ЧУЖОЙ

— Нет. Не всегда.

Митя тут же шагнул ближе. В руках у него была тонкая пружинящая палка с привязанной на конце бечёвкой.

— Это удочка. Только рыба с неё сходит. Фёдор говорит, узел плохой. Покажешь, как сделать?

— Я сейчас одной рукой могу.

— Одной и покажи.

Андрей взял бечёвку, попробовал завязать простой узел и с досадой обнаружил, что пальцы плохо слушаются. Митя терпеливо держал другой конец, морщил нос, поправлял палку. Узел получился с третьей попытки.

— Держаться будет? — спросил мальчик.

— Должен. Только бечёвка у тебя гнилая. Менять надо.

Митя уважительно провёл пальцем по узлу, словно Андрей сумел выковать для него железный крючок.

— А у вас в отряде все так умеют?

— Какие ещё узлы! — раздался у двери голос Марфы. — Митя, я тебя куда посылала?

Мальчик вздрогнул.

— За водой.

— Так вода сама придёт, если здесь сидеть будешь?

Он поспешно схватил удочку и юркнул мимо матери. Марфа задержалась у порога.

— Прости. Пристал, поди, со своими расспросами.

— Ничего, — сказал Андрей. — Пусть приходит, если не мешаю.

— Ты сначала выздоровей. Он и здорового человека за день извести может.

Марфа пошла вслед за сыном.

Ближе к вечеру возле окна остановились Фёдор и Дарья. Она держала в руках связку сухих трав, он нёс короткое бревно. Говорили они негромко, и Андрей разобрал не всё.

— Крышу на сушильне до дождей успеть надо, — говорил Фёдор.

— Ты вчера обещал помочь отцу с оградой.

— После обеда приду. Если Тихон опять в лес не потащит.

— Он не со зла.

— Знаю.

Они засмеялись коротко, понимая друг друга с полуслова. Андрей почувствовал невольную зависть. У этих двоих оставались крыша сушильни, ограда, завтрашняя работа. У него за горами оставался отряд, в котором, возможно, уже вычеркнули его из живых. И никто здесь не мог назвать даже направление, в котором следовало искать своих.

Андрей сдвинул ноги к краю лежанки и попробовал сесть. Казалось бы, всего-то несколько шагов до порога. Но пол качнулся, перед глазами потемнело, плечо свело такой болью, что он выругался. Сесть удалось лишь наполовину; обратно лечь самому он уже не мог.

Дверь открылась. На пороге стоял Фёдор.

— Ты куда?

— Ноги проверить.

— Проверил?

— Не твоё дело.

Фёдор поставил бревно у стены, подошёл и придержал его за здоровую руку. Андрей дёрнулся, но удержаться без помощи уже не мог. Вместе они опустились на край лежанки. Несколько мгновений Андрей сидел, тяжело дыша и глядя себе под ноги.

— Ты что, нарочно? — спросил он.

— Что нарочно?

— Сторожишь меня.

Фёдор удивился так искренне, что Андрей почувствовал, как глупо прозвучал вопрос.

— Я сушильню чиню, — сказал Фёдор. — Топор там, бревно. А ты мне опять на руки свалишься, коли дальше полезешь.

— Значит, ты обо мне заботишься?

— Чего доброго, придётся. Второй раз с косогора тащить не хочу.

Андрей усмехнулся, хотя сердиться ещё не перестал. Фёдор помог ему лечь, поправил подушки и ощупал деревянную перекладину у кровати: та рассохлась и шаталась.

— Завтра закреплю, — сказал он.

— Лучше расскажи, где вы находитесь.

— В Тихом Логу. Тебе уже говорили.

— Это я знаю. На карте его нет. Куда отсюда река течёт?

— Вниз.

— Очень смешно.

— Не смеюсь. У неё свои повороты, у людей — свои дороги.

— Далеко до Спасска?

Фёдор задержал руку на перекладине. Ему не хотелось отвечать не потому, что расстояние представляло собой особую тайну. Он понимал: одно дело назвать чужаку город, другое — дать ему цепочку примет, по которым он сложит дорогу к поселению.

— Далеко, — сказал он. — Сейчас для тебя дальше, чем пешком пройдёшь.

— А кто вас заставляет здесь прятаться?

— Никто сейчас не заставляет. Живём. Ты же городских не спрашиваешь, зачем они в городе селятся.

— В городе дороги есть. И люди не боятся разговаривать с чужими.

Фёдор поднял глаза.

— Ты, Андрей, пока ещё не заметил, как с тобой разговаривают?

— Заметил.

— Так что же тебе мало?

На это ответа не было. Фёдор взял бревно, но у двери обернулся:

— Ещё раз без Устиньи поднимешься — она мне голову снимет. Не тебе, мне. Скажет, недоглядел.

— Ты всегда её слушаешь?

— Когда про раны говорит — всегда.

Когда Фёдор ушёл, Андрей долго смотрел на дверь. Тот не выспрашивал ни имён командиров, ни мест стоянок — только не хотел объяснять, как добраться до деревни. Если бы перед Андреем оказался чужой, расспрашивающий о партизанской тропе, он тоже не стал бы показывать дорогу. Понимать это было особенно досадно.

⁂

На восьмой день Еремей пришёл после вечерней молитвы. Андрей сидел, опираясь спиной на подушки: Устинья позволяла ему несколько минут сидеть, если не кружится голова. На одеяле лежал листок, который Марфа дала ему по просьбе из Митиной тетради. Андрей попробовал написать здоровой левой рукой всего два слова — «Лунёв жив», но буквы разъехались, и записка осталась незаконченной. Он не убрал её, когда вошёл старик.

Еремей принёс свою табуретку и поставил возле стены.

— Как плечо?

— Терпимо.

— Устинья говорит, ночью жар был меньше.

— Она лучше знает.

Старик кивнул, будто такой ответ его устраивал. Некоторое время оба молчали. За стеной Марфа раздавала ужин, звякала посуда, Митя просил добавки. Андрей уже привык к этим звукам; теперь без них изба казалась бы пустой.

— Дарья сказала, узнал ты, кто мы, — произнёс Еремей.

— Узнал.

— Что же думаешь?

Андрей не сразу ответил. В газете ему хватило бы нескольких слов: глухая община, держится старых порядков. Но ни одно не объясняло, почему Варвара чинила ему сапог, а Фёдор, сердясь, всё равно подставлял плечо. Он отвёл взгляд от незаконченной записки.

— Думаю, зачем вам так жить, — сказал он.

— Как?

— В лесу, вдали от других. Ни дорог, ни школы настоящей. Всё по старым книгам. Будто страна вокруг не меняется.

Еремей выслушал, не перебивая.

— А у тебя страна меняется? — спросил он.

— Меняется. Мы за это воюем.

— За что именно?

Андрей почувствовал, как к лицу приливает жар — уже не лихорадочный. Объяснять, ради чего он ушёл в лес с оружием, было легче, чем отвечать, отчего эти люди должны верить ему на слово.

— За то, чтоб люди сами распоряжались своей землёй. Чтоб никто больше не жил за счёт чужой спины. Чтоб учиться могли не одни богатые. Вы ведь всё по-своему ведёте и думаете, что остальным тоже так надо.

— Я про остальных не говорил, — заметил Еремей.

— Ну, ваши-то здесь от всего отгородились.

Старик посмотрел в сторону окна.

— Я сюда людей не силой привёл. Самой первой зимой половина могла уйти, если б захотела. Дорога была, хоть плохая. Остались.

— Потому что боялись.

— Боялись, — согласился Еремей. — И работать хотели на своей земле. Ты сам об этом только что говорил.

Андрей помолчал: старик только что повторил его собственные слова.

— Но всё равно ведь вы не признаёте того, что делается, — сказал Андрей.

— Что делается? На нижней реке отряд прошёл — лошадей забрал. Другой прошёл — тоже забрал. А мне корову кормить чем? Ты приходишь и говоришь: новая жизнь. Пусть будет новая. Только не спрашивай, отчего я сначала за детей беспокоюсь.

— Красные не за тем воюют, чтобы коров отбирать.

— Верю, что ты не за тем пошёл. А каждый ли, кто с тобой идёт, так думает?

Андрей вспомнил зимний обход, когда молодой боец отобрал у хозяйки меховые рукавицы: «Всё равно буржуйские». Он тогда одобрил приказ вернуть вещь, но не заметил, что женщина не решалась протянуть руку за своим. Позднее у того же двора собирались взять мешок муки для отряда. Прохор распорядился оставить семье половину, потому что в избе лежал больной ребёнок. Андрей спорил: у людей впереди тоже был голод. Прохор ответил, что голод не исчезает, если переложить его на чужую печь. Тогда Андрей счёл его слишком мягким. Теперь он вспомнил и мешок, и женщину с рукавицами.

— Бывают такие, — признал он нехотя. — Но это не значит, что наше дело плохое.

— Я и не говорил, что плохое. Сам ещё не разобрался. — Еремей немного помолчал. — Мне важнее, что ты делать будешь, когда поправишься.

— Вернусь к отряду. Но до этого мне надо дать знать, что я жив.

Еремей заметил на одеяле листок. Андрей провёл по неровным буквам здоровой рукой.

— Сам написал. Не прошу объяснять, где я. Пусть кто-нибудь передаст своим, как случай выпадет.

— А если человек с этой бумажкой не к твоим попадёт? — спросил Еремей. — Если его самого начнут пытать, откуда взял письмо?

Андрей хотел ответить, что имя его никто не станет разыскивать в такой глуши. Но сам же помнил людей, которых задерживали за чужие записки. Он сложил лист так, чтобы буквы не были видны.

— Значит, и весть передать нельзя?

— Я не сказал «нельзя». Я говорю: сегодня не знаю, как сделать, чтоб за двумя твоими словами не пришло десять человек с винтовками. А чужую жизнь за твою тревогу закладывать не стану.

— Понятно. А о нас что скажешь?

— Если спросят, скажу, что добрые люди помогли.

— Люди добрые, говоришь. Имя деревни назовёшь?

Андрей посмотрел на Еремея. Теперь речь шла не о справедливости и не о вере. Старик спрашивал о том, что Андрей сделает, когда снова сможет держать оружие.

— Вы хотите, чтоб я соврал своим?

— Хочу, чтоб нам после твоего ухода не пришлось бросать дома.

— Но мои товарищи не враги вам.

— Не знаю. Ты их знаешь — я нет. Точно так же, как неделю назад ты нас не знал.

Андрей хотел поручиться за товарищей, за каждого, с кем делил костёр и сухари. Но у отряда мог оказаться новый командир; неизвестно даже, кто пережил перестрелку. За самого себя он поручиться мог, за незнакомых людей — нет.

— Я не собираюсь вести сюда солдат, — сказал он наконец. — Но домой я всё равно пойду.

— Пойдёшь, — ответил Еремей. — Коли сил наберёшься. Мы тебя не покупали этим хлебом.

Эти слова задели Андрея сильнее, чем упрёк. Здесь никто не требовал платы за спасение. Оттого и собственное обещание, сказанное лишь бы отвязались, показалось бы мелким.

Еремей поднялся и переставил табуретку к стене.

— Отдыхай. Завтра Устинья опять придёт. Не спорь с ней, коли жить хочешь.

У двери Андрей окликнул старика:

— А вы сами верите, что нас не найти?

Еремей остановился.

— Если б верил совсем, не ставил бы дозор.

Еремей ушёл, оставив дверь неплотно прикрытой.

Оставшись один, Андрей расправил на коленях листок. «Лунёв жив» — только это он сумел написать левой рукой. Откуда взялась эта жизнь и где она продолжается, он не мог объяснить, не подвергая опасности чужой дом. Он сложил бумагу вчетверо и сунул под подушку. Ночью долго не спал: в окне дрожал огонёк лампады, а за стеной ветер трогал ставни.

Утром Дарья принесла ему хлеб и миску жидкой каши. На ладони у неё уже сняли одну повязку, но тонкая красная полоска оставалась заметна у основания большого пальца. Андрей увидел её и вспомнил, как больно бывает от натёртой верёвкой кожи.

— Это из-за меня? — спросил он.

— Что?

— Рука.

Дарья невольно спрятала ладонь в складке передника.

— От носилок. Заживёт.

— А у тебя ещё работа каждый день. Я бы на твоём месте злился.

— Ты и так за двоих злишься, — ответила она. — Хватит.

Он не сумел удержаться от улыбки. Дарья поставила кашу на лавку, проверила, насколько остыли края миски, и подвинула ближе. Андрей взял ложку здоровой рукой. Есть хотелось сильно, но он двигал ею медленно. С тех пор как прошёл жар, голод возвращался упрямо, с каждым днём всё сильнее. Ломоть хлеба лежал рядом, корка ещё была тёплой.

— Дарья, — сказал он, прежде чем она вышла.

Она остановилась.

— Спасибо.

— За кашу?

— За всё.

Она посмотрела на его руку с ложкой, на пустую чашку, на одеяло, которое всё время сползало с левого плеча. И только после этого ответила:

— Ты сначала ешь. Остальное потом.

Дверь закрылась. Андрей отломил корку и вспомнил, как мальчишкой съел не свой ломоть хлеба, оставленный на лавке у соседей. Он долго ждал, что его пристыдят, а мать сказала: «Коли дали — поблагодари. А коли сам взял — попроси прощения». Теперь он ел не свой хлеб, но и назвать себя непрошеным гостем было бы неправдой.

За окном Фёдор окликнул Митю и велел принести из сарая доски. Мальчик принялся спорить, что доски тяжелее его самого; Фёдор засмеялся и велел носить по одной. Потом застучал топор. Андрей прислушивался к голосам и старался представить, где за огородами кончается долина. Но из окна видел лишь узкую полосу неба да дальний склон.

Он подумал о товарищах. Если кто-нибудь вернулся с просеки, что тот расскажет? Андрей бежал в чащу — это видели. А дальше его след оборвался. В штабе могли записать «пропал», а могли спросить, не ушёл ли он нарочно. Он представил чужую руку с карандашом над своей фамилией и вдруг ощутил почти физическую потребность встать и пойти, хотя бы до порога. Мать тоже ждала письма, не зная, где он.

К обеду пришла Устинья. Снова перевязала плечо, потрогала лоб, заставила его согнуть пальцы правой руки настолько, насколько позволяла боль. Андрей стиснул зубы, но выполнил всё, что она сказала. Старуха одобрительно хмыкнула.

— Ну вот. А боялся, что рука вовсе пропала.

— Не боялся, — ответил он.

— Ещё как. По глазам видела.

Он опустил взгляд. С Устиньей спорить было особенно трудно: Еремей спрашивал, что Андрей сделает потом, а она каждый день видела, на что он способен сейчас.

— Когда я смогу уйти? — спросил он.

— Когда без меня до порога доберёшься, тогда и спросишь ещё раз. Рана у тебя не шитая, сама должна стянуться. Не погуби того, что за эти дни зажило.

— Вы мне дороги не показываете.

— Я врачую, не провожаю. За дорогой к Еремею. Он про тропы больше меня знает, только сейчас и он тебе не поможет.

Устинья ушла, оставив дверь приоткрытой. В сенях пахло свежими щепками: Фёдор чинил расшатанный порог. Андрей слышал тяжёлый стук инструмента, короткие голоса за дверью, а под подушкой пальцами нащупывал сложенный листок. За все эти дни он не сумел передать своим даже двух слов.

Он посмотрел в красный угол. Перед потемневшей иконой дрожал огонёк. В другой день Андрей назвал бы всё это отсталостью и принялся доказывать свою правоту. Теперь он знал, кто ставит лампаду, кто приносит воду, кто чинит его сапог. Но сказать товарищам всю правду о приютивших его людях он пока не решился бы. И скрыть эту правду казалось нечестным.

За дверью Дарья спросила у Фёдора, долго ли ещё будет стучать топор. Тот ответил, что пока порог не перестанет шататься. Она попросила его работать потише: в малой избе больной. Удары сразу сделались реже.

Андрей отодвинул миску. Он вернётся к своим, узнает про Прохора, напишет матери. Но прежде придётся научиться заново одеваться, поднимать руку, проходить от лежанки до двери. Его люди где-то жили без него, с каждым утром всё дальше от дня той перестрелки.

Андрей закрыл глаза и поймал себя на том, что считает удары, как в лесу считал до сотни. Тогда он боялся не дойти до людей. Теперь боялся, что, когда наконец дойдёт до своих, ему не поверят.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НЕ НАШИ ЛЮДИ

На десятое утро Андрей Лунёв добрался до порога.

Это случилось не сразу. Сперва он долго сидел на лежанке, опустив ноги в чужие шерстяные чулки. Пол был прохладный, и ступни, привыкшие за эти дни к одеялу, зябли. Андрей смотрел на дверную щель, на светлую полоску поперёк половиц и прислушивался к тому, как кто-то за стеной точит железо. Там жили обычной жизнью, не считая каждый его вздох. Это сердило и облегчало одновременно.

Под подушкой лежал сложенный вчетверо листок. На нём кривыми буквами было написано: «Лунёв жив». Вчера Андрей ещё раз развернул бумагу и попытался добавить, где находится, но так и не придумал, что можно написать, не выдав чужого убежища. Тогда он перевернул лист чистой стороной вверх и снова спрятал. От одной мысли, что его фамилию уже могли вычеркнуть из списков, хотелось встать и идти, куда глаза глядят. А стоило ногам коснуться пола, тело напоминало, что встать — ещё не значит дойти.

Он ухватился левой рукой за край лежанки. Правую держал прижатой к боку: повязка натягивала кожу под рубахой, и всякое неловкое движение отзывалось глубокой, тяжёлой болью. Андрей поднялся, постоял, пока перестали плыть брёвна стен, потом сделал один шаг. Второй дался легче. На третьем под коленями задрожало, и он остановился, с досадой глядя на свои ноги. В лесу он бредил через горы с простреленным плечом. Теперь не мог пройти и пяти шагов по ровному полу.

— Я ведь сказала, без меня не вставать.

Устинья стояла в дверях, прижимая локтем узел чистого полотна. Андрей не слышал, как она вошла из сеней.

— Я только к порогу.

— А порог куда от тебя убежит?

— Надоело лежать.

— Это я уже слышала. Держись за стену, коли упрямый.

Она поставила узел на лавку, подошла и, не спрашивая разрешения, подхватила его под здоровый локоть. Андрей хотел сказать, что справится сам, но на языке уже вертелись те же слова, которые он повторял всякому, кто оказывался рядом. Он промолчал. Устинья заметила это и тоже ничего не сказала.

До двери они дошли медленно. Андрею казалось, будто он толкает перед собой тяжёлую телегу. На пороге пахнуло сырой землёй, дымом и яблоками, которые сушились на решётке под навесом. Устинья приоткрыла наружную дверь ровно настолько, чтобы он увидел часть двора.

— Дальше сегодня не пойдёшь.

— Как будто я собрался бежать.

— Ты-то собрался. Ноги твои ещё нет.

Во дворе Митя, насупившись, таскал из сарая короткие доски. Возле колоды стояла корова Морошка и, пока мальчик отворачивался, тянула морду к его рукавице, оставленной на ограде. Марфа вынесла таз с бельём, поставила его на скамью и окликнула сына. Митя ответил так невнятно, что мать велела повторить. За низким плетнём кто-то громко спорил о сыром сене. Андрей прислушался: ни одного слова о войне.

— У вас всегда так тихо? — спросил он.

Устинья посмотрела через его плечо на Митю, который уже гнался за собственной рукавицей.

— Это ты тихого ещё не слыхал.

Андрей усмехнулся. Но когда он обернулся к своей лежанке, дверь вдруг оказалась дальше, чем минуту назад. Устинья без разговоров довела его обратно. Он лёг и долго дышал с закрытыми глазами. Снаружи слышались привычные голоса, а сердце билось так сильно, будто он успел обежать весь двор.

Позже пришёл Еремей. Не для расспросов: принёс узкую деревянную палку, гладко обструганную, с петлёй у верхнего конца. Палку он поставил у лежанки.

— Фёдор сделал. Когда Устинья разрешит, с ней по двору походишь. Одной рукой придерживаться удобно.

— Благодарю, — сказал Андрей. — Я недолго ещё здесь задержусь.

— Про то с Устиньей договаривайся. Я у неё больных не отнимаю.

Еремей уже направился к двери, когда Андрей спросил:

— А если я встану, вы мне дорогу покажете?

Старик остановился, но не обернулся сразу.

— Сначала научись стоять, не бледнея. Про дорогу после поговорим.

Ни обещания, ни отказа. Андрей проводил его взглядом и снова нащупал под подушкой записку. Он не собирался привыкать к этой избе. Только деревня, кажется, уже привыкала к нему.

⁂

За два дня Андрей изучил двор лучше, чем собственное новое тело. Он знал, в какое время Марфа выносит хлеб из печи, когда Митя возвращается с речки и в котором часу Фёдор проходит мимо окна с топором на плече. Иногда удавалось сидеть на пороге, укутавшись в старую безрукавку. Если голова начинала кружиться, Дарья велела возвращаться. Он сердился на её спокойную настойчивость, но всё чаще исполнял сказанное с первого раза.

В первое утро на крыльце ему показалось, что деревня совсем мала. Девять дворов, несколько амбаров, огороды, тёмная полоса леса над крышами. Потом он начал различать то, что из окна сливалось в одно: чьи-то аккуратно огороженные гряды, кособокую баню с крышей из дранки, сушильню на высоких подпорках, мостки через речку, за которыми начиналась тропа к покосам. Ни повозочной дороги, ни открытого просвета между горами не было видно. Даже солнце появлялось над селением не сразу: сперва золотило вершины, потом спускалось по склонам, и только после этого освещало дворы.

— Девять домов, — произнёс Андрей однажды. — А будто у вас каждый за своим забором целое хозяйство держит.

Марфа, услышав его, опустила на скамью корзину с бельём.

— А как же. Зимой забор не накормит. Надо в каждом дворе и зерно, и картошку, и дрова считать.

— Почему вместе не работаете?

— Вместе и работаем, где надо. Сенокос сообща убирали, мост чинили. Но если у Павла куры в огород полезут, он сам за ними и побежит. Ты хочешь, чтоб вся деревня его кур стерегла?

Андрей спросил не из насмешки. Ему хотелось понять, как живут без сельсовета и продовольственного комитета. Марфа же говорила о курах так серьёзно, что продолжить разговор о власти было трудно.

— А кто решает, сколько кому земли?

— Землю здесь поначалу расчищали сами. Кому какая полоска досталась, межой отметили. Еремей за тем смотрел, чтоб никто другого не теснил. А когда не сходятся, собираются дворами.

— И все слушают Еремея?

Марфа усмехнулась без веселья.

— Послушал бы ты иной раз, как его слушают.

Марфа подняла корзину и ушла. Андрей остался на пороге. Он ожидал от этой деревни строгого послушания, а услышал, что даже самого Еремея не всегда слушают.

После полудня пришла Дарья. У неё на руке осталась лишь тонкая розовая полоска от натёртого ремня. В первый раз Андрей не спросил, болит ли. Он понял, что она устала от его извинений.

— Хочешь посмотреть на деревню? — спросила она.

Он поднял голову слишком быстро.

— Покажешь?

— До колодца и обратно. Устинья разрешила. Только без гонки, а то опять всех перепугаешь.

— Я не ребёнок.

— Тогда и не спорь, как Митя.

Она подала ему палку и подождала, пока он сам опустит ноги на землю. Андрей взял опору левой рукой, выпрямился. Дверь малой избы осталась за спиной, и от этого простого обстоятельства он почувствовал себя свободнее, чем должен был. Ветер прошёл по лицу; где-то над огородами закричала сойка. Дальше колодца они не пошли, но этот путь запомнился ему лучше всех троп, по которым он бродил в беспамятстве.

У соседнего двора старик обтёсывал тонкую доску. Седые волосы у него торчали из-под шапки, стружка падала к ногам ровными завитками. Завидев Дарью, он кивнул, потом оглядел Андрея от повязки до чужих чулок.

— Этот, значит, наш лесной находыш?

— Андрей Лунёв, — ответила Дарья. — А это Семён. У него руки золотые, только сам про то не скажет.

— Пускай у меня руки деревянные, — проворчал старик. — Золото в земле лежит, толку от него здесь мало. Ты, парень, плотничал когда?

— В мастерской работал. Больше по железу.

— Вот и не трогай пока мои доски. Я их и сам испорчу, коли захочу.

Он снова взялся за рубанок. Андрей заметил, что доска у него сложная: одна кромка чуть повело от сырости, но старик выравнивал её неторопливо, снимая с дерева почти прозрачную стружку. Тут не было ни показного мастерства, ни желания удивить. Человек делал работу, которую умел лучше всего. Андрей вдруг вспомнил запах кузнечной мастерской под Спасском, тиски у окна и тихое постукивание напильника по шляпке заклёпки. От этого воспоминания боль в плече стала особенно досадной.

У колодца Дарья велела остановиться. Андрей, опираясь на палку, смотрел на селение и искал глазами что-нибудь похожее на выход. За огородами тропы расползались между кустами, потом исчезали под деревьями. Дальний склон казался сплошной стеной. Он попробовал запомнить, откуда дует ветер и куда уходит речка, но холмы ломали направление, а вода, скрытая ивняком, поворачивала прежде, чем её можно было проследить.

— Не ищи, — сказала Дарья.

— Чего?

— Дорогу. Ты всё время в одну сторону смотришь.

— Ты тоже смотрела бы, если бы не знала, где дом.

Она смягчилась.

— Наверное. Только я дальше нижней реки не бывала. Мне и без того иной раз хочется узнать, что за сопкой.

Андрей удивился.

— Так уйди, посмотри.

— И корову пусть Митя доит? А мать в одиночку с печью справляется? — Дарья сказала это с улыбкой, но потом добавила: — Не всякая дорога начинается, когда захотелось.

Андрей промолчал. Ему никогда не приходило в голову, что человек может мечтать о дороге и всё-таки оставаться дома по собственному решению.

⁂

Вечером Андрей услышал с улицы громкие голоса. Обычно, когда жители собирались у дома Еремея, разговор до малой избы доходил ровным гулом. На этот раз кто-то кричал так, что Марфа в сенях остановилась с охапкой дров.