ЧУЖОЙ

Он открыл глаза.

Над ним был потолок из потемневших брёвен. Между двумя венцами торчала полоска пакли. Чуть дальше, в углу, мерцал огонёк перед иконой. Андрей зажмурился, снова посмотрел. Потолок не исчез. У окна стояла женщина в тёмном платке и размешивала что-то в чашке. В комнате пахло хлебом, печной золой, прогретым деревом и ещё чем-то горьким, лекарственным.

Он попытался пошевелить правой рукой. Боль так резко прошила плечо, что Андрей выдохнул сквозь зубы. Женщина обернулась.

— Проснулся? — спросила она, подходя. — Не ворочайся. Рука перевязана.

Он хотел спросить, где находится, но вместо голоса вышел сухой хрип. Женщина поднесла к его губам ложку с водой.

— Потихоньку. Не жадничай.

Вода коснулась языка. Андрею почудилось, что он никогда прежде не пил ничего вкуснее. Он потянулся за второй ложкой, за третьей, но женщина отняла чашку.

— Пока довольно. Горло к воде привыкнуть должно.

— Где… — выговорил он.

— В избе. В тепле. Этого тебе на сегодня хватит.

Это была худощавая женщина с крепкими руками. Рядом с ней на лавке стояли глиняный кувшин, коробка с сухими травами и отдельная, чисто выскобленная ложка.

— Кто вы? — спросил он, собравшись с силами.

— Устиньей зовут. А ты кто будешь?

Он задержал ответ. Имя назвать нетрудно; трудно понять, кому и зачем оно нужно. Если он у белых, тем нужен будет не только ответ на этот вопрос. От него потребуют отряд, связных, переправы. Если у местных, неизвестно, на чьей они стороне.

— Андрей, — сказал он наконец.

— Как ещё?

— Лунёв.

— Вот и познакомились, Андрей Лунёв. А теперь лежи. Вставая, всё себе испортишь.

Он посмотрел на дверь. За ней никто не стоял, оружия на стенах не было. Лишь возле притолоки висела грубая мужская шапка, чужая, непривычного покроя. Трудно было поверить, что его занесли сюда белые: тогда ему прежде всего связали бы руки. Но если дом принадлежит красным, почему женщина не спрашивает, из какого он подразделения?

— Кто меня привёз?

— Не привёз. Принесли.

— Кто?

— Наши люди. Нашли в лесу.

— Где в лесу?

— А тебе сейчас для чего?

Андрей замолчал. Он и впрямь не знал, для чего. Только от невозможности представить место, где очнулся, становилось тревожно. Мир, который ещё вчера казался безграничной тайгой, вдруг уменьшился до комнаты с закрытым окном, за которой шла неизвестная жизнь.

Дверь открылась. На пороге показалась девушка с ведром тёплой воды. Волосы её были убраны под платок, на обеих ладонях виднелись узкие белые повязки. Увидев открытые глаза больного, она остановилась так резко, что вода качнулась в ведре.

— Устинья…

— Вижу, — сказала женщина. — Проснулся. И уже всё выспрашивает.

Девушка осторожно поставила ведро. Она смотрела на Андрея без улыбки, но с таким вниманием, будто боялась пропустить перемену в его лице.

— Как себя чувствуешь?

— Живой, — ответил он. Хотел произнести это насмешливо, но вышло жалко.

— Это хорошо.

Она сказала просто, без привычного для госпиталей бодрого «поправишься, товарищ». Андрей вдруг понял, что она не знает, обрадует ли его такое слово. И спросил:

— Ты меня видела раньше?

— В лесу. Когда нашли.

— Значит, вы…

— Втроём были, — сказала она. — Фёдор, Варвара и я.

Он попытался приподнять голову, посмотреть ей в лицо яснее. Девушка поспешно подложила ему свёрнутое полотенце.

— Не надо. У тебя рана.

— А как зовут тебя?

— Дарья.

— Значит, Дарья… — повторил он и осёкся. «Спасибо» показалось слишком коротким словом для того, о чём она рассказала; другое не пришло.

— Потом расскажешь, — сказала она, словно поняла его замешательство. — Сейчас Устинья сердиться будет.

— И правильно, — отозвалась лекарка. — Идите оба со своими разговорами спать. Один в постель, другая хоть на лавку приляг.

Андрей хотел возразить, что в постели лежит не по своей воле. Но веки тяжелели, и голоса у печи уже звучали будто из другого помещения. Прежде чем уснуть, он ещё раз посмотрел на икону. Лик на потемневшей доске был строгим, почти неразличимым в колеблющемся свете. Андрей подумал, что мать держала образ в красном углу и после того, как он смеялся над её молитвами. Эта мысль почему-то рассердила его. Он отвернулся к стене и снова заснул.

⁂

Тихон и Фёдор осматривали дальний подход, когда солнце уже опустилось за гребень. Чужих следов не нашли. На сосне возле ручья, где некогда охотники делали поворот, Тихон состругал старую заросшую засечку. Нож задел кору глубже, чем нужно; брату он ничего не сказал. На сыром склоне под ногами хрустела галька.

— Ему повезло, что за грибами пошли, — сказал Тихон.

— Повезло, — согласился Фёдор.

— А нам?

Фёдор не сразу ответил. Вверху над лесом прошла кедровка, уронив пустую шишку на склон.

— Я его там видел. Ты — нет.

— Это что же значит? Я бы не поднял?

— Не знаю. И не хочу знать.

Тихон с силой отвёл ногой мокрую ветку. За минувшие сутки он перебрал все доводы и почти каждый раз приходил к одному: Фёдор не мог пройти мимо умирающего. Сам он, может, тоже не смог бы. Но почему именно за этой горой, куда столько лет уходили от чужого глаза, должен был оказаться человек с красной звездой?

— Я когда-то тоже приводил чужого, — сказал он вдруг.

Фёдор остановился. Об этом брат прежде не рассказывал.

— В старом селении. Тебе лет двенадцать было. Пришёл человек: лошадь сбилась, просил накормить да указать брод. Отец дал ему хлеба, на ночь пустил. На другой день появились другие — с бумагой, со списком дворов. Списка мы прежде не видели, а они каждый двор знали. Дядьку тогда увели.

— Это тот, что кузню держал?

— Он. Может, тот путник и ни при чём был. Вот что самое худое: знать нельзя.

Они стояли на тропе, не глядя друг на друга. Фёдор помнил дядю смутно: запах угля и мокрой кожи, сильные руки, которые поднимали его, мальчишку, к конской морде. Он помнил и то, как после исчезновения кузнеца женщины перед сном проверяли дверные засовы. Но между тем человеком и Андреем не было ничего общего, кроме неизвестности.

— Тебе кажется, будто я не думаю о деревне, — произнёс Фёдор.

— А ты думаешь?

— Каждую минуту.

— Так зачем же понёс?

Фёдор присел, вытащил из мокрого мха обломок ветки, покрутил в пальцах.

— Когда мы его на волокушу перекладывали, он закашлялся. На миг глаза открыл. И я подумал: живой ещё. Не знаю, что тебе на это сказать.

Тихон вздохнул, не сердито, а устало.

— Да и мне нечего, — признался он. — Только дозор не снимай. Пока не узнаем, чей он и кого знает.

— Не снимем.

Они пошли дальше. На обратной дороге Тихон первым заметил свежий обвал земли у ручья и предложил обойти косогор сверху. Фёдор кивнул. Спорить они умели и без того, чтобы переставать слушать друг друга.

⁂

К исходу третьего дня Андрей узнал, что почти всё время провёл без сознания — если не считать короткого пробуждения, которое сам помнил плохо. Температура то спадала, то снова поднималась. Устинья меняла повязку и позволяла понемногу пить. Дарья появлялась утром и вечером, иногда с тазом, иногда с чистой рубахой, иногда просто потому, что Марфа посылала принести дрова. Приходила она не одна: мать следила, чтобы девичья забота о незнакомом мужчине не стала поводом для деревенских разговоров.

За это время Андрей начал различать звуки за стеной. Утром петухи кричали нестройно, как пьяные спорщики. После них стучала деревянная колотушка у колодца, слышался гул голосов, потом почти всё стихало: люди расходились по хозяйству. Днём по двору проходили дети, ссорились из-за палки или бегали наперегонки. Вечером глухо бухало полено, сброшенное у сарая, и женщина с тонким голосом звала какую-то Настю домой.

Ни команд, ни строевого шага, ни ругани караульного Андрей не слышал. Это успокаивало, хотя в госпитале его бы такое спокойствие встревожило: там за больными постоянно следили бойцы, кто-нибудь обязательно разговаривал о войне. Здесь же говорили о капусте, намокшем сене, о корове, которая не давала себя доить. Мир будто не замечал, что в лесах идут бои.

Однажды, когда Устинья вышла за водой, Андрей потянулся к окну, стараясь увидеть больше, чем угол сарая и плетень. За оградой прошла босоногая девочка с полным подолом мелких яблок. Заметив его лицо за стеклом, она остановилась, показала язык и тут же убежала. Андрей невольно улыбнулся, потянулся вслед за ней взглядом и задел больным плечом край подушки.

— Ты что это делаешь? — спросила Устинья, вернувшись.

— Смотрю.

— Смотреть можно и лёжа. Для того глаза и дадены.

Она задвинула ставню ровно настолько, чтобы солнечный свет не бил ему прямо в лицо. Андрей заметил, что на полке у двери стоят две чашки: большая глиняная с выщербленным краем и маленькая деревянная. Воду ему подавали только в деревянной.

— Моя? — спросил он, указав на неё.

— Твоя. Пока здесь лежишь.

— Почему отдельная?

Устинья посмотрела так, будто он спросил, отчего на улице осень.

— Для больного так удобнее. Никто не перепутает, сколько выпил. Да и у нас свой обычай.

Что за обычай, она не объяснила. Андрей не стал настаивать, но отметил про себя: отдельная посуда, старые иконы, молитвы по утрам. Возможно, монастырь? Нет, вокруг слишком много детей и женских голосов. Скит? Прохор говорил о глухих деревнях, куда люди ушли прятаться от начальства. Неужели одна из них?

К обеду пришла Варвара, та самая пожилая женщина, чьё имя он уже слышал. Она принесла небольшой горшок картофельного супа и хлеб, завернутый в чистое полотно. Устинья проверила, не слишком ли горячее, и велела подождать. Варвара тем временем уселась у порога и разглядывала раненого без всякой неловкости.

— Ну, нашёлся, — сказала она.

— Кто?

— Ты. Вроде уже возвращаешься к людям.

— Мне сказали, вы меня несли.

— И я несла. Только бестолковый ты мужик: такую тяжесть на чужих плечах устроил.

Она говорила грубовато, но глаза у неё были добрые и усталые. Андрей попытался поблагодарить.

— Знаешь, чем отблагодаришь? — перебила Варвара. — Поправишься, а потом ступай тихо. Никого сюда не води.

Он перестал улыбаться.

— Я никого не собираюсь водить.

— Вот и хорошо.

— Вы мне не верите?

— Я тебя первый раз в лесу увидела. Чего ж сразу верить? — Варвара поднялась. — Ты хлеб-то ешь, пока тёплый.

Оставшись один, Андрей смотрел на отломленный край ломтя. Варвара не притворялась ласковой: она спасла его и одновременно желала, чтобы он поскорее ушёл. Ему было неприятно слышать это, но возразить нечем. Он и сам прежде приглядывался к незнакомцам — по шинели, по речи, по тому, как они держатся у чужого порога. Теперь приглядывались к нему.

⁂

Еремей пришёл на четвёртый день после того, как Андрея принесли в поселение. До этого он заглядывал дважды, но раненый или спал, или не мог связать двух слов. Теперь Устинья позволила разговор — недолгий, без крика и без лишних расспросов. Старик вошёл вместе с Фёдором, закрыл за собой дверь и остановился перед иконой. Андрей заметил, что оба перекрестились не так, как привыкла делать его мать: два пальца были соединены иначе, движения шли неторопливо и уверенно.

Еремей был крупным стариком с длинной седой бородой и прямой спиной. На его руках виднелись старые рубцы, такие бывают у людей, всю жизнь державших топор. Когда он сел напротив лежанки, Андрей неожиданно почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали отвечать за провинность. Это раздражало. Он собрался, вытянул здоровую руку поверх одеяла и посмотрел старику в глаза.

— Ну, здоров будь, — сказал Еремей. — Вернее, поправляйся. Нам сказали, Андрей Лунёв тебя зовут.

— Так и есть.

— Сколько лет?

— Двадцать один.

— Родом откуда?

— Под Спасском жил.

— Давно с отрядом?

Андрей перевёл взгляд на Фёдора. Тот стоял у двери, прислонившись к притолоке, и разглядывал ссадину на собственном большом пальце. С виду не сторожил, однако от двери не отходил.

— А вам зачем знать? — спросил Андрей.

— Ты в наш дом попал с раной от пули. Мы теперь спрашиваем не от праздного любопытства. Может, тебя ищут. Может, за тобой и другие идут.

— Не идут. Я один.

— Откуда знаешь?

