! Бери мою катюшу! – Из кармана штанов появлялся большой черный замшевый кошелек с замочком. Долго перебирая отделения кошелька, словно не находя ту «катеньку», которой надо платить повинности, Шилов, наконец, доставал сероватую бумажку. Держа бумажку в правой руке, он сжимал дужки кошелька; замочные шарики громко щелкали, как выстрел из детского пистолета. Староста разворачивал «катюшу». На ней красовалась Екатерина II и внушительная сумма 100. Сто рублей! Это столько Басилов уплатит мне за семь месяцев работы. Лицо Басилова расползлось в сладкой довольной улыбке. Старосты благоговейно молчат.

– Вот это почин! – радостно говорил старшина. – Бери пример, ребята!

– Где уж нам,– неслось от стен. – Ихняя деревня на черноземе живет да в Извозе работает.

Василий Яковлевич писал на листочке: «Коложицы 100 р.» и коротко бросил писарю:

– Квитанцию!

Потом обращался ко всем:

– Кто следующий?

Подходили менее состоятельные и вносили по 70, по 50 рублей. За ними шли с четвертными, с двадцатирублевыми взносами. Совсем редко несли по десять и по пять рублей. Староста считал своим долгом отчитать нерадивых. Выбрав захудалого, он говорил:

– Ты что, Денисыч, пять рублей-то нищему подавать собираешься?

– Да что вы, Василь Яковлич, – пытаясь обратить замечание в шутку, возражал Денисыч, рыжий, захудалый мужик, – по пятерке нищему давать, так в трубу вылетишь.

– Покажи-ка, Дмитрий Васильич, – приказывал старшина писарю, – сколько значится недоимок за его деревней.

Писарь громко объявлял:

– 689 рублей 72 копейки.

– И не стыдно! – корил старшина,– Ты подумай: когда ты соберешь всю недоимку!

Денисыч виновато сморкался в грязную тряпку и оправдывался:

– Мужик обеднел. Василь Яковлич, заработка нет.

– А у них? – кивал старшина на богатых старост.

– У них земли не в пример нашим. Возьми хотя бы Недоблицы у них…

– Земли? – изумлялся старшина. – Земля без работы будет только земля, – поучал он. – Работать как следует надо. Для вас начальство все делает: хутора нарезают, кредитные товарищества открывают, а ты земли. Земли! Да лентяя на какую хошь землю посади, один хрен будет. Возьми вот меня, – не удержался он, чтобы не привести самое убедительное доказательство, – три десятины. А живу не по-вашему.

Денис лукаво подмаргивает старостам около стен:

– Вы особ статья; потому капитал у вас есть.

– Какой капитал! – изумился Басилов.– Ты у меня считал капитал?

– Не считал, – миролюбиво соглашается Денисыч.– Ну и торговлишка у вас, лавочка. В конторе становится тихо. Старшина багровеет. Денисыч не унимается: