Далёкое и близкое

Отец пришел в ужас от этих еретических мыслей сына, а Михаил Дмитриевич разъяснил отцу, что его новые убеждения возникли в результате «ума холодных наблюдений». Что они в сущности уже давно не новы: их давно распространяет Л.Н. Толстой из своего яснополянского далека. Что уже если дошло до откровенностей, то всяческий здравомыслящий человек должен постараться принять не только глубокий смысл отрицания науки, но и нечто большее: отрицание установленного порядка жизни, отрицание существующей морали богатых и, конечно, религии, которая охраняет порядок и благополучие привилегированных людей… Одним словом, оказалось, что Миша – толстовец. Тогда отец-настоятель, придя в состояние запальчивости и крайнего раздражения, отказал сыну в материальной помощи и предложил проверить прочность новых убеждений в самостоятельной жизни на доходы от грошовых уроков.

Новоявленный толстовец остался непоколебим. Он нашел уроки и ограничил свои потребности до минимума, проживая в сутки гривенник, расходуя три копейки на фунт хлеба, три – на капусту, три – на крупу и одну – на прочие мелкие расходы. Получалось не сытно, но зато убеждения не пострадали, университет был брошен, отцовская религия отрицалась, а установленный порядок жизни для богатых и бедных остался сам по себе.

С наступлением лета Михаил Дмитриевич переехал к брату – дьячку в Яблоницы. Как у нас говорили, «на зеленый корм». Толстовца сопровождал однокурсник Александр Андреевич Иванов, взглядов своего товарища не разделявший, относившийся к толстовству скептически и университета бросать не собиравшийся. Михаил Дмитриевич намеревался лето провести у брата, а осенью начать нейтральную скромную работу учителя в земской школе.

Для чего нужен был кружок «философов» в Яблоницах? Мне кажется, что наши философские блуждания были для него средством убедить себя и нас в относительной ценности знаний, поскольку они не дают оснований для бесспорных выводов. Это с одной стороны. А с другой стороны, не стремился ли наш руководитель посеять яснополянские семена в умах неискушенных членов кружка? Мне кажется, что эту пропагандистскую цель он и преследовал!

Вскоре (на пятой главе «Введения») мы, члены кружка, имели случай убедиться в правильности глубокой мысли Гете: «Теория, мой друг, суха, а древо жизни пышно зеленеет». И именно на примере жизни нашего организатора. Дело в том, что в соседней деревне он познакомился с миловидной и, конечно молодой учительницей Грузновой. Он и она взаимно понравились друг другу и решили объединить свои житейские стремления в брак, не освященный православной церковью. Молодая чета на первых порах приютилась все в том же домике дьячка-брата в ожидании должности учителя в двухкомплектной школе. Но вскоре брат нашел какие-то неудобства для себя в покровительстве гражданскому браку и поставил вопрос ребром: или венчайтесь, или уезжайте, куда хотите. Брак, с точки зрения нашего славного руководителя был явным злом, поэтому он решил прибегнуть к известному тезису своего великого яснополянского учителя: «Не противьтесь злу насилием» и, уехав в Нарву, на родину жены, повенчался, тем самым подтвердив незыблемость одного из важнейших положений толстовства. После венчания он зажил с молодой женой, вытеснив друга и брата в теплые сени и заняв, разумеется, до отъезда в школу комнату брата.

Наши кружковские занятия нисколько не пострадали от экспериментов Михаила Дмитриевича: его с успехом заменял Александр Андреевич.

Уже в конце августа в Яблоницы приехала на дачу дочь какого-то солидного чиновника из Харькова, Екатерина Григорьевна Казаченко. Она была одной из таких красавиц, которых описал Гоголь в своих «Вечерах». В бровях ее, почти сросшихся над переносицей, и в черных, как тушь, глазах мужская часть нашего кружка находила выражение огромной силы воли и покоряющую прелесть. Прибавьте к этому высокий рост, изящество городского костюма, иногда сменяемого на национальный украинский с коралловым монисто. Нежный, как шелест цветов, голос с типичным придыхательным «г». Белизна лица с легким румянцем, невысокий лоб от низко спадающих локонов и карман четких многообещающих губ – и вы получите бледный портрет Катюши Казаченко, ибо изобразить красавиц словами отказывались даже наши русские сказки.

Разумеется, она немедленно сделалась нашим «философом» и получила экземпляр «Введения» от самого Михаила Дмитриевича. Философские беседы приняли в кружке невиданный накал. В них изощрялись и бухгалтер, и охотник, и семинарист, не говоря уже об Иванове и мне, а скепсис и речь нашего руководителя приобретали новые свежие краски.

Вскоре мы опять стали примечать, что кружок выделяет из себя «филиал», «почку», как сказала не без иронии Лиля Козловская в лице Михаила Дмитриевича и Катюши Казаченко. «Почка» отделялась от основного ядра в ширь ржаных полей и возвращалась поздно, к концу анализа главы, с венками на головах или с букетами цветов. Нужно сказать, что синие крупные колокольчики необыкновенно шли к оживленному личику Катюши.

Жена Михаила Дмитриевича быстро приметила философско-казаченковскую модернизацию мужа и поспешила принять свои меры. Она заявила мужу, что хочет уехать из Яблониц к нарвской родне. Не без сердечной боли оставил Михаил Дмитриевич «филиал» кружка и уехал под конвоем жены, спасающей свою честь и убеждения мужа.

Через несколько дней по моему адресу пришло письмо с изумительным титулом: «Его высокоблагородию Василию Григорьевичу Дмитриеву». Размашистым почерком с завитушками около букв Михаил Дмитриевич писал:

«Вестей из Яблониц никаких, и я решил узнать, в чем дело, почему машина встала, почему прервался ток отношений между мною и вами, членами кружка. Ваше молчание наводит меня на предположение о перехватке писем и посылок с книгами, которые я направлял в ваш адрес. В Нарве время я провожу совершенно одиноко с внутренней стороны. С внешней как будто бы и деятельно. Нет решительно ни одного человека кругом, с кем можно было бы поговорить по душам и проводить время. С одной стороны, все враги, представители «темных сил», с другой стороны, еще бессознательная, несозревшая публика – ребята. Только с третьей стороны есть люди, с которыми можно поговорить и отдохнуть духовно, но они далеко: одни на Кавказе, другие – в Сибири, третьи – в Ополье.

Сейчас читаю книгу Бутру «Наука и религия в современной философии» (ее будете со временем читать и вы). После обеда катаюсь по Нарве на парусе. У нас теперь новый и хороший парус, т.е. лодка. Летит она под ним с быстрой белоснежной чайкой, то взлетая, то ныряя в волны.

Здесь сознательному человеку нельзя иначе жить, как со сдавленной душой. Всякое активное выступление заранее обречено на гибель, ибо такова среда и переживаемое время. Я вижу, как вся жизнь здесь опускается, вижу, как никнет она в пьянстве, разврате и пороках; чувствую зловоние ее и разложение и не в силах помочь и что-либо сделать.

Здесь только сильный может что-либо сделать, а нам, слабым смертным, пока еще не место – не доросли. Духу не хватает для активного и в то же время продуктивного выступления. А так выступать без уверенности в победе не имеет смысла: и себя разобьешь – окончательно разрушишь веру в себя и в свое дело, да и в окружающих ничего не внесешь, кроме элемента неопределенности, безверия и раздражения. Такова среда за границей нашей семейной жизни. В семье же полный развал, который не ощущается потому, что все свыклись с ним и сжались. В общем, скверно вокруг и около. Поневоле станешь отшельником и уйдешь в себя, углубишься в книги и унесешься мыслью в области, далеко лежащие от жизни, и о которых в то же время говорит каждый шаг окружающей нас жизни. Мир идей, убеждений остается у меня таким же, как и прежде. Передайте привет Казаченко.»

Итак, окружающая обстановка не удовлетворяет Михаила Дмитриевича; в семье развал; появился какой-то конфликт между убеждениями толстовца и окружающей средой. И привет только Катюше, особо выделенной из девиц нашего кружка. Фразы о «незыблемости идей» – явно самоуспокоение.

Я написал ответ. Через несколько дней – новое письмо.

«Весь этот период у меня был периодом упадка и реакции после яблоницкого увлечения ею (вы понимаете, о ком я говорю). Смута и развал царили в моей душе. В результате я принял решение вступить на прежний путь, т.е. вернуться в университет, а мечты свои об учительстве оставить. В пылу моих увлечений я забывал о призыве на военную службу. Университет меня спасет от нее. Какими бы красками и священными ореолами ее ни украшали защитники ее, а она как была, так и будет наукой об убийстве людей. Вот настоящая ее сущность. И замечательно, что эта «наука» процветает как раз в странах, которые достигли наивысшего экономического развития и в религиях которых исповедуется наивысшее этическое учение, учение о всепрощении и любви, учение великого и идеального Христа. Как до ужаса странно и поразительно это противоречие в жизни людей! Не может быть, чтобы люди последующих поколений не замечали этого противоречия или будут мириться с ним! Нет, они возмутятся, восстанут против нелепости и навсегда ее сотрут с лица земли! Мы уже видим, что и теперь жизнь начинает пестрить такими попытками. Замечательно, что все эти попытка направляются, в конечном счете, в сторону альтруизма, любви и самосовершенствования.

И только имена таких людей остаются в памяти человечества, с которыми связаны самое дорогое, самое ценное в жизни вселенной – проповедь любви к ближнему – имена Будды, Конфуция, Сократа, Христа. И я с непоколебимой верой смотрю в будущее и верую, что скоро-скоро осуществится мечта Христа о царстве божьем на земле, для которого каждому надо быть совершенным, «как отец наш небесный». Мы и теперь видим, что великая заповедь Христа всколыхнула умы: созываются конгрессы мира, лиги защиты прав человека, Гаагская конференция…

Все это знаменательные и добрые вестники. Будем же и мы скромными работниками торжества любви на земле! Уверяю вас, что такой образ мыслей мне нисколько не мешает погружаться в философские бездны. Скажу больше: только в ней, в философии, и можно почерпнуть активность и радостный оптимизм. И веру в жизнь, и ее совершенствование, без которых нельзя жить. Все другие образы мыслей роковым образом ведут человека к пессимизму, ибо трудно человеку «переть против рожна» (закона любви, на котором стоит Вселенная).

Вы сообщили, что члены кружка понемногу разъезжаются. Ну, что ж! Все вы получили хороший опыт работы, и каждый будет учиться в меру своих сил и разумения. Как только я кончу подготовку к жизни – университет, немедленно вернусь в народ активным работником на общее благо, поднимая просвещение и улучшая жизнь своими знаниями. Не стремитесь в Петербург: профессор и ученый никогда не дадут вам в своих лекциях того, что даст книга, а она вам доступна и в провинции. Будем вместе помнить, что «царство божие» внутри нас. М. Федоров»

В ответ на это письмо-исповедь лицемерящего толстовца я писал, что убеждения его автора пронизаны противоречиями от начала до конца.

В самом деле, спрашивал я, разве честно прятаться в стенах университета человеку, убежденному в гнусности военщины? Разве не последовательнее отказаться от службы а в армии? Разве честно высиживать, ссылаясь на слабость сил и воли, «плодотворной работы» различных «инструментов мира», конференций, съездов? Наконец, негодовал я, мало заниматься отрицанием про себя, а надо принять участие в работе разрушителей. На это письмо Михаил Дмитриевич не ответил.

Годом позже я услышал, что он проходит военную службу вольноопределяющимся в 146-м пехотном полку. Уже после военной службы он прислал мне последнее письмо, которое сообщало о новых «терзаниях»:

«Душа моя раздвоена в этой дилемме – служить богу любви и истины или быть скромным учителем, имеющим очень ограниченные возможности проводить свое сокровенное. Лучшая часть моей души на первом пути, худшая – на втором. Великий дух зовет меня на первый путь, практичность и тихое благополучие – на второй. На первом пути – подвиг самоотречения во имя осуществления царства божия на земле, на втором – работа по принципу Игнатия Ловолы – «цель оправдывает средства».

От воинской повинности, как вам, наверное, известно, В.Г., я не отказался. Это значит, что одной ногой я вступил на второй путь, но это же значит, что университет я не окончил по известным вам соображениям принципиального характера»

Это письмо, последнее письмо моего наставника, заканчивалось гневным жестом в сторону «науки и искусства XX века»:

«В наш двадцатый век о нравственности и помину нет, а потому наука, искусств, философия нашего времени построены на пустоте и лживы в самом своем основании. Огюст Конн, Гегель, Шопенгауэр, Маркс или отрицают или оправдывают, срой старой жизни, который является источником бедствий. Показателем их неправильного лживого уклона философской мысли является то политиканство, которым охвачено современное человечество.

Спросим себя: куда мы идем? И вы без труда ответите, что мы идем к какой-то чудовищной катастрофе. Я несколько времени назад следил за «аэропланной неделей». Летали на высоте 1500 метров. Разбился Мацеевич на моих глазах. Во имя чего? Чтобы дать человечеству новое орудие истребления людей. Между тем истина жизни ясна и проста; она величаво горит в таинственном свете вершин человеческой мысли, имена которым Будда, Лао-Цзы, Моисей, Исаия, Христос, Сократ, Толстой и суть, которой в утверждении нравственного мировоззрения и поведения: «Ищите прежде царство божия и правды его, а остальное приложится вам». М. Федоров.

Таков был мой новый учитель – противоречивый философ, толстовец-моралист, одиночка – искатель правды. Он является ярким примером заблуждений односторонне развитого человека, фанатика абстрактных идей, который лишен элементарных представлений о классовой структуре общества и классовой борьбе, о закономерностях, действующих в истории развития человеческого общества.

Таков был человек, по духу и положению чуждый рабочему классу, вставший в позу недовольства современной ему жизнью, поставивший этой жизни множество сложных вопросов, но перенесший разрешение их в область отвлеченной мысли.

…Наш философский кружок постепенно уменьшался количественно: члены его возвращались в Петербург. Но оставшиеся продолжали упорно изучать «Введение», затем перешли к «Психологии» и «Логике» того же Челпанова; потом прочли ряд произведений Л.Н. Толстого: «В чем моя вера?», «В чем счастье?», «Евангелие».

Наконец, глубокая осень разъединила и остальных. Тогда я выписал журнал «Вестник знания» под редакцией В.В. Битнера и библиотечку этого же журнала. Теперь в мои руки попали «Собрание сочинений Ч. Дарвина», «Русская история» Костомарова.

Перемежая «текущие дела» волостного правления с чтением, я всеми силами стремился заполнить пробелы в своем образовании, но чем дальше углублялся в безграничные области знаний, тем больше чувствовал свою беспомощность и прежде всего отсутствие системы работы.

Глава V

ПО НОВОЙ ДОРОГЕ.

Стоит темная октябрьская ночь. За окном волостной конторы глухо шумят оголенные высокие березы. Сквозь темные окна конторы лишь кое-где виднеются слабые огоньки на селе, которые, кажется, захлестнет холодным, неприветливым ветром. Порывисто налетает он на железную крышу здания. Крыша прогибается, и листы железа грохочут протяжно и страшно, словно по ним кто-то шагает, большой и тяжелый.

Перечувствовав одиночество и оторванность от людей, я иду из неосвещенной конторы в свою комнату. Меня провожают еле заметные продолговатые лица трех окон. Два серых оконных пятна встречают меня и здесь. Задергиваю их дешевенькими ситцевыми занавесками и, нащупав на столе спички, зажигаю лампу с прогоревшим бумажным абажуром. Свет лампы выхватывает из темноты все тот же отцовский шкафчик, спутник моей конторской жизни. В нем расставлены на полках разноцветные тома сочинений Л. Толстого, Тургенева, Гончарова, Достоевского. Все это богатство я получил на память от своих летних знакомых. Как известно, дачники имеют привычку вывозить из города по нескольку книг «на лето» для коротания скуки, а уезжая обратно, дарят их, кому придется.

Церковный сторож пробил на своей колокольне одиннадцать. Хлопает наружная дверь: это сторож Михаил идет на ночлег. Вот он шумит соломенным матрацем, приготовляя себе ложе. Кончил. Сейчас войдет ко мне и скажет:

– Почитай-ка, Вася, чего ни будь на сон грядущий. Чай-то мы теперь не пьем.

И с сожалением прибавляет:

– Отучили тебя дачники от хорошей привычки!

Почти каждый вечер я читал ему вслух рассказы Тургенева из «Записок охотника», повести Пушкина или Толстого. Послушав с полчаса, он начинал зевать, сначала прикрывая рот ладонью, а потом совсем откровенно и, наконец, объявлял:

– Что-то дремлется. Пойду-ка набоковую. Спокойной ночи.

Было очевидно, что несколько страниц из русской классики служили для него хорошим снотворным. Вроде почесывания пяток покойному супругу Коробочки. Сторож отправлялся спать, а я углублялся в чтение, прерванное «текущими делами» рабочего дня.

Изумительно глубока наша литература! Она помогала мне подойти к изучению и пониманию жизни людей, помогала увидеть, что есть жизнь богаче и содержательнее моих сереньких будней. Я вслух читал музыкальные пушкинские строки, словно говорящие обо мне:

«Печален я. Со мною друга нет,

С кем долгую запил бы я разлуку.

Кому бы мог пожать от сердца руку

И пожелать веселых много лет».

В полутьме совещательной комнаты проходили длинной запомнившейся на всю жизнь вереницей образы Базарова, Печорина, Пьера, Наташи, Катюши, Анны, Мити и Ивана Карамазовых…

Эти образ в долгие ночные часы, появившись в комнатенке, заставляли меня жить их интересами, бывать там, где он бывали, делать то, что они делали.

Вот я – холодный, скептический, высокомерный Печорин, забавляюсь с хорошенькой княжной Мери. Мне нравилась его убийственно откровенная реплика: «Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня». Я в лицах изображал нравившуюся мне сцену его последнего объяснения с княжной…

Теперь я – умирающий князь Андрей, а около меня нежная, страстная Наташа, обещающая свою любовь…

Потом я – бесшабашный Митя Карамазов…

И все же, больше всего мое внимание привлекал Евгений Базаров. Волевые качества этого героя, его мужество, ум, великолепное презрение к смерти я хотел видеть у себя, пользоваться ими в отношениях с людьми. Сцена же свидания родителей с покойным сыном на кладбище заставляла меня буквально рыдать, страдать мучительно и безнадежно. И хотелось, чтобы вернулся к жизни мой кумир, мой идеал…

Наряду с произведениями русской классической литературы большое место в моем чтении занимали газеты («Современное слово», «Биржевые ведомости») и журнал «Вестник знания».

Впервые поставленный один на один лицом к литературе и современности, отражаемой газетами, я не умел оценивать (да и с какой точки зрения я мог оценивать?) явления общественной жизни, не мог разбираться в них и оказался в положении того горе-героя некрасовской «Саши», о котором поэт сказал:

«Что ему книга последняя скажет.

То на душе его сверху и ляжет».

Вероятно, этой неустойчивостью взглядов, бессистемностью их, отсутствием собственных мнений и объясняются мои любовь и уважение к тем людям, которые были в любых условиях самими собою. Их возглавлял Базаров, а примыкали к нему Демон, Печорин, Чацкий.

Я смутно понимал, что мне как воздух необходимо планомерное, целенаправленное руководство, которое захватило бы меня, подчинило, решительно отсекло все уродливое, искусственное и сделало бы меня активным членом определенной общественной группы. В противном случае – я это чутьем понимал – из меня вырабатывается ни на что не похожий урод, вроде корявого кривого дерева. Этот урод мог быть способен и не возвышенное и на гнусное, доброе и злое, правдивое и лживое, честное и низменное. Сознание развивающегося уродства пугало и тяготил меня.

Зимою 1912 года в Сирковицкой земской школе, в трех верстах от Яблониц, была устроена рождественская елка для школьников. Волостной старшина Живчиков, будучи «попечителем этой школы, собираясь на праздник, пригласил и меня. Мы прибыли в разгар веселья.

Посреди большого класса стояла елка, украшенная самодельными игрушками и свечами. Около нее множество детей всех возрастов. За плотным кольцом детей, окружающих елку, еще более плотное кольцо родителей в верхней одежде, так как «раздевалка» не могла обслужить всех гостей.

Учитель собственноручно водил детский хоровод, пел вместе с ребятами, играл в пятнашки и « в воротики», много и заразительно смеялся. На нем была надета черная сатиновая рубашка русского покроя с расшитым воротом, подпоясанная широким кожаным ремнем с большой железной пряжкой, на которой выбиты три буквы «П. У. С.», разделенные точками. Лицо учителя подвижное, оживленное движением, было не красиво, но приятно. Кроме светлых редких бровей, растительности на нем было не видно. Голова его неправильной формы обладала вместительным черепом. Глаза светлые, небольшие так и искрились весельем. На лице выделялся большой хрящеватый нос необычной формы: он был широк сверху и заострен книзу.

Увидев меня, он оставил хоровод и, до боли сжимая руку, приветливо улыбаясь, говорил:

– Здравствуйте, Василий Григорьевич! Можете не представляться: я не поклонник этикета, да и давно вас знаю понаслышке. На всякий случай: меня зовут Василий Лукич Козлов. Давайте-ка сюда!

И он увлек меня в какой-то дикий танец около елки.

Ученики веселого Козлова были так же оживлены, как и их учитель. Еще не окончив танца, некоторые громко кричали:

– Василий Лукич! Сыграем «двух мало – трех много»!

Василий Лукич немедленно прекратил танец и быстро построил ребят по два в большой круг. Началась бешеная гонка около круга, от которой качалась елка, вытягивалось или тухло пламя свечей. В игру включались даже солидные улыбающиеся отцы и матери. В программу рождественского вечера включалась неизбежная инсценировка басни «Демьянова уха», декламация и раздача скромных подарков, состоящих из кульков с яблоками, леденцами и грецкими орехами.

Детский праздник закончился массовой прогулкой за деревенскую околицу по дороге в заснеженные поля, освещенные ярким светом полной луны.

Козлов поддержал начатое знакомство. Это ему не стоило никакого труда. Он был словоохотлив, речист, собеседника слушал мало, а больше говорил сам, легко переходя от темы к теме.

Спустя несколько дней, он зашел ко мне в комнату, разделся без приглашения, как у доброго старого знакомого и опять до боли сжимая руки, с приветливым хохотком говорил, переходя на «ты»:

– Ну, как живешь-можешь, Василий Григорьевич?

И не дождавшись ответа, заглянул в открытый шкафчик с моей библиотечкой, тотчас определив:

– Слишком много материала.

– То есть? – не понял я.

– Все, что здесь размашисто написано Толстым, Некрасовым и прочими, конечно, хорошо, но деловым людям некогда одолевать эту пропасть бумаги, – смеясь, растолковывал он. – Жизни не хватит. Это можно читать так, в виде десерта, или на сон грядущий. Сейчас жизнь требует не комнатного сидения за книгой, а движения, краткости, выразительности. Слов, коротких, как выстрел, убивающих наповал!

– Как это понимать, Василий Лукич?

– Очень просто. Темы художественной литературы сжато изложены и достаточно полно развиты в истории, экономической науки, в публицистике. Прочтете быстрее, а успех будет тот же.

– Но ведь тут образы, живые люди. Они думают, чувствуют, страдают, – защищал я своих любимых героев, вспомнив вечера за романами Тургенева. Достоевского и других.

– Пусть на здоровье живут и чувствуют, – засмеялся Козлов, – только о содержании их чувствований и дум я предпочитаю ознакомиться через статьи.

– У меня нет других книг.

– Нет? В большой связке, перевязанной бечевкой, оказались «Что делать?» Ленина, «Экономические учения Карла Маркса» Каутского, «Сила материи» Бюхнер, «Политическая экономия» Железнова.

– Читай и умней, – сказал он и по привычке засмеялся. – А потом вот что: давай-ка выпишем литературки покапитальней твоих Достоевских.

– Какой же литературки, Василий Лукич?

– Например, «Капитал» Маркса, «Вселенную и человечество» Кремера. Эти полезные книжицы можно добыть, кажется, в издательстве «Шиповник». Идет? – и снова хохочет.

Я согласился. С очередной почтой мы послали заказ и вскоре имели Маркса и Кремера. Опять, опираясь на помощь словаря Павленкова, я кое-как одолел Кремера, но безнадежно увяз в первом томе «Капитала». О трудностях чтения сказал Козлову.

– Не огорчайся, – успокоил он. – Я сам по странице в сутки одолеваю. Это тебе не романы читать! Ха-ха-ха! Научимся! А газеты какие читаешь?