Далёкое и близкое

– «Современку» и «Биржевку».

– Чепуха! Либеральная болтовня. Давай выпишем «Правду» и «Луч». Большевички и меньшевички… Слышал о таких?

– Нет, не приходилось.

Выписали и «Правду» и «Луч».

Новое содержание чтения вскоре мне понравилось. Схемы и обобщения пришлись по вкусу, т.к. не требовалось, мне казалось, искать истину самому; она преподносилась в готовом виде: авторы ученых работ уже подумали за читателей.

Я полностью забросил классиков художественной прозы и горячо уверовал в необходимость борьбы с буржуазным строем, с его культурой, понятиями и привычками. От общего отрицания перешел к самокритике и поставил вопрос о собственной роли в волостном административном аппарате. Мое «поумнение», обещанное Козловым, искало конкретных форм выражения.

Как-то мы шли по заснеженной дороге в морозную безлунную ночь.

– Темновато, – сказал мой спутник. – Хорошо бы фонарик.

– У меня есть какой-то, – отозвался я, вынимая электрический карманный фонарь. – Но что он такое? – пустился я в рассуждения. – Вещь, сделанная руками рабочего класса для буржуйчиков всякого рода. Я не буржуй и не хочу им пользоваться. Роскошь! К черту!

И фонарик полетел в придорожную канаву. Василий Лукич ничего не сказал и полез в снег разыскивать заброшенный фонарик. Я стоял и смотрел, как он ползает по канаве. Наконец, фонарик нашелся, и яркий свет выхватил из темноты ослепительный круг. Козлов вылез на дорогу.

– Ты, друг, откуда таких мыслей набрался? – серьезно спросил он.

– Я возненавидел все то, что служит эксплуатации и эксплуататорам, – торжественно произнес я.

– И людей ненавидишь, которые им служат? – допрашивал Василий Лукич, освещая дорогу моим фонариком.

– Да, и людей.

– И себя? Ведь ты тоже им служишь, – иронизировал он.

– Ну, зачем же себя ненавидеть? Себя можно осуждать, а ненавидеть – к чему же? Я ненавижу… вещи, – смутился я, заметив свою непоследовательность.

– Значит, ты должен гневаться на фабрику, которая руками рабочих изготовила твои штаны, например?

– Ты ловишь меня на слове, – недовольно сказал я.

– Василий Григорьевич, веско сказал Василий Лукич. – Вещи в житейских безобразиях совсем не виноваты, а посему возьми свой фонарик. Вспомни собаку. Она кусает палку, которой ее бьют, а за палкой не замечает бьющего ее человека. Так вот, ежели ты хочешь быть последовательным в своем возмущении, учись ненавидеть эксплуататоров и их приспешников вроде себя, а не вещи. А твой бунт против фонарика – это бунт мещанина, обывателя. Когда-нибудь я расскажу тебе о разрушителях машин в Англии.

Я был уничтожен тирадой Козлова и молчал, а он добивал меня:

– Не в том дело, товарищ, что ты будешь в одиночку, возвращаясь в теплую комнату, кстати, нагретую не твоими руками, устраивать восстания против карманных фонарей, – дело в том, чтобы миллионы рабочих сплотились и двинулись на тунеядцев. Дело в том, чтобы не фонарики выбрасывать, а отобрать у буржуев заводы, делающие вот такие фонари и всякие другие штуки.

Он развел руками, показывая, какие большие фонари делают на заводах.

– Дело в том, чтобы наделать фонарей нашими руками и осветить ими все дороги и нашу в том числе от Сирковиц до Яблониц. Помолчав, он закончил:

– Ты криво понимаешь наши книги и газеты.

– Да, ты прав, – сознался я. – Видно, и хорошие книги можно не понимать.

– Давай сделаем так, – предложил Козлов. – У вас уже с осени живет новая учительница из церковноприходской школы, кстати, такая что

о-о-о! (И он покрутил в воздухе рукой).

– Знаю, – перебил я, – зовут ее Нина Ивановна Николаева. Видел ее только издали. Хороша!

– Да. Возьмем ее в обработку. А то она все к попу в гости ходит. Посветим на нее «Лучом», а потом покажем настоящую «Правду», – и он засмеялся. – Будем собираться по вечерам читать, спорить. У меня для такого дела есть полезные книжицы. При этом мы полезное соединим кое с чем приятным, – тут уже он захохотал. – Согласен?

– Согласен.

… Спустя несколько дней после поучения, вызванного буржуазным фонариком, Василий Лукич снова принес мне стопку книг и, довольный собою, заявил:

– Им красное место здесь у тебя.

– Что это за книги? – с любопытством спросил я.

– Легальная и нелегальная. К тебе сюда не заглянут – место священное, а я становлюсь для Живчикова заметной фигурой: ведь мы из одной деревни.

– Что же мне делать с книгами?

– Сам будешь читать и другим давать, – ответил Василий Лукич. – Кстати, библиотечку пополнять придется, средства для этого надо собирать, связи налаживать. Все это будет твоя работа. Ну, а людей поставлять буду я!

И он весело захохотал.

Я с радостью взялся за новую работу. Мне стало понятно, что дело, затеянное Козловым, – нечто чуждое изучению Челпанова и толстовскому направлению. Это было что-то похожее на начало противления злу насилием.

Принесенные книги Козлов разделил на «опасные» и «безопасные». «Опасные» я сложил в ящик и спрятал в подполье, «безопасные» поместил в шкафу волостной конторы, среди «текущих дел».

С этого дня круг моего чтения снова резко изменился. Я читал сборники «Знание», произведения Серафимовича, Куприна, Андреева, Горького. Потрясающую силу имели рассказы Алексея Максимовича о босяках, его «Мать», пьесы «На дне», «Мещане», «Враги». Они как-то больно кололи сердце горькой судьбой несчастных людей, звали остро ненавидеть не фонарики, не вообще, а очень конкретно – всех этих петунниковых, костылевых, семеновых и им подобных. Родственные фигуры горьковских героев я стал находить в своем окружении: Живчиков, Колесников, Чихарушкин приобретали в моем представлении социальную значимость.

Для библиотечки надо было найти читателей. Как найти? Ведь нельзя же было сказать первому встречному:

– Не хотите ли почитать свеженьких книг? Пожалуйте в волостное правление!

Очевидно, начатая библиотечная работа могла быть только частью дела какой-либо легальной организации. Остроумный Василий Лукич нашел, что по моим соображениям экономического характера в Яблоницах следует организовать сельскохозяйственное товарищество.

Учредители товарищества нашлись быстро. «Товарищи» подписали устав и послали на утверждение губернатору. Формальности не задержали, и уже к весне 1913 года товарищество широко развернуло работу: распространялись семена и машины, удобрения и агрономические знания, приобрело множество брошюр на сельскохозяйственные темы и организовало библиотечку, утвердив меня заведующим.

Но все это было лишь показная сторона дела. Главное же было в том, чтобы вовлечь крестьянскую молодежь в члены товарищества и повести с нею работу, «не предусмотренную уставом» Парни и девицы охотно вступали в члены. Тут-то, между прочим, наступало время для развертывания деятельности «опасной» библиотеки.

Заходит какой-нибудь Ванюша и просит книжечку почитать. Предлагаю «О разведении остерзундомского турнепса». Перелистывает.

– А вы из рассказов ничего не имеете?

– Как же, имеем.

И даешь Ванюше Пушкина, Горького.

В следующий раз приноси Ванюша книжки и просит еще.

– Не хотите ли о капусте?

– Да как сказать… А может, не о капусте найдется?

– Есть и не о капусте. Только, знаете, те книжки солнечного света не любят: печать выгорает на страницах.

Ванюша понимает, улыбается и уносит брошюру «Царь-голод» или «Русскую историю» Шитко.

Козлов радостно хохотал по поводу работы вне рамок устава товарищества и с удовольствием потирал свои большие сильные руки. А когда наступили теплые весенние дни, он собрал наиболее активных молодых читателей «в лесок на травку». Поговорил о том, о сем, о Ленских событиях, о государственной думе, о выписке рабочих газет. Собрали небольшой подписной фонд, за счет его купили пополнение для «опасной» библиотечки и выписали несколько экземпляров «Правды».

… Одной организации в селе оказалось мало; значительная часть населения оставалась «дикой». Решили использовать право организации добровольной пожарной дружины. В том деле роль зачинщика сыграл дьячок Федоров: он оказался знатоком-любителем пожарного дела.

«Уставная» деятельность ему пришлась по вкусу. Он получил разрешение начальства, собирал членские взносы, приобрел отличный пожарный инвентарь, мобилизовал средства.

«Вне уставную» – просветительскую деятельность – развернула сельская интеллигенция. У Козлова в школе оказался проекционный фонарь, в Яблоницкой школе – диапозитивы; желание сеять разумное доброе, вечное – у всех, и дело заварилось.

Лекторская группа дружины облюбовывала какую-либо деревню для очередного «просветительного» набега, ставили на салазки фонарь с ящичками картин и шли через тьму и снега.

В деревне быстро «обгоняли» народ; ребятишки оказывались незаменимыми курьерами и вмиг разносили новость: « Будут туманные картины». Собирались и стар и млад. Десятки зрителей с восхищением всматривались в иллюстрации к «Сказке о рыбаке и рыбке» к басням Крылова и песням Кольцова и слушали бесхитростное чтение.

В нашем распоряжении были такие картины по географии, истории и космографии. Картины этого рода распространял все тот же журнал «Вестник знания». Все диапозитивы сопровождались комментариями. Например, давалась иллюстрация к «Русской истории от Гостомысла…»Алексея Толстого, и наши «толмачи» добросовестно рассказывали, как народ «избирал» Романова, что такое «смутное время», правление Екатерины II и т.д.

Противопожарная деятельность лекторской группы дружины пришлась по вкусу деревенской аудитории, и спрос на «дружинников» рос с каждым днем. Весной и летом «волшебный фонарь» заменили любительские спектакли.

Дьячок Федоров с семинарских лет сохранил умение гримировать и кое-как режиссировать. «Артисты «были всегда в избытке. Подготовили пьесу, соорудили подмостки, декорации, раздобыли реквизит и расклеили афиши, в которых сообщалось, что

«Яблоницкая пожарная дружина

в селе Яблоницы

26 мая, на второй день святой Троицы,

в помещении крестьянина Чугунова

дает спектакль.

Представлена будет пьеса Соловьева

«Раздор»

В дивертисменте:

1) 

«Бурлаки» Никитина,

2) 

«Песня о Соколе» Горького,

3) 

«Легенда о Марко» его же.

В антрактах

ГРАММОФОН!»

Публики – полный зал – сарай. Сыграли при грязно желтом свете керосиновых ламп. Успех спектакля был исключительный: зрители никогда не видели в деревне ничего подобного, умоляли продолжать работу и побывать с «Раздором» в окрестных деревнях, обещая оборудовать сцену и зрительный зал «в самом большом сарае». Мы ездили и ставили, ставили и ездили…

Наша сельскохозяйственная и пожарная деятельность привлекла-таки внимание тайной полиции: Живчиков сообщил по начальству о том, что во вверенной ему волости развивается доселе невиданная и весьма подозрительная работа «неблагонадежных элементов». В связи с доносом не замедлил появиться «некто в синем» – уездный жандарм Николаев. Это был человек высокого роста, лысый, одетый в длинную шинель с погонами унтер-офицера. Глаза безразличные, оловянного цвета. Круглая подстриженная борода и рыжие усы украшали лицо этого «ока государева». С приятнейшей улыбкой, обещающей только одни радости, он вошел в волостное правление, раскланялся, уселся на стул и раскрыл объемистый портфель.

По Аркадию Аверченко я уже знал, что улыбающийся жандарм играет с козырями, а серьезно настроенный – без козырей.

– Здравствуйте, молодой человек –с! – начал он так нежно, словно сына встретил после долгой разлуки. – Имею честь представиться: жандармский унтер-офицер Николаев.

Я тоже назвался.

– Как поживаете? Что поделываете?

А улыбка еще приветливее.

– Пишу вот. Почту к отправке готовлю. А живется ничего себе – хорошо.

– Тут вот мне тоже пишут, – он порылся в портфеле и вынул «Дело», – пишут, молодой человек-с! Пи-шут! – подчеркнул он.

Улыбка засияла ярче прежнего. Не убирая ее с лица, он про себя перечитывал «Дело» и, как бы извиняясь за плохую память, продолжал:

– Столько дел у меня, что голова идет кругом. Жизнь, молодой человек, кипит-с! А? Кипит?

– Где как.

– А у вас?

– У нас нет, не кипит.

– Так ли, молодой человек?

– Так.

– Ну, если так, перетакивать не будем. А вот мне все-таки сообщают, что у вас кипит.

– Что же у нас кипит?

– Общества тут разные, чтения, книги. Внутри у меня сделалось холодно.

– Верно, есть товарищество и пожарная дружина, – сказал я, – но ведь они разрешены господином губернатором.

– Не спорю, не спорю. Я чем занимаются они? Хе-хе-хе! Чем, чем они занимаются, юноша?

Казалось, жандарму стало весело от того, что он заметил разницу между дозволенной и недозволенной деятельностью.

– Ну, как чем? – повторил я вопрос. – Хозяйство развивают, пожары тушат.

Жандарм, глядя в «Дело», в тон мне перечислял:

– Лекции читают, картиночки показывают, недозволенные собрания на травке устраивают.

Было ясно, что жандарм подробно осведомлен о подробностях нашей работы.

– Сколько вам лет, молодой человек? – спросил он, как будто некстати.

– Девятнадцать.

– Очень хорошо! – обрадовался жандарм и даже облегченно вздохнул. – Вам еще есть время поправиться, отстав от этих предосудительных дел, ибо о вас тоже много неприятного пишут: газеты социал-демократические получаете, даже пишите в них, господин «Прохожий»…

И он мелко, рассыпчато засмеялся.

– Какой же из меня литератор! – скромно отказался я. – Вот бумаги в конторе пишу.

– Ну и очень хорошо, если не пишите, – согласился жандарм. – Вы занимаете государственный пост. Вам надо быть примером скромного поведения и благонамеренного образа мыслей.

– Конечно, – согласился я и подумал: «Что если он залезет в подполье»

– Хочу я вас попросить о маленьком одолжении, – деловито сказал жандарм, пряча «Дело». – Сделаете?

– Что именно?

– Немногое. Пишите мне, что говорят и что делают ваши товарищи, к чему они вас направляют, куда ездят, с кем у них связи.

– Не буду,– решительно отказался я.

– Ваша прямота и откровенность нравятся мне, – умилялся жандарм. – Другой, поопытнее вас, согласился бы на словах, а на деле бы ничего не сделал. Нравитесь вы мне, нравитесь!

Он схватил мою руку и потряс ее с чувством.

– Хоть и нравлюсь, а писать не буду, – повторил я.

– Отлично! Так я буду к вам заезжать для дружеской беседы.

– И говорить ничего не буду, – резко отказался я.

– Ну, хорошо, хорошо! Я не настаиваю. Только, чур, молчок: никому о нашем разговоре ни слова.

– Подумаю.

– В вашу комнату можно пройти?

«Влопался!» – пронеслось у меня в голове: на столе под тетрадкой браунинг, в подполье «опасная» библиотечка. Как можно беспечнее, я сказал:

– Только у меня не прибрано. А пройти можно.

– Ничего, мы народ не спесивый, – успокоил жандарм и пошел в комнату, оставив свой портфель на столе. Я последовал за ним.

– Вы без икон живете? – с изумлением спросил он, взглянув в красный угол.

Вопрос застал меня врасплох: моя икона уже год назад была сожжена в печке.

– Комната не моя, а служебная. Это совещательная, – сказал я, не подумав.

– Все-таки… Религиозный человек этим не постесняется. Ах, я портфель оставил! – спохватился жандарм и вернулся в контору.

Спрятать браунинг со стола в карман было делом одного мгновения. Жандарм вернулся, перерыл книги на столе, заглянул в ящик стола. Под постель, под подушку.

– Что вы ищите? – невинно спросил я.

– Хлопушку.

– Я не маленький.

– Револьвер у вас есть?

– Был, но я его продал.

– Кому?

– В городе на рынке.

– Так… – разочарованно протянул жандарм. – Ну, как говорится, на нет и суда нет. Все, – закончил он осмотр. – Так подумайте, юноша. Вы вступили на скользкий путь.

– Мне вас трудно понять.

– Как проехать в Устье? – спросил жандарм, словно не слыша моего замечания. Я рассказал. Жандарм надел фуражку, сделал под козырек рукою и отбыл восвояси.

На другой день я рассказал Козлову о визите ищейки. Он задумчиво проговорил:

– Надо быть поосторожнее. А впрочем, пока все идет в границах дозволенного.

Глава VI

ПЕРЕМЕНА КУРСА.

Под влиянием пролетарской печати, научно-популярной и политической литературы и в особенности живой общественной работы писарское звание и должность канцеляриста начало ощущаться мною как унижение человеческого достоинства, больше того, как личное оскорбление.

Сотрудничать с Живчиковым, получать деньги зато, чтобы помогать «чуждой народу власти», как однажды определил Козлов волостной административный аппарат, стало больно и стыдно.

Служить народу так, как служил Козлов и М.Д. Федоров, – вот что казалось мне благородным содержанием трудовой деятельности. Школа, просветительная работа не от случая к случаю, а в определенной системе манили меня. Я принял твердое решение сделаться народным учителем и, не оставляя канцелярской работы, потому что она кормила меня, начал усиленно готовиться к получению звания учителя путем экстерната.

Программа подготовки должна была внести порядок в мои занятия, вместо беспорядочного и случайного самообразовательного чтения. Постепенно я собирал необходимые учебники и методические руководства. В моем шкафу появились учебники, принятые в гимназиях: «История русской словесности» Сиповского, «Курс физики» Краевича, руководства по математике Киселева и пр. Совещательная комната волостного суда превратилась в своеобразную Семинарию. Учительница Храповицкая, старый товарищ по «философскому» кружку, охотно взялась мне помогать: дозировать задания и проверять работу. Составили расписание занятий в течение недели. Оно имело таковой вид:

понедельник – арифметика, ботаника,

вторник – русский язык,

среда – алгебра, потом геометрия,

четверг – физика, зоология,

пятница – русская словесность,

суббота – химия, география,

воскресенье – история.

Ежедневно по четыре часа самостоятельной работы и один час с учительницей – в вечерние часы. Канцелярской работе отдавались лучшие часы дня – с 9 до 4.

Началась напряженная работа. Далеко за полночь в моей комнате горит керосиновая лампа, и я одолеваю страница за страницей школьную премудрость. Иногда, несмотря на самоотверженную помощь моей веселой учительницы, трудности учебной работы мне казались непреодолимыми, и я в отчаянье собрался бросить все и вернуться к чаю за волостным самоваром, но упрямство и сила воли побеждали, и я снова читал, решал, запоминал, писал…

Прошел год. Наступило время сдавать экзамены. Подано заявление в Пятую Петербургскую гимназию. Я допущен… еду… и проваливаюсь на втором экзамене по математике. Пристыженный неудачей, возвращаюсь. И снова год упорного труда. И снова перед экзаменационным столом в Нарвской мужской гимназии. Первый экзамен по русской словесности.

За столом сидят маститые педагоги в форменных мундирах с петлицами и блестящими пуговицами. Перед ними за партами пять человек экзаменующихся. Среди них я. Сомнения и трепет одолевают меня. Рядом сидит уже лысый учитель начальной школы. Бедняга работал «без звания», и его заставили экзаменоваться. Он волнуется, поминутно вытирает лысину носовым платком.

Наконец, от стола экзаменаторов раздается спокойный голос председателя комиссии:

– Василий Дмитриев! Пожалуйте сюда.

Подхожу и останавливаюсь в почтительной позе.

– Расскажите, что вы знаете о романе Пушкина «Евгений Онегин».

Бойко отвечаю: недаром же меня занимал Сиповский два года подряд.

– Скажите, какие современные авторы вам известны.

– Горький, Блок, Куприн, Чираков.

– Кто вам больше нравится?

– Конечно, Горький.

– Что вы читали у Горького?

– Все, что им написано.

– Что вы цените в Горьком?

– Смелость выражения убеждений, яркость и красочность языка, правоту изображения и широкие знания жизни.

– Кто, по-вашему, выше: Пушкин или Горький?

– Горький, – не задумываясь, ответил я.

Преподаватель литературы переглянулся с председателем.

– Вы ошибаетесь: Пушкин и Горький несоизмеримые величины. Первый – Эльбрус, второй – незначительная кочка. Не понимаю, – обращаясь к членам комиссии, продолжил он, – Чем привлекает молодежь автор каких-то надуманных легенд и сочинитель пошленьких рассказов о подонках общества.

Члены комиссии сочувственно закивали лысыми черепами.

– Для меня Горький выше потому, – пояснил я, – что он наш, сегодняшний.

– Хорошо, хорошо, – недовольно остановил педагог, – достаточно.

Первый экзамен был сдан благополучно.

Затем в течение полумесяца я еще семь раз вызывался к столу, давал дважды «пробные» уроки и, наконец, мне вручили свидетельство, где утверждалось, что на основании различных высочайше утвержденных указов и мнений по МНП «означенный Дмитриев удостоен звания учителя начальных училищ».

«На крыльях радости» стремился я в обратный путь. Мне открывалась при помощи этого свидетельства широкое и плодородное поле учительской деятельности, которую оправдывала моя совесть.

По приезде к месту службы Живчиков деликатно спросил:

– Кажется, вы, Василий Григорьевич, в учителя пойдете? Платят-то там хуже, чем у нас.

– Не хлебом единым сыт человек бывает, Василий Кузьмич, – ответил я.

– О да. Конечно!

И Живчиков уткнулся в бумаги. Помолчав, он объявил:

– Вот завтра мы с вами выедем в опись в Коложицы. Там один мужичок недоимку не платит.

О, Живчиков знал, как поздравить меня с получением учительского звания!

На другой день мы поехали описывать имущество недоимщика. Дорога, разумеется, проходила в гробовом молчании: мы ненавидели друг друга без слов.

В Коложицах старшина составил необходимый триумвират из старосты с понятыми и направился к крестьянину Мешкову, за которым хронический неплатеж в 25 р.

Описывается за неимением движимости сенной сарай.

Со времени этой поездки на опись я и Живчиков отравлялись взаимной ненавистью вплоть до моей отставки.

Что делать дальше с моим документом? Я разослал заявления с предложением работы по уездным земским управам Петербургской губернии и стал ждать ответа.

Глава VII

ЛЮБОВЬ.

Знакомство с учительницей Николаевой состоялось вскоре после «отрицания карманного фонарика». Василий Лукич настоял на том, что наши чтения следует начать как можно быстрее. Не знаю, что его побуждало: может быть желание не оставлять ее в сфере влияния попа, которому она была подчинена по должности учительницы, может быть, стремление пополнить кадры общественников, может быть, личные качества Нины Ивановны, оцененные моим товарищем выразительным междометием

«О-о-о!» Как бы то ни было, забрав с собою последние номера газет «большевиков» и «меньшевиков», мы отправились в церковно-приходскую школу, находившуюся неподалеку от церкви и торговли «колониальными товарами» Колесникова, «в центре центра», по словам Василия Лукича.

Школа помещалась в длинном неуклюжем крестьянском доме, непосредственно примыкавшему к жилому помещению хозяев. Придя в класс, заполненный огромными двухскатными партами, мы разыграли перед хозяйкой мальчишескую сцену. Козлов, указывая на меня кивком головы, сказал:

– Это Дмитриев, Василий Григорьевич.

Найдя это представление необыкновенно оригинальным, я повторил его движение и тоже сказал:

– Это Козлов, Василий Лукич.

Улыбаясь, Николаева подала нам руку и мило улыбаясь, проговорила:

– Очень рада, что вы зашли так просто, без церемоний.

Она назвала себя и спросила:

– Где вы хотите беседовать: здесь, в классе, или в моей комнате?

Галантно расшаркавшись, Василий Лукич ответил:

– Там, где будете находиться вы, мы оба будем чувствовать себя великолепно.

И по привычке он весело захохотал.

– Какой вы… Николаева остановилась, подбирая выражение, – сверх галантный.

– Он еще лучше, – снова громким смехом отрекомендовал Козлов, показывая на меня.

Смех некстати решительно портил его. Из многих способов маскировки своих намерений он очень неудачно выбрал смех, очевидно, не замечая невыгодности впечатления, которое он производил на собеседника.

– Пойдемте же в комнату, – предложила Нина Ивановна.

Ее небольшая комнатка отделялась от класса тонкой дощатой перегородкой. Налево от входа стояла узкая девичья кровать, покрытая белым покрывалом, с высоко взбитыми подушками. На спинке кровати висел небольшой образок какого-то святого высокого ранга, судя по головному убору и регалиям. У стены стол с пузатеньким низкорослым никелированным самоваром, чашка с изображением целующихся голубей, картуз с московскими сухарями, один из которых лежал недоеденным на блюдечке, и сахарница с серебряным ободком. Самовар с удовольствием мурлыкал и из отверстия в крышке выделял тонкую струйку пара. В углу у окна пристроилась небольшая черная этажерка с тетрадями, учебниками и книгами. Обстановку дополняли три стула: два венских и один простой столярной работы. Гардероб учительницы скромно разместился на гвоздях, вбитых в стену, и прикрывался простыней.