— Отбился после перестрелки. Их было… — Он поправился: — Нас было семеро. На просеке попали под огонь. Кто остался, не знаю.

Он хотел сказать, что Прохора застрелили первым, но слова застряли. Перед глазами возникла спина старого партизана, который так и не успел обернуться. Невольно Андрей сжал край одеяла.

Еремей заметил это и не стал расспрашивать о погибших.

— Кого встретили?

— Белых. По голосам и по форме понял. Не успели толком рассмотреть.

— Так ты партизан?

— Да. С красными воюю.

— Я вижу, на чьей стороне. — Старик коротко взглянул на фуражку со звездой, лежавшую на лавке. — Зачем здесь оказался, не знаешь?

— Я ж сказал: заблудился. Два дня, может, три по лесу шёл.

— А дорогу, по которой тебя принесли, помнишь?

— Если б помнил, не спрашивал бы, где нахожусь.

Последний ответ вышел сердитее, чем Андрей хотел. Еремей не обиделся. Он помолчал, потёр колено ладонью.

— Это хорошо, что не помнишь, — сказал он наконец.

Андрей повернулся к нему всем корпусом, забыв о боли.

— В каком смысле хорошо?

— В таком, что мы здесь не каждому показываемся.

— Вы меня боитесь?

— Тебя одного — нет. А кого ты знаешь, кого к себе поведёшь, коли уйдёшь, — того не знаем.

— Я не доносчик.

— Я и не называл.

Еремей не повысил голоса. Андрей ждал упрёка, обвинения, чего-нибудь, с чем удобно было бы спорить. Вместо этого старик просто не доверял ему. И Андрей не находил слов, которые должны были изменить такое недоверие.

— Меня домой надо, — сказал он.

— Домой? — переспросил старик.

— К своим. В отряд. — Андрей попробовал приподняться и сразу опустился обратно. — Они ведь не знают, что со мной. Прохор остался на просеке, других я потерял. Один вернётся и скажет, что я убит; другой подумает, что ушёл от боя. Потом доказывай, где был.

— Сначала выживи, — сказал Еремей. — До нижней реки здоровому ходу немало.

— Я не прошу меня нести. Бумагу бы да карандаш. Пусть кто-нибудь передаст, что Лунёв жив.

— Кому передаст? — спросил Еремей. — Ты сам не знаешь, где твой отряд. А незнакомого человека с такой вестью всякий вооружённый остановит и спросит, откуда её взяли. Не нагадывай на чужую голову.

— Я здесь, выходит, под стражей?

Фёдор отлепился от двери.

— Под стражей тебя не поят с ложки и рубаху чистую не ищут, — сказал он, прежде чем Еремей успел ответить.

— Я не тебя спрашивал.

— И я не к тебе в гости напрашивался, — отозвался Фёдор. — Это я тебя из лесу вытащил. Хоть бы раз послушал, когда говорят не вставать.

Андрей вскинул голову. Из лесу вытащил? Значит, перед ним тот самый человек, о котором рассказывала Дарья. Он посмотрел на широкие руки Фёдора, на вытертые до белизны костяшки пальцев, на небольшой разрыв рубахи у плеча. Почему-то эти признаки вчерашнего труда заставили его опустить глаза.

— Не знал, — сказал он негромко.

— Теперь знаешь.

Еремей поднял руку, прекращая разговор.

— Пленником тебя не держим, — сказал Еремей. — Поправишься — будешь решать, куда идти. Но у нас заведено: в чужие дворы без спроса не ходят, оружия без надобности не берут и про дорогу к селению посторонним не рассказывают. Это не ради власти над тобой. Здесь девять дворов. Что одному сходит с рук, за то другим отвечать придётся.

Андрей собирался сказать, что красные воюют не с крестьянами. Но подумал о незнакомом посыльном, которого по его просьбе могут перехватить у реки. Он не мог назвать даже место, где искать товарищей. Впервые собственная просьба показалась ему не такой простой.

— Я в лесу никого искать не собирался, — сказал он наконец. — И к вам не просился.

— Это мы уже поняли. — Еремей поднялся. — Устинья говорит, жар отпускает. Держись за это. О другом после поговорим.

У двери Фёдор задержался и оглянулся. Андрей думал, что тот потребует благодарности или скажет ещё что-нибудь колкое. Но молодой мужчина спросил только:

— Рука как?

— Болит.

— Плохо бы было, коли вовсе не болела, — сказал Фёдор. — Значит, чувствует.

Он вышел вслед за Еремеем. Андрей остался один. Разговор ничего не объяснил о том, где он находится и как вернуться. Зато выяснилось другое: человек, который мог оставить его на поляне, сам ходил теперь у его постели и беспокоился о ране. Это было труднее уложить в голове, чем любую тайную деревню.

К вечеру температура снова поднялась. Андрею снилось, что Еремей ведёт его через просеку, а Прохор стоит у дерева с перевязанным плечом и не пускает дальше. Он проснулся с испариной на лбу и услышал голос Дарьи:

— Тише. Это сон.

— Он там остался, — сказал Андрей.

— Кто?

— Прохор. Нас было семеро, а я один…

Он зажмурился. Дарья не стала расспрашивать, только сменила влажное полотенце под его головой. Андрей хотел спросить, отчего она не боится человека, которого её отец так осторожно расспрашивал. Но жар снова поднялся, и слова остались невысказанными.

⁂

Когда жар наконец начал отступать, Андрей заметил, что у него появился распорядок. Устинья приходила с рассветом, Дарья ближе к обеду, Варвара — когда находила повод, не требующий особого приглашения. Один раз принесла нитки и латала у окна грубую мужскую рубаху, другой уселась перебирать сушёную рябину, третий пришла лишь за тем, чтобы сказать, что его сапог совсем плох и, если он надеется в нём куда-нибудь идти, придётся искать новую подошву.

— Я сам починю, — сказал Андрей.

— Сам, сам. Сначала ложку в руке держать научись.

— Я в мастерской работал. Не только сапоги чинил.

— Вот как? А я думала, у вас только из ружей палить умеют.

Он хотел обидеться, но Варвара прищурилась так хитро, что спорить не получилось. Она достала из кармана кусок толстой кожи, обмерила им его сапог и убрала обратно.

— Не выбрасывай обувку. Мужики потом разглядят.

Андрей посмотрел на сапог у стены. Даже его чинить придётся не самому.

С Дарьей разговаривать было легче, хотя она тоже не терпела его упрямства. Однажды он попробовал самостоятельно повернуться на правый бок, чтобы встать с лежанки. Она заметила свежую кровь на повязке и рассердилась.

— Ты зачем это сделал?

— Надоело лежать.

— Оттого рана быстрее не зарастёт.

— Я и так тут пятый день, как колода.

— Шестой, — поправила Дарья. — И колода, между прочим, не спорит, когда ей помогают.

Он засмеялся, тут же поморщился от боли и с досадой отвернулся.

— Не смейся, раз больно, — сказала она, но на губах у неё мелькнула улыбка.

С Дарьей было легче молчать. Она приносила воду, складывала полотенца, выносила золу и не требовала, чтобы он непременно благодарил её за каждую мелочь. Только когда Андрей принимался делать вид, будто уже здоров, она сразу переставала с ним церемониться. Ему это нравилось меньше, чем её молчание, но помогало больше.

Однажды он заметил на подоконнике книгу в тёмном переплёте. Дарья положила её туда, когда пришла менять воду, и, занявшись повязкой, забыла забрать.

— Твоя? — спросил он.

— Моя.

— Читать умеешь?

Она подняла на него глаза.

— А что, это удивительно?

— Нет. Я не то хотел сказать.

— У нас многие читают. Отец учил, потом Варвара с Устиньей. Ты умеешь?

— Умею. По газетам больше, по листовкам.

Дарья осторожно повернула книгу корешком к нему. На старой обложке почти стёрлись буквы.

— Это не для забавы, — сказала она. — Псалтирь. От сырости листы повело, я выпрямляла.

Андрей посмотрел на сложные строки, на затейливые красные буквицы, не похожие на ровный газетный набор. Так читала мать в детстве, только у них книга была поменьше, без красивого переплёта. Он привык считать подобные вещи знаком прошлого, которому предстоит уступить дорогу новой жизни. Но Дарья бережно провела пальцем по углу страницы так, как он сам погладил бы письмо товарища.

— Ты всё это понимаешь? — спросил он.

— Не всё. А ты все свои газеты понимаешь?

Вопрос рассмешил его против воли.

— В газетах по-русски пишут.

— Здесь тоже не на китайском. Просто слова старые. Отец объясняет, если спросить.

Она закрыла книгу, подула на обрез, чтобы смахнуть крошку сухой бумаги, и собралась уходить. Андрей задержал её:

— А кто ваш отец? То есть я знаю, что Еремей. Но он вам за старосту или за священника?

Дарья остановилась.

— Священника у нас нет.

— Тогда кто молитву ведёт?

— Отец. Он наставник. А общие дела вместе решают, хоть к нему чаще и прислушиваются.

— Почему нет священника?

Она посмотрела на него внимательнее. До сих пор его вопросы касались раны, еды, дороги. Теперь он впервые спрашивал не о себе.

— Мы старой веры, — сказала она. — Наши дедушки и прадедушки так молились. И нам велели.

Андрей почувствовал, как внутри что-то насторожилось.

— Староверы?

— Да. Кто как зовёт.

Он услышал это слово так отчётливо, будто кто-то произнёс его над ухом в пустом классе. Староверы. Из газет, из разговоров на партийных собраниях, из ругани попутчиков он знал о них немало — или думал, что знает. Упрямые, отсталые, бегут от школ, прячут богатства, за белых держатся, потому что боятся новой власти. Теперь эти люди окружали его изо дня в день, мыли кровавые повязки и приносили хлеб. Он посмотрел на Дарью, но не нашёл в её лице ни злобы, ни тайного расчёта. Она ждала ответа так спокойно, словно сказала, что они выращивают рожь.

— А вы, значит, от всего нового сторонитесь? — спросил он.

— От какого нового?

— От той жизни, что теперь в стране начинается.

— Слыхали мы, — сказала она. — Только к нам новизна больше с винтовками приходит. А с чем хорошим, не всякий доходит.

Это было сказано без насмешки. Андрей хотел возразить — не винтовки одни у красных, есть школы, земля, работа, право не кланяться хозяевам. Но Дарья продолжила:

— Ты не сердись. Я ведь сама дальше нижней реки не бывала. Может, там и правда всё по-другому. Расскажешь, когда лучше станет.

Дарья взяла книгу и вышла.

⁂

После разговора с Дарьей Андрей стал замечать молитвы в начале каждого дела. Устинья крестилась перед работой у лежанки, Варвара шептала слова над хлебом. Даже Фёдор, занося дрова, задерживал взгляд на иконах.

Сам Андрей в детстве ходил с матерью в церковь. Помнил тяжёлый запах воска, тесноту у дверей, бороду старого священника, который раздражался, если мальчишки начинали шептаться. Позднее, когда отец умер и мать осталась одна с двумя худыми коровами, Андрей всё реже понимал, зачем ей молиться. Вспоминал, как за недоимку приходили люди от волостного начальства и уводили последнюю корову, а мать после их ухода становилась перед образами на колени. Ему тогда хотелось не молиться, а бежать за конвоем и схватить кого-нибудь за ворот. Он уже с малолетства знал вкус бессилия.

Когда в городе появились люди, говорившие, что больше никто не станет отнимать чужой труд, Андрей слушал их так, будто наконец услышал ответ на свои детские вопросы. Они спорили резко, горячо, нередко сами не знали, как устроить обещанную жизнь. Но они хотя бы говорили о том, что мир можно изменить собственными руками, а не терпеть, пока тебе не велят быть покорным. Андрей поверил — не потому, что кто-то приказал, а потому, что очень хотел, чтобы мать больше никогда не стояла беспомощно у двери хлева.

Теперь над его постелью висели иконы. Под ними молодая девушка без жалоб стирала испачканное им полотно, а пожилая женщина отмеряла воду, чтобы он не захлебнулся. На дворе смеялись дети. Если он начнёт объяснять этим людям, что их вера есть пережиток старого мира, что они ответят? Попросят вернуть хлеб, которым кормили его неделю? Нет, Андрей почему-то был уверен, что не попросят. Оттого становилось только труднее.

В тот день к нему впервые впустили Митю. Мальчик пробрался в малую избу не через дверь с улицы, а из общих сеней, где Марфа оставляла ведра. Он остановился на пороге, выставив вперёд тонкие, загорелые колени.

— А ты правда солдат?

Андрей приподнялся на локте здоровой руки.

— Партизан.

— Это как солдат, только без начальника?

— Смотря какой отряд. У нас начальник есть.

— А винтовка где?

— Потерял.

Митя разочарованно засопел.

— А стрелять умеешь?

— Умею. Ты зачем пришёл, спрашивать или пугаться?

— Я не боюсь. Тихон сказал, к тебе без взрослых не ходить. А мне интересно.

— Раз сказал, слушайся.

— Ты сам-то всегда слушался?

Андрей усмехнулся, потом вспомнил, что его спрашивает ребёнок, и ответил: